#56 (2/2)

Не фото. Ошибка. Всего лишь послание на открытке, написанное от руки.

Фраза, которая по идее, должна испугать меня и заставить впасть прямо здесь и сейчас в шок и трепет, но вызывает лишь короткий смешок.

Однажды я вырежу твоё чёрное сердце.

Послание, написанное кровью. Попытка зрелищности, попытка эмоционального давления.

Кронберг, отирающийся поблизости, смотрит без особого интереса на открытку, которую держу в руках. Его бледное лицо невозмутимо и лишено каких-либо эмоций. Он, словно кукла, которой совершенно похуй на всё, что вокруг происходит. Он хочет только одного, чтобы мы поскорее съебались из этого города, и тогда в Спрингфилде всё снова станет замечательно. Солнце начнёт светить ярче, трава станет зеленее, небо — голубее, а воздух — чище.

— Что это? — спрашивает, пряча ладони в карманы.

— Послание от старых друзей. Никогда не забывают о моём дне рождения, вот и сейчас решили поздравить. Правда, с датой немного ошиблись.

— Скорпионы, — произносит понимающе.

И я поднимаю на него глаза. Наши взгляды пересекаются, сталкиваясь в безмолвном поединке.

Кронберг тяжело вздыхает.

— Что смотришь? Удивлён, что я не настолько тупой, и очевидные вещи объяснять мне не нужно?

— Хотя бы что-то ты удосужился узнать. Почти лестно.

— Слишком приметные твари, чтобы ничего о них не знать. Упустить их из вида было бы ошибкой. Непростительной. А я всё-таки профи.

— Хотелось бы верить.

— Неуместная ирония.

— А мне кажется, в самый раз.

— Мы не нравимся друг другу.

— Очевидно.

— Но мы в одной лодке.

— Увы.

— Поговорим, Ллойд? — прерывает серию очевидных замечаний.

— Думаешь, стоит попробовать?

— Шампанское больше не предлагаю. Уже понял, что ты не из тех омег, что по шипучке загоняются, — усмехается. — Но покурить-то мы вместе можем? Обсудим некоторые детали, возможно, придём к компромиссу…

— С чего такие щедрые предложения?

— Нам приходится работать вместе, как бы омерзительна не была мне эта мысль, вот и пытаюсь наладить контакт. Так, что, можем? Или ты сейчас из принципа заявишь, что со вчерашнего вечера решил бросить курить?

— Нет, не скажу. Я же не такой пафосный придурок, как некоторые.

Закатывает глаза, но никак не комментирует мною сказанное. Мы покидаем холл, пересекая его и оказываясь на улице.

Он, естественно, правила поведения в общественном месте не нарушает. Правильность, чтоб её, педантичность зашкаливающая. Закуривает только после того, как оказывается в салоне автомобиля. Дорогой внедорожник, подарок папочки-мэра, желающего, чтобы его любимое творение всегда получало только самое лучшее. Условия проживания, образование, шмотки, машина. Забавно, что, будучи сыном политика, которого назвать честным можно лишь относительно, Кронберг что-то чешет о справедливости, борьбе с коррупцией и ненависти ко всем продажным чиновникам. Мне хватает всего пары дней пребывания в Спрингфилде, чтобы разобраться, что здесь и как происходит, какая рука какую руку моет, и к чему это всё в итоге приводит. Чтобы понять, насколько папочка Эллиаса далёк от того образа, который создали ему и растиражировали СМИ. Если сам Эллиас отчаянно ненавидит всё, что так или иначе связано с коррупцией, то его родитель обеими руками это всё поддерживает, и для него такой потенциальный губернатор, как Митчелл Тозиер — это просто манна небесная, подарок свыше, очередное облагодетельствование со стороны покровителя всех омег, в честь которого он однажды назвал своего младшего сына.

Эллиас закуривает. Протягивает мне зажигалку, но я отрицательно качаю головой. Свои и сигарета, и зажигалка. Могу обойтись и без подачек со стороны. Тем более, без его максимально снисходительных подачек.

— Я знаю, кто такие скорпионы, — произносит, выдыхая дым в открытое окно. — Разумеется, знаю. В конце концов, нас же не с улицы набрали в охрану твоему нанимателю, другу, или кем он там тебе приходится. И понимаю, что именно они представляют самую большую опасность жизни Тозиера.

— Окей. Понимаешь. И что собираешься делать со своими знаниями?

Хмыкает, стряхивая пепел.

Занятно, как быстро и умело этот хамелеон меняет свои маски и лица, подстраиваясь под ситуации и обстоятельства. Вчера пытался строить из себя гламурную стерву, голова которой забита типичным омежьим дерьмом. Ветер в черепной коробке, смешки, разговоры об игристом, сексе и узлах, наличием которых так гордятся альфы. Сегодня у него в арсенале совсем другое амплуа. Сегодня он понимающий, почти располагающий к себе страдалец, которого давит начальство, принуждая выполнять ту работу, которую он делать не хочет. Сегодня он не смеётся невпопад, не пытается завязать сомнительные дружеские отношения, но жаждет выглядеть в глазах собеседника профессионалом своего дела, который всё обо всём и обо всех знает. Остаётся лишь гадать: такой он, на самом деле? Или же нет? Насколько этот образ близок к нему настоящему?

— Защищать его.

— Прозвучало без особого воодушевления.

— Я не стану лгать, говоря, что быть частью его эскорта для меня величайшая честь, и всё то дерьмо, которое принято лить в уши собеседнику в подобных случаях. Мне действительно омерзителен и сам Тозиер, и всё, что он делает.

— Но собственный папаша не омерзителен, — продолжаю логическую цепочку, получая в ответ убийственный взгляд.

— Ты...

— В отличие от некоторых я всё же люблю получать новые знания, даже если они о людях, которые мне не слишком интересны, вот и листаю на досуге разные досье.

— А потом кичиться своими глубокими познаниями?

— Нет. Но информация правит миром, это и дети знают. Тебе и подавно должно быть известно.

— Я знаю о Тозиере достаточно для того, чтобы не верить ни в него, ни ему.

— Но при этом покрывать деяния собственного папы, уничтожая информацию, которая может навредить его репутации.

— Ты меня шантажировать этим пытаешься?

— Я? — усмехаюсь. — Вовсе нет. В конце концов, это ты пригласил меня на разговор, а не наоборот. Было бы глупо, начни я сейчас пытаться дёргать тебя за яйца. Обычно из таких тандемов ничего хорошего не выходит.

— Но зачем-то же упоминаешь Маркуса.

— Твоё поведение.

— Что с ним?

— Оно — главная причина, по которой я упоминаю твоего папу. Двуличие, Кронберг. Это называется двуличие. Либо лицемерие. Либо политика двойных стандартов. Покрываешь своего родителя, прекрасно зная, что он совсем не белый и не пушистый, и, если его деяния получат широкую огласку, он полетит из своего кресла с позором, как и ты полетишь из рядов федералов. При этом не устаёшь кричать на каждом углу о том, как ненавидишь всех преступников, и как готов положить жизнь на борьбу с ними. Определись, на чьей ты стороне и хотя бы изредка будь честным с самим собой. Если ты такой принципиальный и правильный, то тебя ничто не должно останавливать и тормозить на пути к построению идеального утопичного мира, которым так грезишь. Если так жаждешь уничтожить всех преступников, почему бы не начать с господина мэра, а?

— Это другое, — произносит, и пальцы его крепко сжимают руль, хотя мы никуда не выезжаем со стоянки.

— Разве?

— Он мой папа.

— Но он преступник, а они, по твоему мнению, обязаны платить за свои промахи и гореть в геенне огненной. Разве нет? Он точно так же отмывает бабло, которое должно было пойти на высокие цели, а в итоге пошло на покупку твоей тачки или на тот пригламуренный костюмчик, в котором ты вчера светился. И почему-то мысль об этом тебе не жмёт, и рожу ты не кривишь, принимая поступки своего папы, как данность. Не отказываясь от его подарков, которыми он свою любимую деточку закидывает, а она и рада стараться, демонстрируя своё благосостояние, а не пытаясь в тень уйти.

— Тебе не понять.

— Почему же? Потому что сирота, и мои предки давно в мир иной отчалили? Или потому, что они никогда не тратили государственные деньги на меня и мои прихоти?

На бледных щеках проступает лёгкий румянец. Если игра, то пиздец, какая талантливая. Смущение, растерянность, смятение, которые не хотелось бы демонстрировать окружающим, но оно как-то само собой получается, против его воли. Тушит окурок, с ожесточением вдавливая его в пепельницу, растирая так, словно представляет на месте стекла меня, цепляющего болевые точки и триггеры, в существовании которых не хотел бы признаваться, но на попятный пойти уже не получится. Первая, самая яркая, самая искренняя реакция выдала с головой, и теперь глупо отнекиваться, делая ебальник кирпичом, насмешливо улыбаясь и говоря, что это всё холостые выстрелы. Мимо. Не цепляет. Не заставляет чувствовать себя прижатым к стенке.

— Просто не понять.

— Спасибо, крайне лестно.

— Что именно?

— Охуительно высокая оценка моих умственных способностей. Я же не пойму простейшие вещи, даже если мне их объяснят.

— Откуда ты вообще всё это узнал?

— У меня хорошие осведомители, на которых всегда можно положиться.

— Ещё скажи, что из числа моих коллег.

— Может быть, — не отрицаю. — Среди них тоже полно продажных блядей, готовых сдать тебя с потрохами, если предложить им солидное вознаграждение взамен. Так что на твоём месте я бы не выпендривался слишком сильно и не привлекал к своей персоне лишнее внимание. Рядом всегда полно тех, кто подставит подножку и воткнёт нож в спину, пока ты слепо им всем доверяешь.

На щеках играют желваки. Хочет что-то сказать, но прикусывает язык, заставляя себя заткнуться, не травить меня очередными пафосными речами, от которых, судя по всему, самого периодически тошнит. Занятный контраст между тем, что довелось наблюдать вчера, когда он пытался глумиться над каждым моим высказыванием, и тем, что наблюдаю сегодня, когда нахожу его уязвимость, и, не жалея, бью прямо в центр. Да и есть ли смысл быть деликатным с тем, кто сам никогда этим качеством не отличался? У него самого понятия о деликатности очень размытые, как, впрочем, и о том, что хорошо, а что плохо. Этот разговор характеризует Кронберга куда лучше вчерашнего лицедейства, в котором не было ни капли искренности, но много всего наносного. Он действительно двуличный. Хочет казаться праведным, но раз за разом оступается, совершая те поступки, которые сам же демонстративно осуждает. Да, несомненно, здесь замешаны родственные связи, да, он старается оградить своих родителей от неприятностей, а потому всеми правдами и неправдами разгоняет тучи, периодически сгущающиеся над их головами. И как ребёнок я его не осуждаю. Если бы мои родители так же обо мне заботились, если бы они были живы, я поступал бы точно так же, как он. Местами. Покрывая одних, я не пытался бы прилюдно линчевать других, называя их грязью, мерзостью и дерьмом. Окажись я на его месте, засунул бы язык в задницу и слился с окружающей средой, а не размахивал своей показной добродетелью на каждом углу. Слишком глупо оправдывать одних, но при этом обвинять других, хотя и первые, и вторые занимаются одним и тем же делом. Потому, глядя на него, я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к словам Тозиера, заметившего, что из святого в этом человеке лишь имя. Слишком правдивые. Самое верное определение его личности, какое только можно придумать.

— Да или нет?

— Нет, но в теории это мог быть каждый из них, — замечаю, посматривая на экран телефона.

В запасе есть около получаса, так что можно особо не торопиться.

Несколько сообщений от Тозиера, которые раскрываю, растянув ленту на весь экран, но не отмечаю, как прочитанные. Озадачен. Более чем. Не совсем понимает, куда я мог свалить в компании с выёбистой цацей, и почему мы до сих пор не вернулись.

Надеюсь, вы друг друга не убили.

Правильно делаешь, что надеешься.

Не убили, да вроде и не собираемся. Кто-то провёл всю ночь в размышлениях и ни с того, ни с сего решил мне душу свою открыть, покаявшись. Может, эффект случайного попутчика играет. Надеется, что больше никогда омерзительную ему псину не увидит, а потому может выплеснуть на меня все свои переживания, которыми не делится с другими людьми. Не то, чтобы мне действительно была интересна история его жизни и душевные метания между чувствами и долгом, но и обострять отношения лишний раз не хочется. Сегодня от его и его придурков зависит во многом жизнь Тозиера. После того, как скорпионы напомнили о себе, передав привет, уверенность в том, что они себя обязательно проявят, растёт. Они попытаются сорвать это выступление, а уж каким окажется масштаб их задумки, остаётся только догадываться.

Достаёт из бардачка резинку для волос, перехватывает их, стягивая в тугой хвост на затылке. Никогда прежде настолько длинных волос не видел. Поразительно, почти до пояса достают, и как только не бесят? У него и без того сучье, безумно надменное выражение лица, а теперь это ещё явственнее просматривается. Острые черты лица, точёные скулы, такой же точёный нос. Можно было бы списать его внешность на результат работы пластических хирургов — слишком идеальные, слишком кукольные черты, но он к пластике, как ни странно, не прибегал никогда. Ни единого упоминания об операциях. Внешность — результат удачно соединившихся генов обоих родителей. Он похож на обоих. Что-то взял от отца, что-то от папы. И на своих старших братьев тоже, несомненно, похож. Правда, из всех самый смазливый, у остальных черты резче, немного брутальнее.

— Знаешь, что самое раздражающее во всей этой ситуации?

— Нет. Ни малейшего представления не имею.

— Уже сейчас Маркус в нём души не чает, — произносит, смеясь и опуская голову. — Он больше всех ратует за то, чтобы Тозиера в губернаторы избрали. Он готов сам ему навстречу броситься и красную ковровую дорожку перед великим альфой расстилать. Как ни крути, а все прекрасно знают, какой властью обладает Тозиер даже сейчас, ещё не будучи избранным. Новая должность, по сути, ничего не изменит. Просто раньше он был теневым королём Иллинойса, а теперь может стать общепризнанным. Папа уже сейчас вовсю строит планы на дальнейшее плодотворное сотрудничество, прикидывая, как много дел они сумеют провернуть общими усилиями, как быстро найдут общий язык и будут в восторге друг от друга. По сути, ничего и не изменится, просто их сотрудничество станет официальным, а не теневым. Я сейчас трачу огромное количество сил, чтобы прикрывать тёмные делишки Маркуса, постоянно рискуя, но это не может длиться вечно. И я это прекрасно понимаю. И не хочу, чтобы он увязал в этом дерьме по самые уши. А он именно к этому и стремится, отказываясь идти на компромисс. И он, и отец, они оба всегда были против моей деятельности. Они не хотели, что я в ряды законников лез, понимая, что однажды может произойти ситуация, когда именно мне нужно будет перекрыть им кислород. Они не хотели, чтобы я рисковал собой, переходя дорогу другим коррумпированным чиновникам. Но я всегда был упрямой сукой, о чём иногда жалею.

— Не факт, что Митчелл захочет вести с ним дела.

— Его отец делал это с давних пор.

— Они разные, так что...

— Не факт, — соглашается. — Но мы не знаем наверняка. Может, они, правда, сойдутся, и тогда от моего имени ничего не останется. Меня уничтожат потому, что я, в своё время, не смог уничтожить Маркуса. А я не могу. Не могу, и всё тут. Это же мой папа. Тот, которого я знаю совсем другим. Который поддерживал меня всегда и почти во всём, который заботился обо мне, да и сейчас продолжает это делать. Я говорю ему об этом, а он не желает меня слышать. Делает вид, будто у него уши воском залиты, и ни единого слова до слуха не долетает. Он себе чёрт знает чего навоображал, и теперь готов на любые жертвы пойти, чтобы задуманное в реальность претворить. Утопит рано или поздно себя. А вместе с ним на дно пойду и я.

— М, вот оно что.

— Что?

— Ты за кого сильнее переживаешь по итогу? Действительно за папочку? Или за себя любимого, которого начальство вышвырнет без сожаления? Почему-то мне кажется, что второй вариант.

— Я просто хочу, чтобы победу на выборах одержал другой кандидат, и тогда все папины планы рухнут в одночасье.

— Истинная сыновья любовь.

— Так будет лучше.

— И кого же мы видим в кресле губернатора?

— Мистера Хоупа. По мне, так самый достойный вариант.

— И философия ваша во многом схожа. Он ведь бывшая ищейка, и тоже жаждет искоренить преступность, хотя сам своим обещаниям не верит.

— На самом деле, кто угодно. Только не Тозиер. Просто победа Айрона стала бы для меня самым желанным подарком.

— Но у Митчелла все шансы.

— К сожалению, — покусывает губы, повторно закуривает.

Снова дым в приоткрытое окно выдыхает. Смотрит задумчиво куда-то вдаль.

— Я, правда, ненавижу преступность.

— Ага.

— И презираю всех, кто с ней связан.

— Конечно.

— Но Маркуса я никогда и ни за что не подставлю.

— Однако хочу, чтобы это сделали другие, — продолжаю развивать его мысль.

— Да, хочу, — признаётся. — Хочу, чтобы его с небес на землю опустили, пока он окончательно не превратился в монстра, не видящего границ дозволенного.

— Готов поспорить, он называет себя не монстром, а деловым человеком.

— Именно так.

Никак не комментирую сказанное, предпочитая слушать. В нём слишком много противоречий, что разрывают сознание на части. Даже у меня от мыслей об этом начинает болеть голова, а у него, наверное, и вовсе раскалывается. Он о подобном думает намного чаще, чем я. У него есть повод для размышления. Он мечется, выбирая, на чьей стороне хочет остаться. То ли свет, то ли тьма. Я никогда не обременял себя муками выбора. Для меня ответ всегда был очевиден, предопределён заранее. Для таких, как я, варианта со светлой стороной не существовало, даже если в какой-то момент жизни очень этого хотелось.

— Как бы то ни было, я не отказываюсь выполнять свою работу, не снимаю с себя ответственности и не собираюсь как-то подставлять Тозиера. Не скрою, мне бы очень хотелось сделать что-то такое, чтобы он сошёл с дистанции, но... Просто уповаю на благоразумие жителей нашего штата, которые хорошо подумают и выберут другого губернатора. Можешь передать ему эти слова, если хочешь.

— А я здесь на правах переводчика с английского на английский? — усмехаюсь. — Или вам обоим кажется, что вы на разных языках говорите, а не на одном? Сказать это ему в лицо ты не решишься? Боишься?

— Нет. Сказал бы, с лёгкостью. Но предпочитаю сократить наши с ним контакты до минимума.

— Что так? Неужели страшно оказаться один на один с доминантом, отреагировав на него не так, как принято на врагов реагировать?

Даже не удостаивает меня взглядом, продолжая дымить в открытое окно.

— Потечь из-за него и потешить доминантное эго до нитки промокшим нижним бельишком? — уточняет, не сдержав саркастичной ухмылки.

— Я хотел избежать столь прямолинейных формулировок, но раз уж ты за откровенность, то, да, именно об этом речь.

— Доминанты все красивые, — произносит, вздыхая. — Тозиер не исключение, потому считаю, что такая реакция могла бы быть вполне естественной, и я бы даже не удивился и не считал, что это грёбанный стыд, позор и повод перепилить себе вены ложкой, чтобы смыть его кровью. Я не стал бы с ним спать из принципа, но испытывать лёгкое возбуждение рядом с красивым и харизматичным альфой, у которого настолько сильная аура... Почему нет? Это же естественно. Все хотят получить лучшее, и не всегда эти желания невинны. Для омег естественно смотреть на альф и хотеть для своих детей лучшего отца из возможных. Прекрасная генетика, и всё такое прочее. Но дело не в том, что я тут с ума схожу от желания и больше всего на свете мечтаю на его член запрыгнуть. Скорее в том, что в его компании мне чертовски плохо становится. Не знаю, как это объяснить, но действительно невыносимо рядом с ним находиться, словно, стоит оказаться на расстоянии вытянутой руки, и моя черепная коробка на части раскалывается. Боль на грани, почти до потери сознания, от которой я слепну и глохну, и от которой захлёбываюсь кровавым привкусом, наполняющим рот. Как полная противоположность истинной паре. К истинному тянет каждую секунду, а здесь, напротив, хочется оказаться, как можно дальше, чтобы не сдохнуть к ёбаному папеньке. Меня и от других альф воротит, но находиться рядом с ним — это настоящее мучение и квинтэссенция отторжения.

— Воротит от альф, но при этом ты собираешься замуж за одного из них?

— Бен не такой, как все. Он, наверное, единственный альфа на свете, с которым мне спокойно и уютно, и нет этих жутких симптомов. Даже странно, что он не моя истинная пара. Мне всегда казалось... Хотя, мы не так давно начали встречаться. Знали друг друга, кажется, тысячу лет, но именно отношения завязались пару лет назад. Может, всё дело в моей болезни, она поспособствовала. Он ведь единственный вариант для неполноценного меня.

— Болезни?

— Мутации. Аномалии. Не знаю, как правильно это обозначить. Несколько лет назад у меня пропал природный аромат. Полностью. Хотя, раньше он был ярким и запоминающимся. Примерно в то же время начало подташнивать от всех альф. Даже от собственного брата. Мы с ним всегда не разлей вода были, а теперь от одного вида его наизнанку выворачивает. Из всех альф только Бенджамин по-прежнему чувствует мой запах. И только к нему меня тянет, только его запах кажется приятным. Что примечательно, Бенджамина папа ненавидит, а вот Тозиеру готов ботинки целовать.

— Что говорят врачи?

— Ничего. Разводят руками, уверяя, что никогда прежде с подобным не сталкивались. Ни в Спрингфилде, ни за его пределами. Папа пытался, искал специалистов, способных меня вылечить, но у него не вышло. Чуда не случилось. Никто не нашёл во мне никаких отклонений, но запаха нет, а отторжение к альфам есть. Папе пришлось смириться с мыслью, что я стану супругом Бена, а не какого-нибудь уёбка, способного подарить мне не паршивую страсть, а столь необходимую и желанную им власть. Он, конечно, расстроился.

— А ты?

— А я никогда не рвался к власти. Во всяком случае, к грязной.

— Власть и чистота — понятия несовместимые.

— Звучит слишком пессимистично.

— Зато правдиво. Я знаю о чём говорю.

— К сожалению, действительно знаешь, — признаёт, гася второй окурок. — Вернёмся в отель? Кажется, мистер Тозиер слишком сильно переживает. Стоит успокоить его, а то от звука постоянно прилетающих тебе сообщений голова раскалывается.

Согласно киваю, первым выбираясь из салона. Отправляю Тозиеру сообщение, чтобы действительно остановить поток его вопросов. Читает моментально. В ответ ничего не пишет. Понял, принял, обработал информацию.

До телевизионного центра мы добираемся без происшествий. Тьма журналистов, собравшихся, кажется, со всего штата, жаждущих сенсационных откровений. Продраться сквозь эту толпу практически нереально, она сносит, будто огромная волна, она бьётся в экстатическом припадке, и такой дикий, зашкаливающий фанатизм слегка пугает.

Войти через главный ход не удаётся, а потому приходится воспользоваться обходными путями, оставляя людское море разочарованным. Жертве удалось сбежать, а они ждали совсем не этого. Не покидает мысль, что они Тозиера готовы буквально на сувениры разорвать. Его популярность здесь не просто высока, она зашкаливает, и только омега с именем святого и характером, которому демоны в аду позавидуют, не поддерживает общую тенденцию.

— Все близлежащие здания будут проверены, а охрана уже усилена, — говорит Кронберг, окончательно отбросив от себя сопливую рефлексию и включаясь в рабочий режим. — Режим повышенной готовности. Если скорпионы вдруг решат отправить снайперов, то их планы будут разрушены ещё до того, как Тозиер окажется на месте.

— В самом здании тоже нужно провести тщательную проверку. Все ходы, все выходы. Нужно быть готовыми ко всему. В том числе, к экстренной эвакуации.

— Это всё тоже сделано, — произносит, цепляя в автомате стакан с дешёвым, растворимым кофе. — Я не первый год работаю, Ллойд. Меня не нужно контролировать и указания раздавать не обязательно. Не хуже твоего знаю, какая опасность может ему угрожать, где могут находиться снайперы скорпионов, что они, в принципе, могут устроить. Я всё это знаю, не надо за мной следить, каждый шаг мой анализируя.

— Я этим и не занимаюсь.

— Но?..

— Предпочитаю перестраховаться.

— Всё-таки не доверяешь?

— Честно? Нет.

— В такие моменты очень хочется оправдать чужие ожидания.

— Что останавливает?

— Пообещал папочке охранять доминантное сокровище нации. Значит, придётся охранять. Не думай, что дело в тебе и в твоих угрозах. Я иду на это только ради папы.

Отпивает, морщится презрительно. Закрывает крышку и выбрасывает почти полный стаканчик в мусорку. Тон ледяной, равно как и взгляд. Откровения закончились. Показная душевность — тоже. Сука, по головам идущая и всех презирающая, вернулась. И это единственное амплуа из всех, им продемонстрированных за время нашего непродолжительного знакомства, что видится мне естественным, а не наигранным.

*

Пока он следит за окружающими, я слежу за ним. Внимательно, пристально наблюдаю, понимая, что не испытываю уверенности в его словах, но зато с потрясающей частотой пытаюсь отыскать в них подвох. Возможно, кто-то покрутил бы пальцем у виска и со всей серьёзностью заявил, что у меня паранойя, с которой нужно бороться, но, на мой взгляд, в данном случае она более чем оправдана. Общество Кронберга напрягает, а его холодные взгляды, мимолётно скользящие по лицу Митчелла, только усиливают подозрение. На людях он держится вполне естественно и совсем не походит на того человека, который от близости определённого альфы готов выблевать на асфальт собственные внутренности, а потому проверить его легенду, определив процент правды и вымысла в них, практически нереально. Мои руки каждый раз непроизвольно тянутся к пистолету, и мысль об оружии как будто бы успокаивает, но длится это недолго. Мозг, стоит только подкинуть ему немного пищи, начинает генерировать мысли в промышленном масштабе, и мысли эти совсем не радостные. Всё слишком противоречиво, слишком наигранно, слишком фальшиво.

Я не знаю, как относиться к Кронбергу. Верить ему или нет? Сочувствовать ему или оставить сопереживание для других людей? Более достойных, способных оценить мои чувства, а не скривиться в очередной раз, словно уксуса хлебнул. Не думаю, что его вообще хоть сколько-нибудь заботит чужое мнение. Кажется, в своё время, проникнувшись историей человека, в честь которого был назван, он решил, что тоже обязан принять участь великомученика и показательно превозмогать, как самый настоящий герой. Хотя, конечно, до святого Эллиаса, получившего в награду за свои деяния и множество достойно пройденных испытаний крылья, Кронбергу так же далеко, как мне до статуса благонадёжного члена общества. Почти как пешком до Луны.

В студии всё проходит на удивление гладко. И это, наверное, должно меня успокоить, но на практике приводит к обратному. Спокойствие остаточное, что во мне было, уступает место сомнениям ещё большим, нежели прежде, доказывая правдивость слов о том, что я не умею полагаться на других людей. Мне нужно всё и всегда контролировать самостоятельно, всё проверять и перепроверять.

Моё напряжение и нервозность не остаются незамеченными. Тозиер, — как всегда проницательная сука, — замечает малейшие перемены в моём настроении. Его пальцы касаются чуть ощутимо моей щеки, гладят подбородок, заставляя повернуться к нему, наткнувшись на внимательный взгляд, в котором неподдельная — дери её за ногу — забота прочитывается.

Видимо, вчерашний разговор всё ещё не выходит у него из головы, он продолжает цепляться за мои ответы, за свои вопросы, которые дают новые знания. Открытие, которое ему совсем не нравится. Понимание того, что они с Харлином для меня на разных уровнях находятся, и нет никаких предпосылок к тому, что что-то однажды изменится, поскольку роли давно распределены и закреплены за определёнными актёрами.

— Ты так напряжён, — произносит вкрадчиво.

— Этому миру нужно хотя бы немного равновесия.

— То есть?

— Ты беспечен, я напряжён. Гармония, — замечаю, отмечая не без удовольствия, что руку он всё-таки убирает и на продолжении взаимодействия не настаивает.

Вспоминает, очевидно, что я не из тех тёплых, уютных и максимально комфортных омег, что любят нежиться в объятиях, а потому при каждом удобном и неудобном случае стремятся к тактильным контактам. Я из числа тех, кто с завидным постоянством готов бить по руке, что прикасается вопреки моим желаниям.

— Неужели я действительно выгляжу беспечным со стороны? — хмыкает.

— Более расслабленным, чем мог бы быть, но не отметаю возможности, что это профессиональная актёрская игра. Никто не должен знать, что творится у тебя в душе. Не стоит радовать врагов задолго до того, как столкнёшься с ними лицом к лицу.

— Ближе к истине, — соглашается с новым утверждением, проводя ладонью по волосам и приглаживая их.

Образ идеального кандидата в губернаторы. Уверенный в себе и в собственной неотразимости. Как следствие, в победе, которую господа избиратели в самом скором времени притащат ему в клювике, и он сможет сполна насладиться своей безграничной властью и такими же возможностями. Идеальный альфа, о котором мечтает каждый второй омега. Не только нашего штата, но и всей страны. Блестящая глянцевая картинка. Уложенные волосы, нереально подходящий ему, со вкусом подобранный костюм-тройка. Живое воплощение человека, которому к лицу классика во всех её проявлениях. Неотразимая аура, к которой тянется большинство, которая восхищает — и всегда восхищала — даже таких скептически настроенных людей, как я. На его фоне остальные кандидаты теряются, даже Айрон, который в какой-то момент давил конкурентов и претендовал на победу. Сейчас Тозиер вне конкуренции, а его рейтинги зашкаливают.

Харлин строит завершающую фазу его предвыборной кампании так, словно отыгрывает блестящую партию в шахматы, вновь напоминая всем окружающим о своих былых достижениях, принесших ему славу, как пиарщику. Королевский гамбит, часть вторая. Ни единой осечки, которая могла бы разрушить авторитет Митчелла в обществе, но множество мелких деталей, незаметных для большинства, но которые служат отличной основой блестящей репутации. Переставляет фигурки на этой доске, оттесняя на второй план пешки и оставляя только Тозиера. Сказали бы мне однажды, что он так уверенно возьмётся за продвижение по собственной инициативе, а не потому, что надо, нихуя бы не поверил. Но он делает и не видит в этом ничего странного. Тот, кто прежде ратовал за то, что Тозиер должен сесть за решётку и сгнить там, расплачиваясь за грехи своего отца, теперь едва ли не его единомышленник, и если Харлин сумел изменить точку зрения, может ли подобное случиться и с Кронбергом? Сложный вопрос, отыскать ответ на который пока не представляется возможным. Сам Кронберг видится мне очень противоречивой фигурой, в которой за демонстративным сволочизмом и стремлением цеплять посторонних, таится нечто иное. Понимать бы ещё, что именно.

— О чём вы разговаривали так долго? — спрашивает, разрушив затянувшуюся до неприличия тишину.

— Обо всём. О тебе, в том числе.

— Теперь понятно, почему мои щёки едва не сгорели утром. Тебе поведали, какая я мразь и отброс общества, которую нужно вырезать, как опухоль, чтобы не разрасталась со временем?

— Что-то типа того. Но так считают далеко не все в его окружении. Знал, что старшие Кронберги от тебя без ума?

— Наслышан.

— Откуда?.. Ах, да, Холл.

— Он самый. Тот, кто всячески меня им рекламировал, расписывая, как одного из самых достойных альф на свете. Похоже, они прониклись и поверили. Выразили робкую надежду на то, что когда-нибудь нам удастся поужинать вместе. Готовы пригласить к себе домой, принимая, как дорогого гостя. Это ли не высшая степень доверия?

В голосе плохо скрытая ирония. Похоже, его тоже забавляет контраст реакции между представителями старшего и младшего поколения. Пока одни боготворят, другой жаждет стереть в порошок и зарыть там, где никто и никогда не найдёт, чтобы больше ничто не напоминало миру о существовании этого альфы.

— Будь осторожнее, Митч. Вокруг тебя сплетают крепкую паутину уже трое человек, а не один.

— Ты же не думаешь, что я настолько наивен, что с лёгкостью поведусь на эти дешёвые трюки? — усмехается. — В моей жизни было немало подобных ситуаций и подобных заверений, чтобы верить в искренность. Быть может, родителям папочки драконов действительно импонирует моя деятельность, но они оба для меня тёмные лошадки, а я не ставлю на таких. Тем более, что их мотивы слишком прозрачны. Пирс не из тех, кто способен держать в тайне свои планы, и он неоднократно прожирал мне мозг словами о том, что семейные кандидаты пользуются большей популярностью, нежели одиночки. Так что здесь нетрудно сложить одно с другим и получить закономерный результат. Милые родственники жаждут выгодно пристроить задницу одного из своих драгоценных детишек, и не столь важно, какого из них. Главное, чтобы потенциальная жертва клюнула хотя бы на одного из предложенных женихов.

— И какого из них ты выбираешь?

— Никакого. Не люблю, когда продавцы настолько навязчивы и буквально впаривают тебе совершенно ненужный товар, а не предлагают непринуждённо. Во втором случае, я бы подумал. В первом — даже время на размышление тратить не собираюсь.

— А как же твои недавние слова?

— Которые из?

— О желании обладать редкой, практически эксклюзивной игрушкой.

— Не более, чем сиюминутная прихоть, которая забудется так же стремительно, как возникла в мыслях. Ты же знаешь, Гил. Альфы о сексе думают много и часто, мысленно укладывая в постель каждого встречного омегу, если этот омега не откровенный урод. Он точно не. Другое дело, насколько продолжительными оказываются эти фантазии.

— За ночь чары рассеялись?

— Не полностью. Но, откажи он мне, я не стану загоняться и посыпать голову пеплом. По сути, даже предлагать не стану. Слишком много показной правильности, притом, что свои тёмные тайны у него тоже есть. От таких меня тошнит уже через пару минут общения. Маленькие лживые сучки никогда не были моим фетишем. Ты же знаешь меня и мои вкусы, так что наверняка всё прекрасно понимаешь.

Киваю согласно. Да, Тозиер, я, на самом деле, прекрасно понимаю всё, о чём ты говоришь. Каждое слово, без исключения.

Осознаю, насколько ему омерзительны попытки Кронбергов устроить грёбанный, никому, кроме них, ненужный брак, предложив Митчеллу любого из своих сыновей на выбор. Договорной союз, в котором нет места чувствам, но есть — выгоде. Для них, в первую очередь. Не для Тозиера. Для него я в этом тандеме вообще никаких плюсов не вижу, только попытки застегнуть ошейник на его горле ещё до того, как он вступит в должность. А он не из тех, кто готов терпеть покушение на свою свободу. Он может наблюдать за этим снисходительно, но в решающий момент обнажить клыки, и тогда все эти интриганы глубоко пожалеют о своих нелепых планах. Надеюсь, им хватит ума осознать это до того, как они попадут в немилость к Тозиеру.

*

На смену дорогим шмоткам, в которых видеть Кронберга за эти несколько дней стало почти привычно, приходит совсем иное одеяние. Тёмно-синяя куртка. Часть униформы. Под ней — бронежилет. Кронберг выдаёт инструкции своим подчинённым, выглядит при этом собранным, жёстким и бескомпромиссным. Совершенно не похож на ту кривляющуюся макаку, что передо мной сомнительные спектакли разыгрывала. И на страдальца, которым во время утреннего разговора пытался выглядеть, не тянет тоже. Сейчас он воплощение профессионализма. Глядя на него, не хочется иронизировать относительно способностей, но верится без труда в то, что при необходимости он действительно способен полезть под пули и пожертвовать собой. Не ради Тозиера, но ради своих людей, ради тех, кто у него в подчинении находится, ради своего Бенджамина, которого я замечаю в толпе. Альфа, как альфа. Ничего примечательного. Не такая тухлая и невнятная серость, как Артертон, но не сказать, что охуеть какой красавец, от которого глаз не отвести. Запах у него тоже так себе. Если Эллиас находит его приятным, то он на самом деле мутант и ходячая аномалия. Редкий омега способен кайфовать от запаха, в котором смешались мокрый асфальт, кровь, не слишком ярко выраженный мускус и почему-то... ладан. Они с этим альфой не гармоничны от слова «совсем», но при этом только в его присутствии я вижу, как глаза Эллиаса загораются живым блеском, а не выглядят потухшими. Бенджамин что-то шепчет ему на ухо, запечатлевая мимолётный поцелуй на щеке, а после отходит в сторону, оставляя Эллиаса в одиночестве. Идеальная иллюстрация явления «одиночество в толпе». В здании людей безумное просто количество, но Кронберг выглядит одиноким и потерянным. Всего лишь несколько минут, прежде чем берёт себя в руки и вновь надевает свою лучшую маску — суки обыкновенной, ненавидящей и презирающей всех, кого считает недостойными. А считает таковыми практически всех.

Заметив меня, не отводит глаза. Не хмурится, но и улыбаться не считает нужным.

— Тоже отсчитываешь минуты до конца нашего сотрудничества?

— Только мыслями об этом и живу, — замечаю иронично, хотя, на самом деле, становится почти похуй.

Но не хочу разочаровывать того, кто верит, будто он — центр мира, и все мысли ублюдков из Чикаго вокруг его персоны крутятся. Как будто больше нам не о чем думать, в принципе.

Приходится признать, Кронберг действительно не так уж и плох в деле. Предусмотрителен и внимателен к деталям. В отношении Тозиера неприветлив и холоден, но платят ему и не за услуги гида, готового облизывать своего клиента, а в конце вечера милостиво предлагать жопу на ночь. Со своими обязанностями он справляется, большего от него никто не требует.

Встреча с избирателями — очередное доказательство бешеной популярности Тозиера. Того, насколько он востребован и интересен народу. Его едва не разрывают на сувениры и ленточки там, в телевизионном центре, здесь тех, кто жаждет прикоснуться к потенциальному губернатору, в разы больше. Дикое столпотворение, крики, сродни экстатическим, и это при том, что он даже не пытается пускать в ход свои феромоны, не использует грязные методы и не воздействует на чужое сознание. Он проходит в здание под гулкий вой голосов, скандирующих его имя, и это больше напоминает восторг, с которым бешеные фанаты встречают рок-звёзд, нежели встречу с избирателями. Митчелл машет им рукой, я слышу томные вздохи, прокатывающиеся в толпе. Такой уровень зашкаливающих восторгов одновременно пугает и смешит. Не припоминаю, чтобы во время проведения прошлой предвыборной кампании хоть один из кандидатов приковывал к себе настолько огромное количество внимания. То есть, люди следили за выборами с интересом, но только потому, что жаждали узнать, кто опозорится в ходе дебатов сильнее остальных своих соперников, а не потому, что уже сейчас, за несколько месяцев до самих выборов и объявления результатов, были перманентно влюблены в своего будущего губернатора. С Тозиером всё обстоит именно так. Его превозносят, его восхваляют, им восхищаются. Он очаровывает всех и каждого своими поступками. Даже, когда к нему из толпы выбегает какой-то ребёнок, лет пяти, не более, Митчелл не отшатывается и не прячется за спины телохранителей, хотя, по идее, именно это ему и следовало бы сделать.

У меня в голове мигом проносится ворох самых разнообразных, не слишком радостных мыслей. Эти самые мысли напрямую связаны с возможными угрозами. Тозиер никогда не скрывал, что хочет стать отцом. Не скрывал этого ни в жизни, ни на экране, во время своих многочисленных интервью. Если ему задавали вопросы о семье, он всегда охотно на них отвечал. Пик его откровенности приходится на тот самый документальный фильм о благотворительном фонде «Ангел милосердия», где во время интервью он достаточно глубоко погружается в историю своей семьи, рассказывает о родителях, о собственной любви, которая не слишком-то взаимна, и о том, что мечтает однажды взять на руки своё собственное дитя. Желательно, чтобы их было больше одного, несмотря на то что для Тозиеров — почти традиция иметь одного наследника, а не десяток их. Поскольку фильм был просмотрен множество раз, а упоминание его долгое время оставалось одним из самых долгоиграющих трендов в сети, можно не сомневаться в том, что огромное количество людей знает о слабости Митчелла Тозиера. В моём представлении, этот ребёнок — потенциальная угроза. У терроризма нет разделения на пол и возраст, а потому угрозу может представлять и мило краснеющий омега, и вот такой кроха, обмотанный с ног до головы взрывчаткой. Непроизвольно дёргаюсь вперёд, собираясь схватить Тозиера за руку и оттащить в сторону от счастливо улыбающейся деточки в рюшах и кружевах, но не успеваю. Эллиас хватает меня за локоть, заставляя притормозить на середине пути.

— Остынь, дружок, — шепчет на ухо. — Не порти мистеру Тозиеру выступление.

— Хер резиновый тебе дружок, а не я, — огрызаюсь, сбрасывая цепкие пальцы со своего локтя.

— Ну, знаешь, сейчас так много крутых моделей, в сравнении с которыми меркнут альфы, что я даже не стану спорить и утверждать, будто у меня нет таких друзей.

— Нахуй мне это знать?

— Ты всё-таки любишь разговоры о сексе, и ты начал первым. Я лишь подхватил начинание, — усмехается, но тут же мрачнеет и снова становится серьёзным. — Неужели не видишь, что этот трюк с ребёнком не более, чем паршивая постановка, в которой Тозиер на все деньги отыгрывает? Сейчас он вернёт ребёнка папочке, тот обольётся счастливыми слезами, и тем самым Тозиер влюбит их всех в себя ещё больше. Такая до жути примитивная схема, но такая действенная. А ты чуть её не угробил своими никому не нужными порывами.

— О подобных вещах стоит предупреждать заранее.

— Извини. Совсем из головы вылетело.

Не хватало только ресницами похлопать и надуть губы ебаной уточкой, чтобы совсем под классического омегу, не обременённого интеллектом, закосить. Но он этого не делает. Просто пялится на меня, даже не пытаясь изобразить раскаяние. Да, он забыл. Да, у него короткая память. А мне всё-таки стоит расслабиться и меньше напрягаться, доверившись профессионалам. Может, они и не те методы в работе используют, к которым привыкли бешеные псины, но на них тоже можно положиться. Им тоже можно доверять. Их можно и нужно воспринимать всерьёз, а не считать, будто они — ничтожества.

Сценарий, описанный Кронбергом, разыгрывается, как по нотам. Всё происходит в точности, как он говорит. Сначала ребёнок, тянущий к Митчеллу свои крохотные ладошки. Спотыкающийся, едва не падающий, но подхваченный крепкими, сильными, надёжными руками. Затем, словно из-под земли появившийся папочка этого ребёнка, трогательно краснеющий, смущающийся, сбивчиво шепчущий слова благодарности.

— Практически беспроигрышный вариант, — произносит Кронберг, а после вырывается вперёд и уходит, давая понять, что разговаривать нам больше не о чём.

Больше не предпринимаю попыток заговорить ни с ним, ни с его подчинёнными. Старательно делаю вид, что не замечаю никого из них, хотя это, на самом деле, довольно сложно реализовать. Они стоят живой стеной между Митчеллом и людьми, пришедшими послушать своего идеального губернатора. Они находятся по всему периметру зала, готовые в любой момент отразить нападение, если в этом возникнет потребность. А их блондинистая принцесса мельтешит то тут, то там, не задерживаясь подолгу на одном месте.

В наушнике то и дело слышится треск. Посторонние голоса. Я не принимаю живого участия в обсуждении, но хотя бы убеждаюсь в том, что они работают, и никакой угрозы жизни Тозиера не представляют. Однако, о спокойствии речи не идёт. Внутри что-то предательски дрожит и трепещет. Это можно назвать как угодно. Интуицией, результатом профессиональной деформации, чутьём собачьим, чтоб его, либо просто играми подсознания, но я не чувствую уверенности. Мне всё время кажется, что они что-то упустили из вида, а моя интуиция ошибается крайне редко, когда речь заходит о моей грязной, но ставшей стилем жизни, работе.

Звук входящего сообщения.

Незнакомый номер.

Фото, сделанное откуда-то сверху. Затылок Тозиера. Светлая макушка, которую я множество раз видел перед собой, которую ни с чьей другой не спутаю.

Поднимаю глаза туда, где предположительно должен находиться папарацци.

Всё внутри не просто дрожит. Всё внутри к херам замерзает, покрываясь в мгновение ока ледяной коркой, потому что человека, стоящего там, на балконе, я узнаю сразу. Мне не нужно присматриваться, чтобы понять, кто передо мной находится, а присутствие этого человека ничего хорошего не сулит, зато буквально кричит об угрозе, о трагедии, что у меня в мыслях пока мелькает, но в ближайшее время может стать реальностью. Россетти. Но не Кларк. Вивьен, или же просто Вив, его называют родственники. Ещё одна сицилийская мразь, решившая поиграть в жестокие игры на чужой территории. Младший брат Кларка. Омега, которого никто и никогда не воспринимал всерьёз, но теперь, когда большая часть скорпионов превратилась в корм для червей, вероятно, вспомнили и о нём. О его талантах, умениях и навыках. Мальчик, играющий со спичками. Чаще всего его называли именно так. Ещё — Огонёк. Прозвище, конечно, не с потолка взялось. Поджоги и взрывы — то, чем с самых ранних лет увлекался этот ублюдок. Кажется, он начал собирать свои первые взрывные устройства с раннего школьного возраста, когда другие омеги наряжали пупсиков в кружевные рубашечки и играли в будущих пап. Кажется, уже тогда Вив отнимал у своих сверстников этих самых пупсов, складывал в одном месте поливал бензином и поджигал, смеясь над тем, как рыдали другие дети. Забирать кукол из костра, пытаясь их спасти, Вивьен, конечно, запрещал. Тому, кто нарушал приказ младшего Россетти, грозило жестокое наказание. Отделаться сотрясением и парой синяков считалось счастьем, иногда непослушание каралось в разы жёстче. Переломанные рёбра, раскалённый пластик, прилипший к коже... Разумеется, мальчику со спичками всё сходило с рук. До определённого момента. Позднее стало поводом родственников гордиться им. Омега, чья жестокость не имеет границ. Омега, способный в этом плане оставить далеко позади многих альф. Омега, который всегда утверждал, что псинам Тозиера никогда его не убить, никогда с ним не разделаться. Всё потому, что у него нет сердца. Потому, что вырезать псинам будет нечего. А тот, кто бессердечен от рождения, по идее, бессмертен. Тонны ёбаного пафоса, просто максимальная концентрация его. Всё это Вив Россетти. Человек, что смотрит на меня сейчас. И улыбается.

Шепчет одними губами всего одно слово, и я без труда считываю с них, адресованное мне послание.

Ka-boom.

Обещание взрыва. Ничего иного от него и не ожидаешь.

— Начинайте эвакуацию людей незамедлительно, иначе будет поздно.

Кронберг оборачивается, пытаясь отыскать меня взглядом в толпе. Находит без труда. Хмурится, словно жаждет спросить, не ебанулся ли я, но не может определиться, стоит ли озвучивать подобные слова.

— Начинайте, — повторяю уверенно.

— Ты...

— Да, сэр. Есть, сэр. Будет исполнено, сэр, — практически рычу, напоминая ему о нашей сомнительной договорённости, выполнять которую он не планировал, но которую я ему навязывал. — В противном случае, все они сдохнут здесь. Не знаю, сколько времени в запасе, но явно немного. А ты должен вывести отсюда Тозиера. Живым и невредимым.

— Я? Но ты же знаешь...

— Именно ты.

— А что будешь делать ты? Разве это не твоя обязанность?

Сука. Даже сейчас пререкается вместо того, чтобы взять себя в руки, наступить на горло гордости и просто делать то, что сказано.

— Делай, что говорят. Живо!

— Есть, сэр, — давит из себя практически нежеланные слова.

Цедит сквозь зубы.

Послать меня в очередной раз не успевает.

Визг противопожарных сирен бьёт по ушам, а воздух заполняется запахом гари и дыма. Дыма слишком много. Пиздец, как много. От него вмиг начинают слезиться глаза. Когда я поднимаю их и смотрю туда, где недавно стоял Вив, нахожу лишь пустоту, и понимаю, что это шоу нужно было только для того, чтобы эффектно исчезнуть, посеяв панику среди того столпотворения, что здесь собралось. Всё самое страшное впереди.

Я уповаю лишь на то, что он не может испариться бесследно. Он всё ещё в здании, и не на первом этаже, как я, а на втором. Значит, ему нужно время, чтобы выбраться. Значит, у меня ещё есть шанс перехватить его. На душе мрачно и неспокойно. Я покидаю чёртов зал, обернувшись напоследок у самого выхода, отмечая, что Кронберг, вопреки своей любимой привычке залупаться на ровном месте и идти наперекор, делая не то, что просят, а ровно наоборот, оказывается рядом с Тозиером. Я вижу их вдвоём, а после — завеса густого дыма разделяет нас окончательно.

На самом деле, Кронберг прав, а я совершаю непростительную ошибку и поступаю в корне неверно. Это я должен сейчас быть рядом с Тозиером, я должен выводить его из здания. Ответственность и должность главы его службы безопасности с меня никто не снимал, никто не отменял. Но я иду на риск, и доверяю жизнь Митчелла тому, кто с куда большим энтузиазмом вонзил бы нож ему прямо в сердце, а не подставлял плечо в трудный момент жизни.

Люди орут, визжат, несутся куда-то, рыдают, молятся. Вакханалия в чистом виде, как она есть.

План здания стоит у меня перед глазами. Я рассматривал его сотни раз, прикидывая в уме разные варианты развития событий, в том числе, не самые позитивные. Выучил эту схему наизусть, будто свои пять пальцев, а потому ориентироваться в тёмных коридорах не составляет труда. У Вива не так много путей к отступлению, и я уверен, что он не так быстро бегает, а потому поймать его у меня рано или поздно получится. Мы пересекаемся слишком быстро. Для него. Верившего, что он сумеет уйти незамеченным. Очень вовремя и очень предсказуемо для меня, не сомневавшегося, что именно здесь и случится наша встреча.

— Ты же не думаешь, что я так быстро сдамся, а, Ллойд? — хмыкает, швыряя что-то в мою сторону.

Очередной хлопок. Слезоточивый газ, разъедающий глаза, наполняющий их огромным количеством слёз. Я слышу удаляющиеся шаги и упрямо следую за ним, наплевав на дискомфорт, вызванный едким дымом, распространяющимся в узком коридоре с фантастической скоростью. Вив движется в направлении подземной стоянки, в этом нет никаких сомнений. Когда я оказываюсь там, Вив стоит рядом с малоприметной машиной. Обхлопывает себя по карманам. Его губы шевелятся, повторяя одно ругательство за другим. Похоже, кто-то, убегая, потерял ключи, а вместе с ними и время, которое мог выиграть. Преимущества больше нет, и он, заметив меня, снова срывается на бег, направляясь к выходу со стоянки. Вылетает на улицу. Беспорядки, созданные им, отвлекают охрану, подарив ему возможность уйти незамеченным и не быть перехваченным по дороге. Я прикусываю щёку изнутри, стараясь не думать о том, что творится сейчас в здании, стараясь не думать о том, как проебался перед Митчеллом, бросив и доверив его жизнь блондинистой твари, не вызывающей доверия, но настораживающей меня каждый миг, проведённый рядом.

Прости, обращаюсь к нему мысленно, понимая прекрасно, что он меня не услышит.

Вив бежит по улице, петляя в многочисленных переулках, пытаясь запутать, но псины на то и псины, чтобы безошибочно брать след и идти за своей жертвой, не позволяя ей выдохнуть с облегчением. Он ведёт меня сетью мрачных, тёмных, тесно переплетённых подворотен, напоминающих сраный лабиринт Минотавра, из которого, не оставив себе опознавательных знаков, выбраться практически нереально. Он явно не один вечер потратил на обдумывание плана, а потому свой путь к отступлению блестяще нарисовал. Там, где я плутаю в темноте, он с лёгкостью скрывается под покровом ночи. Не знаю, как долго гонюсь за ним, и в какой момент земля под ногами приходит в движение, но в этот момент я прекрасно понимаю, что это не просто подземные толчки природного происхождения. Взрывная волна, отголоски которой долетают до нас, вырвавшихся из здания, напичканного взрывчаткой, как рождественская индейка бывает нашпигована черносливом. Блядский фейерверк из огня, пламени и дыма, что ослепляет, растворяя оранжевыми всполохами ночную темноту. Так сильно и ярко, что становится светло, как днём. И от этой яркости глазам больнее, чем от слезоточивого газа.

Кажется, я на мгновение забываю, как дышать, оглушённый и ослеплённый происходящим.

А после ярость затапливает меня изнутри, уничтожая все остальные чувства.

Ныряю в очередную арку и чудом умудряюсь увернуться от бутылки, что должна была прилететь прямиком мне в голову, но соприкасается со стеной, разбиваясь, и оставляя в руке Вива острую розочку, которой он жаждет разрезать мне горло, раз уж голову разбить не удалось.

— Надеюсь, ты не откажешь мне в одной маленькой просьбе.

— У тебя ещё хватает наглости просить о чём-то? — вскидываю бровь, в очередной раз уворачиваясь от острых стеклянных зубцов, что так хищно смотрят в мою сторону.

— Небольшая, крошечная просьба. Я приглашаю вас на танец, мистер, и надеюсь вы не откажете красивому омеге. У вас ведь слабость к ним. И, кажется, я даже вписываюсь в ваш любимый типаж.

Вновь и вновь полосует по воздуху импровизированным оружием, пытаясь оттеснить меня к стене, а после, загнав в угол, добить одним молниеносным движением.

— Увы, откажу. Не умею танцевать. А если бы умел, то мне есть, кого пригласить, помимо тебя.

— О, это танец вам давно известен и отточен до блеска. Как никто иной, умеете его исполнять.

— Что за танец, милашка?

— Пляска смерти, — выдыхает, понизив голос, и вновь на меня бросаясь.

Это хождение по кругу на танец мало походит, скорее на столкновение двух хищников, приготовившихся к прыжку. Оба жаждут жестокости и крови, но вместо того, чтобы решительно сделать первый шаг, продолжают тянуть время, рычат, изредка обнажая клыки, применяя тактику запугивания. У меня преимущество. Пистолет. Достаточно одного выстрела, чтобы самый яркий огонёк семьи Россетти потух окончательно, затушив сияние собственной кровью, разливающейся по асфальту, но есть несколько факторов, останавливающих меня, заставляющих искать иные методы решения проблемы. Я не в Чикаго, это не наше с Митчеллом королевство, и здесь принято играть по другим правилам. А ещё здесь полно федералов, и если кто-то должен убрать преступника, начинившего здание взрывчаткой, то один из них. Никак не я. Мне он нужен живым, а потому всадить в него всю обойму не представляется возможным, хотя, стоит признать, очень хочется это сделать.

Стараюсь сосредоточиться на его действиях, не позволяя тёмным, мрачным, безрадостным мыслям завладеть сознанием. Не думать о Тозиере. Не думать о его сомнительном эскорте, чьи презрительно сжатые губы — лучший ответ на все мои просьбы. Безмолвный посыл на хуй, коих получено огромное количество за непродолжительный период знакомства.

Ненавижу обороняться. Предпочитаю нападать. Но провернуть это у меня не получается. Он продолжает размахивать перед моим лицом стеклом, а я никак не могу сосредоточиться, чтобы продумать возможную тактику. Не получается.

Чувство вины за сделанный выбор, чувство тревоги, наполняющее душу.

Быть может, во мне нет той любви к Митчеллу, которой ему так хотелось на протяжение всего времени, что мы знакомы. Быть может, я не сумел ответить однозначно на вопрос о том, считаю ли его своей семьёй, но в глубине души я прекрасно знаю, что, да, считал. Не потенциальным супругом, не отцом своих детей, но очень близким по духу человеком, практически братом, если закрыть глаза на то, что периодически мы оказывались в одной постели. И если с ним что-то случилось, если сучья Белоснежка, оравшая громче всех о своём профессионализме, пустила всё под откос своими тупыми решениями и непрофессиональными действиями, я никогда себя не прощу. Никогда не смогу этого сделать. Если с ним...

Глухой скрежет. Снова звон.

Стекло соприкасается с твёрдой поверхностью, разлетается сотнями осколков.

Поняв, что это оружие стало ненадёжным, Вив молниеносно выхватывает из кармана нож. Хоть что-то умудрился не потерять, пока убегал, словно трусливый заяц. Нож раскрывается с характерным щелчком. Вив смотрит на меня насмешливо. Ведёт кончиком языка по стали.

— Моя малышка хочет пить, Ллойд, а я уже чувствую запах мокрой псины. Её свалявшейся шерсти, слипшейся от крови. Ты ничего подобного не чувствуешь, а?

— Нет, — отвечаю сдержанно. — А вот пафос твой настолько заебал, что блевать хочется.

— Поблюёшь, детка, — обещает. — Кровью своей поблюёшь. И прямиком к приятелю Тозиеру отправишься. Посмертное фото твоей сучке, так и быть, отправлю. Пусть полюбуется тем, что от тебя останется.

— Боюсь, у тебя ничего не выйдет. Мы с ним проживём долгую совместную жизнь и умрём в один день. Лет этак через шестьдесят.

— Мечтай, ублюдок.

Наша борьба продолжительная, изматывающая и ожесточённая.

Малышка, действительно, хочет крови. Хочет слишком сильно, отчаянно. Десятки холостых ударов, разрезающих воздух. Вив злится. Он рассчитывал на лёгкую победу, но вместо того, чтобы выйти из схватки победителем, рассказав брату о том, что шавка сдаёт и давно уже не такая грозная, как кажется, вынужден уйти в оборону. Его верхняя губа хищно подёргивается, обнажая ряд ровных, белых зубов, что с удовольствием вонзились бы мне в глотку, перегрызая её. А сам он застонал бы от удовольствия, ощутив, как струится по губам тёплая кровь. Кажется, он сотни раз представлял это знаменательное событие, но чем дольше продолжается наше столкновение, тем меньше в нём уверенности, но всё больше злости.

Злость хуёвый напарник и советчик.

Она не помогает. Напротив, мешает сосредоточиться и заставляет сыпать ошибками. Чертыхается, цедит ругательства сквозь стиснутые зубы, но вновь и вновь пытается добраться до меня, надеясь, что ему удастся то, что не удалось его названным братьям.

Верит в собственные умения и таланты. Верит, что брат научил его виртуозно обращаться с ножом, значит, победа у него в кармане. Но удача от него, похоже, отворачивается. Ветренная сучка, решившая, что сегодня стоит улыбаться мне, а не кому-то другому. И, стоит признать, мне чертовски нравится её улыбка.

*

Россетти никогда не молят о пощаде.

Эти слова срываются с его губ вместе с кровавой пеной, а сами они изгибаются в странной улыбке. В странной от того, что со стороны она выглядит мученически-издевательской одновременно. Два совершенно не сочетающихся между собой понятия, но это единственное определение, которое получается подобрать. Мои планы летят в глубокую пропасть, а противостояние заканчивается не торжественной поимкой опасного преступника и передачей его в руки правосудия. Заканчивается оно смертью и очередным скорпионом, срезанным с мёртвого тела. Очередной сигаретой, скуренной в темноте. На ноже, ставшем орудием убийства, не мои отпечатки. Нож не мой. Кровожадная малышка действительно получает в эту ночь желанный напиток, но только пьёт она не мою кровь, а кровь своего хозяина.

Я прячу руки в карманы, радуясь тому, что большая часть моих вещей чёрного цвета, а потому на ткани не так заметны кровавые пятна. Какой-то спортивный бар, в котором битком народу, и все разговоры исключительно о взрыве. Больше сплетен и тупого сотрясания воздуха, нежели проверенной информации. Я проскальзываю в туалетную комнату. Долго и тщательно смываю кровь, смываю капли розоватой воды с фаянса. Перехватываю собственное отражение в зеркале, усмехаясь криво. Генри Ллойду, человеку, чью внешность я скопировал практически один в один, когда-то пророчили головокружительную карьеру в Голливуде. Как минимум, видели его успешной, востребованной и охуеть, какой высокооплачиваемой моделью, а он оказался мерзким алкашом, поднимающим руку на супруга и однажды решившим изнасиловать собственную, более юную копию. Тогда-то и получившим множественные ранения. Иронично, что тот, кто действительно мог бы сниматься в кино или ходить по языку, в итоге находит своё призвание в такой дерьмовой работе, как ликвидаторская. Иронично, что тот, кто мог занять высокооплачиваемую должность в какой-нибудь международной компании и стать известным финансовым аналитиком, в итоге копается в теневой экономике и ощущает себя в этом дерьме так же уверенно и на своём месте, как рыба в воде. Наверное, Фрэнсис всё-таки ошибался и видел во мне то, чего там никогда и в помине не было. Он видел какой-то внутренний свет, а во мне всегда преобладали тёмные начала.

Прикрываю глаза, делая несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться окончательно.

В баре шумно, а все экраны, коих тут, как грибов после дождя натыкано, вместо спортивных соревнований транслируют выпуски экстренных новостей. Сегодня альфы, потягивающие лагер из высоких бокалов, делают ставки не на любимых спортсменов, а на то, сколько людей погибло и сколько осталось в живых. К месту преступления стягивается полиция, кареты скорой помощи. Федералы и так на месте. Раньше всех там оказываются, и так бездарно проёбываются, не сумев предотвратить терракт. Журналисты. Спасатели. А ещё — праздные зеваки, желающие знать, что произошло.

У меня перед глазами лицо Тозиера. Его обворожительная, до охуения самодовольная улыбка. Его слова. Новость о взрывах на севере штата. Чистая работа, практически ювелирная. Работа, которой он так гордится. Сучка-карма, или что это, на самом деле? Сложно сказать, но кажется дико закономерным то, что его предвыборная кампания начинается со взрывов и заканчивается ими же. Только те он сам финансирует, желая подорвать не только здания, возведённые на территории, незаконно отданной под строительство Россом Такером, но и его авторитет. Сейчас практически то же самое проворачивают с ним скорпионы.

В углу экрана плашка. Прямой эфир.

Журналист, эффектный омега, обращается к своему собеседнику. Задаёт вопросы. Очередная импровизация, но, как всегда, пиздецки талантливая, даже без вмешательства Харлина в процесс написания речи. Голос Тозиера, как мёд и патока в уши доверчивых избирателей. Он убедителен настолько, что, не знай я всех подробностей этой истории, действительно поверил бы, что его хотят убрать не потому, что он у него в руках самый вкусный пирог, от которого жаждут откусить другие наркобароны, а потому, что он говорит неудобную правду, срывает покровы с коррумпированных действующих политиков, не боится и готов бороться за справедливость. Двуличная сука, у которой не отнять таланта. Приспосабливается к любой ситуации играючи, чем восхищает невероятно. Он уверяет, что в связи с этими трагическими событиями не уедет завтра, как планировал, а продлит визит ещё на несколько дней. Постарается самостоятельно разобраться в сложившейся ситуации, отыскать и наказать виновных. Только что слезу не пускает, уверяя, что скорбит вместе с жителями Спрингфилда. Великий лицедей, достойный десятка «Оскаров». В этом плане он вполне может посоревноваться с Харлином. У того был свой королевский гамбит, у Тозиера будет свой, потому что его сегодняшнее выступление — это шах и мат остальным кандидатам. Потому что даже действующий губернатор Такер не в состоянии сделать заявление так быстро, как делает его Митчелл. Ведь это не он сейчас стоит на фоне полуразрушенного здания, пылающего в огне, не его глаза светятся особым пламенем, присущим доминантам, не он обещает наказать виновных. Не он, а Тозиер.

Достаточно увидеть его на экране, и меня отпускает. В очередной раз убеждаюсь, что Митч из числа любимчиков Фортуны, что выберутся отовсюду, в какие бы экстремальные условия не закинула их жизнь. Да, несомненно, сейчас он выглядит совсем не таким лощёным, как несколько часов назад, во время выступления на телевидении. Его идеальный некогда костюм испорчен безнадёжно. Где-то кровь, где-то пыль и грязь. Но сам он не пострадал практически. Возможно, кровь на его одежде чужая, потому как ни ран, ни даже царапин на нём я не наблюдаю. Доминант, чтоб его. Там, где от обычного альфы или омеги мокрого места не останется, эти выкарабкаются. Живучие, выносливые, видящие цели и не замечающие никаких препятствий на своём пути.

Не досмотрев новостной выпуск до конца, выскальзываю из бара обратно на улицу, растворяясь в ночной мгле.

До места происшествия добираюсь пешком, пытаясь упорядочить множество лихорадочных мыслей, мелькающих в голове. Странное чувство беспокойства за человека, которого я практически не знал, и который меня вообще-то раздражал порядочно, но о судьбе которого думаю сейчас, зажимая зубами фильтр и закуривая.

Выёбистая блондинка в законе. Я не наблюдаю его в кадре рядом с Тозиером, и это настораживает. Всё то время, что смотрю новости, подсознательно ловлю себя на мысли о том, что ищу его глазами, но не нахожу.

К зданию, разумеется, никого не подпускают. Всё оцеплено огромным количеством полиции и вновь прибывшими сотрудниками подразделения SWAT. Погибшие, раненные... Чёрные полиэтиленовые мешки с телами погибших. Люди в окровавленной одежде, с окровавленными лицами. Те, кого эвакуировать не успели. Те, кто поддался панике, и погиб в давке. Те, кто стал случайной жертвой. Для меня запахи смерти и крови привычны настолько же, насколько привычны ароматы элитных парфюмов для омег и альф из высшего общества, но здесь слишком много и первого, и второго, потому к горлу подступает тошнота. А несколько ударов ножом и лоскут срезанной татуированной кожи кажется слишком малой ценой за такое количество прерванных жизней.

Как Россетти обещает вырезать однажды моё сердце, так и я мысленно обещаю себе разделаться с ним. Его сердце вырезать, вложив в эти действия все свои ненависть и презрение, накрывающие сейчас тёмной волной. Даже не одной. Они поднимаются одна за другой, с шумом разбиваются, а на смену им приходят новые.

Потираю переносицу, стараясь унять переживания, переполняющие меня в этот момент. Но на языке привкус горечи и пепла. Слишком ощутимы, чтобы позабыть, как незначительное событие. Для человека, связанного с наркоимперией, знающего прекрасно, что риплекс убивает множество людей, я оказываюсь чрезмерно сентиментальным. Смерть там, смерть здесь, и вроде бы одно и то же явление, но ощущения разнятся. Те, кто покупает смертоносное белое золото, обычно остаются безликими тенями для меня, а здесь внезапно появляется какое-то чувство сопричастности со всеми этими людьми. С тем ребёнком, что бежал навстречу Митчеллу, с его папой — не знаю, настоящим ли? — или актёром, изображающим перепуганного родителя, которому радушно улыбается будущий губернатор. С Кронбергом. С его альфой, что носит на себе весьма условно-приятный аромат, но в котором сам Эллиас души не чает, становясь не безжизненным роботом, а искренним любящим омегой с горящими глазами. Перебираю в голове картинки этого дня до тех пор, пока на плечо мне не опускается тяжёлая ладонь. Пока знакомый аромат не окутывает меня со всех сторон. Зная о том, как остро я реагирую на вторжение в моё личное пространство, он, тем не менее, не спрашивает разрешения. Обе руки ложатся на пояс, обхватывают поперёк живота, притягивая ближе к себе, впечатывая в него буквально, прижимая к жёсткому, твёрдому, тренированному телу.

— Ллойд, — выдыхает, буквально обжигая кожу на виске.

Сначала дыханием, горячим и прерывистым, затем — поцелуем.

— Тозиер.

— Я не стану спрашивать, где ты был. Во всяком случае, не стану делать этого сейчас, но потом...

Он хочет продолжить, но замолкает так внезапно, словно язык прикусил. Замирает. Каменеет буквально. Замираю и я, а после — поворачиваю голову, чтобы увидеть то же, что видит он.

Того же.

Кронберг. Сейчас он совершенно не похож на того самовлюблённого выродка, каким пытался выглядеть во время пребывания на территории телецентра. Его лицо — опухшее и заплаканное, лоб расцарапан, волосы спутались и частично из платиновых стали грязно-красными. Он продирается сквозь толпу, активно работая локтями, пытаясь прорваться вперёд, рыча на тех, кто пытается удержать его на месте, на всех, кто хватает его за рукава куртки, превратившейся из тёмно-синей в грязно-сине-кровавую. Так же, как и волосы, его одежда в крови.

— Не трогайте меня! — голос его дрожит, словно хрустальный. — Уберите от меня свои руки. Блядь, не останавливайте... Я должен попасть к нему.

От лоска и надменности не осталось ни следа. Есть злость, есть ярость, ненависть.

Он летит прямо к нам, и Тозиер неожиданно разжимает объятия. Отступает на шаг от меня.

Смотрит на Кронберга, нахмурившись.

Расстояние между нами сокращается стремительно. Замирает прямо напротив Митчелла. Пытается отдышаться. Его губы все в глубоких кровавых ранах. Он так сильно зажимает губу зубами, что по подбородку сочится тонкая струйка крови. Ладони сжаты в кулаки, а глаза пылают гневом. Они смотрят друг на друга неотрывно, не разрывая этот внезапно возникший контакт ни на мгновение. И от их взглядов, направленных друг на друга, становится жарче, чем в аду. Кажется, ещё немного, и на территории прогремит ещё один взрыв. И если в первом нам удалось уцелеть, то пережить второй уже не суждено. Взрывной волной разметает всех, равно, как и осколками изрешетит. Пухлая нижняя губа подрагивает, от Кронберга волнами исходит какое-то дикое отчаяние, от которого даже мне становится не по себе. Он сейчас, словно безумная дикая кошка, привыкшая к свободе, но внезапно оказавшаяся в заточении. Клетка, в которую его посадили, не простая, а та, по прутьям которой идёт ток, и его этим током неоднократно ударило. Однако он не сдаётся, продолжает рваться наружу, получая новые разряды.

Не спрашиваю у Митчелла, что произошло между ними, но и без того понятно, что спасительная операция, возложенная на плечи Кронберга, радостно провалилась, улетев в глубокую задницу. Для того, чтобы понять это, не обязательно быть экстрасенсом. Не обязательно задавать наводящие вопросы. Достаточно просто посмотреть на них обоих, и всё сразу становится на свои места, видится предельно ясным, как на ладони.

— Ненавижу, — шепчет Эллиас, глядя на Митчелла, как на воплощение вселенского зла, внезапно оказавшееся перед ним. — Ненавижу тебя. Ненавижу! Это ты должен был сдохнуть там, а не он! Так сделай одолжение. Сдохни теперь.

Его шёпот переходит в отчаянный крик, в дикий вопль. Слёзы бегут из глаз непрерывным потоком, размывая по щекам пыль и кровь. Губы повторяют одно и то же слово.

Он сокращает расстояние, разделяющее их с Митчеллом, оказывается рядом и наотмашь бьёт его по лицу. Звук удара слишком громкий. Пощёчина такой силы, что на щеке все пять пальцев отпечатываются.

— Ненавижу, — продолжает хрипеть Эллиас, размахиваясь повторно, но Тозиер с лёгкостью перехватывает оба его запястья.

Не отталкивает от себя, просто удерживает на расстоянии. Смотрит с презрительной ухмылкой.

Кажется, от меня ускользает что-то очень важное. Понять бы только, что именно.

— Восхитительная благодарность, Белоснежка, — цедит сквозь зубы. — После такого невольно задумываешься: а нужно ли было рисковать жизнью, вытаскивая тебя? Или стоило оставить подыхать там, под завалами?

— Стоило, — звучит бесцветный голос. — Определённо, стоило. Зачем мне жить, если он умер? Скажи, зачем? Какой в этом смысл?

Тот самый живой блеск, что появлялся в присутствии рядом Бенджамина, из глаз Эллиаса исчезает. Его как будто выключают, и он гаснет. Умирает изнутри, оставаясь живым снаружи. Его глаза не светло-сиреневые сейчас. Они почти чёрные, и в них плещется безумие, смешанное в равных пропорциях с безумной болью.

— Такие, как ты, Тозиер, умеют только разрушать, — бросает горько. — Ничего кроме. Ненавижу таких, как ты.

Пытается вырваться из захвата, но Митч слишком сильно сжимает его утончённые запястья, которые сейчас кажутся поразительно хрупкими, словно высушенные птичьи косточки. Надави сильнее, и переломишь. Кронберг как-то стремительно съёживается. Ни стати, ни лоска, ни надменности. Сломанная игрушка. Выпотрошенный плюшевый мишка, лежащий у ног Митчелла. Глаза — бессмысленные стекляшки.

Очередной рывок в попытке вырваться. Слишком резко. Слишком эмоционально.

Слишком неожиданно разжатые руки.

Митчелл отпускает его внезапно. Он едва не падает. Чудом умудряется сохранить равновесие и удержаться на ногах. Обхватывает себя руками, обнимает за плечи и медленно оседает на землю.

— Кронберг, — окликаю его, не совсем понимая, что могу сказать сейчас, кроме ненужных ему соболезнований.

От других — быть может и нужных. Но явно не от меня. И не от Тозиера.

— В задницу засунь свою грёбанную жалость, — выплёвывает, насквозь прожигая взглядом и подтверждая мои недавние подозрения.

Окей.

В задницу, так в задницу.

Унижаться перед кем-то, прыгая на задних лапках, желая добиться расположения, не в моих правилах. Скорее, против них. А он — точно не тот, чьё хорошее отношение для меня жизненно важно.

— Идём отсюда, Гил, — произносит Тозиер, сжимая мою ладонь в своей.

Уверенно продвигается вперёд, не притормаживая и не оборачиваясь ни на секунду. Тянет за руку, как ребёнка, который не желает идти куда-либо и упирается до последнего. Эллиас продолжает сидеть там, где мы его оставили. В той же самой позе. Сидит до тех пор, пока к нему не подходит кто-то из коллег, пока не протягивает ладонь, помогая подняться.

— Как так получилось, что тебе пришлось его спасать?

— Стечение обстоятельств, о которых совсем не хочется вспоминать, особенно на фоне такой вот признательности, что изо всех щелей хлещет.

— И всё же?

— Он умудрился потерять сознание, когда мы покидали здание. А до того огрызался и ныл о том, что ты редкая сволочь, знающая о его проблеме, но всё равно заставившая делать то, что он не хочет. Не совсем, правда, понятно, что за проблема, но похуй. Я не его лечащий врач, чтобы копаться в истории болезни.

Выдыхаю с шумом, вспоминая в очередной раз откровения Кронберга о его непереносимости альф. В частности, Тозиера, стоящего особняком. Может, всё дело в его доминантности. Всё-таки представители этой малочисленной группы не на каждом углу встречаются. Не совсем уж редкость, но и не повсеместно распространённое явление. Может, именно из-за этих генов его общество так действует на Кронберга, которого и от обычных-то альф выворачивает. Что говорить о доминанте? Вспоминаю в деталях рассказ о том, как ему становится плохо рядом с ним.

До этого момента его признание кажется мне выдумкой, не имеющей под собой никаких оснований, но чем сильнее погружаюсь в размышления, тем меньше сомнений остаётся. Ему ведь действительно может быть плохо рядом с альфами. То, что он сдерживается и не блюёт показательно на каждого из них, вовсе не означает, что проблема его надуманная, высосанная из пальца и не имеющая под собой оснований.

— Мне не нужна такая охрана. Мне нужна моя свора. Здесь. Хотя бы частично, — бросает Митч раздражённо. — Раз уж мы задерживаемся в этом блядским городишке на неопределённый срок.

— Окей. Уже сегодня ночью будут здесь, — говорю. — Мне, знаешь ли, тоже с ними как-то спокойнее.

— В ближайшее время нужно будет заняться этим вопросом вплотную. Раз ты остаёшься в Чикаго, мне нужен будет новый начальник охраны.

— Отправляешь меня в отставку? — усмехаюсь. — Как же так? А ведь такая дружба была. Весь Чикаго с ума сходил от зависти.

— Не отправляю. Отдаю свой бизнес в твоё полное распоряжение. Едва ли у тебя получится совмещать обязанности и жить на два города.

— Это была просто шутка. Попытка разрядить напряжённую обстановку.

— Не надо. Сейчас я шуток не понимаю.

— А подарки принимаешь?

— Какие?

Вместо ответа — очередной зип-пакет, извлечённый жестом фокусника из внутреннего кармана. Очередной скорпион, срезанный с руки своего владельца.

— Кто?

— Мальчик, играющий со спичками.

— Стоило догадаться.

— Да. Узнаваемый почерк, — соглашаюсь; закуриваю, тянусь, чтобы забросить в бардачок сигареты и зажигалку. — Но это было последнее его послание. Больше мы его не увидим.

— Туда ему и дорога, — произносит Тозиер, внимательно наблюдая за тем, как тлеет в моих пальцах сигарета, за тем, как срывается с губ густой дым.

— Что? — спрашиваю.

— Что? — повторяет эхом.

— Что за взгляд, Митч? — хмыкаю. — Что-то не так? В твоей жизни сегодня было слишком дыма, и этот запах теперь раздражает?

Он не отвечает. Я успеваю лишь потушить окурок, прежде чем Митчелл прихватывает меня за ворот весеннего пальто и резко тянет к себе. Адреналин разливается по крови стремительным потоком, взгляды пересекаются. Выдыхаю его имя, прежде чем он, наплевав на все наши многочисленные договорённости, прижимается губами к моим губам, жадно слизывая с них сигаретную горечь. Его поцелуй далёк от того сдержанного и нежного, практически невесомого прикосновения к виску. В каждом его движении жадность и жажда, стремление обладать, стремление присвоить. То, с чем он так отчаянно борется в последнее время, давит в себе, а оно продолжает рваться наружу. Не встретив сопротивления, толкается языком в приоткрытый рот, врывается, буквально насилуя его, жадно вылизывая и не желая останавливаться. Его ладонь ложится мне на щёку, гладит с нежностью, соскальзывает на шею. Контраст между нежностью прикосновения и грубостью поцелуя просто колоссальный, и, кажется, что от этого он становится ещё слаще, ещё желаннее в этот момент. Кожа пылает под его пальцами, воспламеняется и горит, словно Вив не пупсиков своих бензином поливал, а меня, и ко мне же поднёс горящую спичку.

Тозиер лижет и обсасывает мой язык, прикусывает его, запускает пальцы под воротник рубашки, ногти слегка царапают ключицу.

С моих губ срывается тихий стон.

Жар разрастается под кожей, становясь поистине невыносимым, в то время как задница стремительно намокает. Не просто выступающая, а льющаяся из меня смазка, пачкает нижнее бельё, и желание, охватывающее стремительно, становится практически невыносимым.

— Хочу тебя, — шепчет мне в шею Тозиер, вылизывая её, прикусывая слегка подбородок. — Блядство, Гил, как же сильно я тебя хочу...

— Но... Ведь... Харлин... — имя, как попытка протеста.

Стремление не потерять связь с действительностью.

— А лучше вас обоих, — выдыхает Тозиер, вновь нападая с жадными, голодными поцелуями на мой рот, не желая отлипать от него, надеясь получить, как можно больше. — Даже я признаю, что твоя детка чертовски горячая.

Жар. Жар. Жар. И снова он же.

Вязкая боль в самом низу живота. Острое, как лезвие, возбуждение. И море смазки. Не просто адреналин, не просто желание почувствовать себя живым, насмотревшись на смерть вокруг, а грёбанная течка, наступившая на фоне стресса раньше, чем должна была.

Течка. Снова в его объятиях. Снова в сопровождении его шёпота. Снова не так... Как должно.

В его глазах вспыхивают отблески пламени. Пугающие, напоминающие о той самой ночи в отеле, в полной мере пробуждающие мои воспоминания. Натура доминанта снова жаждет обладать тем, что ей по праву принадлежит. Снова толкает его к краю, снова шепчет на ухо, что нужно присвоить, нужно сделать своим. Нужно окутать запахом и наполнить своей спермой. Не гон, но что-то очень на него похожее. Была бы рядом истинная пара, он бы вмиг с цепи сорвался. На истинного он бы уже набросился, как тигр на кусок мяса, и ничто не остановило бы его. Ни просьбы, ни угрозы, ни удары. Течка истинной пары сделала бы его безумцем, не поддающимся контролю.

— Нет, — выдыхаю, упираясь ладонью ему в плечо и пытаясь оттолкнуть. — Не надо, Тозиер. Не порть то, что у нас есть сейчас. Не делай хуже. Наше равновесие и без того слишком хрупкое. Пожалуйста, прошу тебя.

— Но ты же хочешь альфу, — его голос хриплый, чуть сорванный. — Именно сейчас тебе нужно это...

— Я хочу его, как альфу, а не просто альфу, — поправляю, закрывая глаза и прижимаясь затылком к сидению. — Мне нужен Морган. Не ты. Прости.

Кажется, что ярость его полыхнёт тем же пугающий огнём, каким светятся сейчас глаза. Ладонь окажется на горле, сдавит, лишая доступа кислорода, и Митчелл скажет, что я чёртова шлюха, которая сама не знает, в чём нуждается. Кажется, он поступит в точности, как тогда, и я из-за своей ебучей физиологии пойду на новый круг ада.

Очередная ненужная вязка, очередная беременность, очередной выкидыш, очередное напоминание о том, что мы несовместимые, очередной ворох ненависти к себе при мысли об измене, спровоцированной не моим желанием, а несовершенной природой, заставляющей омег течь, а альф терять голову от обильно текущих дырок.

Но нет ни рычания злобного, ни удушающей ладони.

Есть лишь прикосновение к волосам. Очередной поцелуй в висок и в кончик носа. Есть горячее дыхание на губах, без соприкосновения.

— Я тебя услышал, Гил, — произносит шёпотом, проводя подушечкой большого пальца по чуть припухшей нижней губе. — Если ты не хочешь, я не прикоснусь к тебе, как бы сильно этого не хотелось мне.

Он отступает, не настаивая, не ломая меня, не стремясь продавить феромонами, хотя именно сейчас мог бы попытаться. Он ведь столько раз отрабатывал на мне этот трюк, так почему не попробовать сейчас?

Однако...

Вместо того, чтобы давить и ломать, вместо того чтобы идти путём обычного альфы, теряющего разум и не готового прислушиваться в подобные моменты к чужому мнению, он одёргивает себя. Словно дикого зверя на поводок себя сажает и отчаянно тащит назад, не позволяя гормонам и, как следствие, инстинктам одержать победу над разумом. Не распускает руки, не продолжает лапать меня, хотя прекрасно видит, как ломает меня внезапная течка, как отчаянно хочется, чтобы ко мне сейчас прикоснулись, и делали это, как можно чаще.

Моё сознание размывается и уплывает. Цепляюсь за осколки его, будто утопающий за соломинку, а перед глазами лицо Харлина, которого не хочу предавать, несмотря на то что сейчас тело к подобному более чем готово. Оно ведь действительно хочет, и ему совершенно наплевать, кого именно. Не имеет значения: альфу или омегу. Оно просто хочет.

Тозиер наверняка это прекрасно понимает. Он же всегда насквозь меня видел и с полуслова понимал. Понимает и сейчас, но всё равно заставляет себя отступить от желанного омеги.

Мою душу затапливает тёплая волна щемящей нежности. Я тянусь к нему, обнимая. Не прикасаюсь губами к коже, не противоречу своим прежним словам, не вешаюсь отчаянно на шею. Мои объятия очень сдержанные, целомудренные. Глажу его по спине, чувствуя, как с жадностью втягивает мой природный запах, как едва слышно рычит.

— Мне жаль, Митч. Прости. Мне, правда, очень жаль, что так вышло.

— Тебе не за что просить прощения, — выдыхает в висок, и звуки его голоса как будто успокаивают.

Есть, Митчелл. Есть. За то, что не в состоянии полюбить тебя и подарить всё то, о чём ты так мечтаешь. Сердце. Душу. Себя. Семейное счастье. Детей. За всё, что ты так хотел со мной. За то, что столько лет мучился от невзаимных чувств. За то, что они ломали тебя, не давая спокойно жить.

Мы не в состоянии контролировать чувства, не выбираем сами, в кого влюбляться, и на ком обжигаться. Всё происходит спонтанно, само собой. И в том, что он однажды полюбил не того омегу, нет моей вины, тем не менее осознание этого терзает меня. Саднит, как заноза.

Эта мысль неуместная, почти дикая на фоне всего того, что я знаю о Митчелле Тозиере и его грязных секретах. Но именно сейчас, отступив, он кажется мне лучшим альфой на свете. Самым чутким, понимающим и нежным из всех, кого мне когда-либо доводилось встречать на своём пути.

И именно сейчас становится очень грустно от мысли, что рядом с ним нет того омеги, которому он смог бы в полной мере подарить все свои чувства, которых в нём так много, и которые совершенно не нужны мне.