#32 (2/2)
— Нисколько. Я же вижу, что он скорее руку себе отрубит, чем от тебя откажется.
— Тебе такой расклад претит, естественно?
Самые примитивные умозаключения, ошибочные догадки. Ничего ты не знаешь, Гиллиан Ллойд. Ничего. Вообще. И нихуя дальше собственного носа не замечаешь, если действительно уверен в том, что я борьбу за Митчелла веду. На место его законного супруга мечу. Что сплю и вижу, как он меня своей собственностью практически провозглашает. Ревность типичная, омежья. Уверенность в том, что я покушаюсь на что-то, ему принадлежащее, оттого и тон враждебный. Оттого и фразы колкие. Не видит, не замечает, что мне эта борьба ни к чему. Что если и бороться за кого-то, то только за него. С Митчеллом. Не за Митчелла.
Жаждет докопаться до правды. Получить ответы на все вопросы.
В упор не видит того, что прямо на поверхности лежит.
Чувств моих больных не видит. Реальных, что тщательно спрятаны за колкими фразами и враждебным шипением.
Ты же не друг мне, Ллойд. Ты же первым руки потянешь к моей шее, желая свернуть её, если правду узнаешь. Ты же за своего хозяина... За него, а не за меня. Мы ведь оба это понимаем. Ты только в голове мысль эту прокручиваешь, а я вслух проговариваю, каясь и умалчивая о многом одновременно. Размытые формулировки, которые не дают никакой конкретики. Запутывают сильнее обычного. На бред сумасшедшего похоже, но продолжаю говорить, никак не затыкаясь. Даже, когда уже пора бы это сделать.
— Всё неоднозначно и очень запутанно, Гиллиан, — тяну, в очередной раз наслаждаясь тем, как его имя в моём исполнении звучит, и ловя себя на мысли о том, какое оно красивое.
— Давай вместе попробуем разобраться. Может, смогу подсказать, в чём у тебя трудности возникают, — предлагает великодушно, не понимая, что сам факт его присутствия поблизости затуманивает мой мозг.
— Не-а, не сможешь.
— Откуда уверенность такая?
— Я пиздец, какой сложный.
— А я, типа, пиздец, какой тупой, что этот ребус никогда не разгадаю?
— Заметь, я ничего такого не говорил, — поправляю. — Просто... Я не отказываюсь от своих слов. Мне действительно нравятся ублюдки разных мастей. Тянет меня к ним, как магнитом. И с тобой поиграть тоже было интересно. Но я долго думал, анализировал. И пришёл к выводу: ты не тот, кто мне нужен. Скорее, проблема. Отвлекающий манёвр, на который впустую растрачиваю силы. Считай, что я просто пытаюсь убрать тебя с дороги, как досадную помеху, которая, сама того не желая, вмешивается в мои планы. Пусть и...
— И? — потеряв терпение, выдаёт с долей агрессии.
Помеха на моём пути. Горячая. Чертовски горячая. Как самые жаркие, добела раскалённые костры ада. Пусть клише, пусть избито, но это правда, о чём и говорю откровенно, перестав отрицать очевидное. Он и, правда, невыносимо горячий. Я от его запаха дурею. От его вкуса. От его взгляда. От него самого.
Невыкуренная полностью сигарета падает на асфальт, привлекая внимание ненадолго. Гиллиан делает шаг ко мне, наступая на окурок, давя его, уничтожая окончательно.
Самое время взмолиться, взывая к покровителю всех омег, но вместо того, чтобы в очередной раз прошептать заученное, в голову вбитое Sanctus Ellias, выдыхаю имя Ллойда.
— Гиллиан.
Оно звучит в сумерках, подобно раскату грома. Одновременно тянемся друг к другу. Обхватываю его лицо ладонями, копируя действия Митчелла и подаюсь вперёд, не думая о последствиях. О том, что он меня оттолкнуть может и посмеяться, сказав, что принцесска слишком в себя поверила и слишком много возлагать на себя начала. Но он не отталкивает. Его пальцы скользят по волосам, путаются в них, зарываются, слегка сжимая и назад оттягивая. Вторая ладонь на шею сзади ложится, фиксируя и не позволяя отстраниться. Послевкусие жжённого сахара и можжевеловых ягод растекается по языку. И я боюсь открыть глаза. Боюсь внезапно проснуться и понять, что это не реальность, а очередные грёзы, в которых он не только насмехается надо мной, но и целует так дико, отчаянно, жадно, с первобытной страстью. Голодно, ожесточённо. Терзая мой рот, насилуя его гибким, горячим языком, не позволяя прерываться. Безумие. Блядское безумие, от которого никуда не деться, у которого ни конца ни края не наблюдается.
Мой стон отчаянный, громкий, пошлый. Пальцы нежно касаются его лица, обрисовывая черты. Тактильная память на максимум. Когда-нибудь, через много-много лет я всё ещё буду помнить эти прикосновения. То, как меня вело от его близости, как отчаянно к нему тянуло, какой силы чувства накрывали. Хочу запомнить. Всё, что с ним связано. Вкусы, запахи, краски. Привкус крови из прихваченной зубами губы. Привкус слюны, что кажется чуть сладковатой. Запах его охерительный, великолепный, свежий, чистый, насыщенный. Объятия эти собственнические, что не пугают, а порождают желание навсегда в них остаться. Потому как никогда ничего сильнее и безумнее в моей жизни не будет. Никогда и ни с кем.
Откуда ты взялся, Ллойд? Какого чёрта именно здесь мне на глаза попался? Какого хрена именно ты моим истинным и — вместе с тем — врагом оказался?
Без его объятий пусто и холодно, но именно мне хватает силы воли, чтобы вырваться из вихря безумия, захватившего обоих. Отстраниться, погладить угол рта. В точности, как Тозиер. Там, в зале, после пресс-конференции. Смыть столь яркий и бесконечно желанный привкус с языка водой. После — разрушить всё то немногое, что между нами существует. Что только зарождаться начало. Чтобы очередную попытку оттолкнуть от себя в исполнение привести. Сказать те слова, что пробудят в нём ярость. Заслуженно получить по лицу и даже не пытаться бить в ответ. Принять своё наказание за «презренную псину». С размаха. До крови на губах, что несколько мгновений назад на поцелуи его отвечали, а теперь саднят от удара. Смотреть равнодушно, ухмыляться криво, выслушивая обещание больше никогда на зов не бежать. Уверять себя, что это всё к лучшему.
Просто позволить уйти.
Просто отпустить, надеясь, что получится на расстоянии держаться, не совершая больше фатальных ошибок. Не формируя в себе привязанность к определённому человеку. Не загоняя себя в ловушку, из которой не выбраться.
Надеясь, но не особо веря.
*
Разбитая губа саднит. Боль тянущая, жалящая какая-то, и я постоянно провожу по ранке кончиком языка, сначала слизывая выступающие капли крови, а после уже просто, по привычке, без особого на то смысла, провоцируя новую короткую, но яркую вспышку неприятных ощущений. Не позволяя себе окончательно успокоиться и позабыть о событиях уходящего дня. И не только сегодняшнего. Пропуская через себя события нескольких крайних недель жизни. Тех самых, что ознаменованы встречей с Митчеллом Тозиером и его бешеной псиной, которой я не понравился с первого взгляда. Он именно та собака, на которой привычная система дала сбой, ведь прежде, когда я волонтёрил в собачьих приютах, даже самые злобные особи рядом со мной превращались в послушных, ласковых щенков. Люди, работавшие в приютах, советовали всерьёз задуматься о том, что, возможно, стоит взвесить все за и против, и связать жизнь с кинологической деятельностью, но я никогда не рассматривал эти предложения всерьёз. Хотя, сейчас не отказался бы от пары хитрых приёмов, способных помочь приручить определённую особь, пребольно укусившую меня и пустившую кровь. Исключение из правил, начавшее всячески демонстрировать пренебрежение к моей персоне сразу после того, как стало ясно, что он ошибся, и перед ним не Харлин, а абсолютно другой человек.
Мне плохо. Запредельно плохо. «Омиген» сверх нормы, выпитый ради уничтожения практически неконтролируемого желания, естественно, даёт о себе знать, выдавая разом целый букет побочных эффектов. Кружится голова, повышается температура, перед глазами всё плывёт, виски разламывает дикой болью, а носом идёт кровь. Немного, но алые пятна на пальцах доверия не внушают. Водить машину в таком состоянии противопоказано, слишком высока вероятность стать инициатором и виновником аварии. Потому просто сижу в салоне, глядя прямо перед собой, но ни черта не замечая, кроме размытых силуэтов. Будет мне уроком на будущее. Напоминанием о том, что шутить с подобными вещами себе дороже. В теле дикая слабость, и к горлу подкатывает тошнота. Организм не желает принимать таблетки. Гасить чувства, пробуждаемые истинной парой, не желает тоже. Я могу выжрать целую упаковку таблеток, тем самым убив в себе не только сексуальное желание, но и здоровье, в целом, но одно останется неизменным. Я не потеряю зависимость от определённого человека и интереса к нему не утрачу. Меня будет всё так же тянуть к нему, невыносимо и неумолимо, как тянет сейчас, на протяжение нескольких недель. Хотя, если выпить столько «Омигена», я скорее убью себя.
Выхожу из машины, решив оставить её здесь и пройтись. Не особо верю, что станет легче. Более того, в голове проносится мысль о том, что могу потерять сознание и упасть, но я всё равно упрямо иду вперёд, добивая и без того страдающий организм никотином, вновь прикусывая ранку и оставляя кровавые отпечатки на сигаретном фильтре. Не замечая уже этой боли, потому как другая, разламывающая виски, всё внимание на себя перетягивает, и на глазах выступают слёзы.
Нужно просто отдохнуть. Нужно добраться до дома, выспаться и завтра вернуться, чтобы забрать машину. Я иду вперёд с твёрдой уверенностью в этом, и только, замерев напротив определённого дома, понимаю, насколько фатально ошибся. Насколько затуманенным оказался мозг, если вместо того, чтобы пойти домой к себе, я умудрился притащиться к дому Ллойда. Неудивительно. Я знаю его адрес. А мозг, затуманенный, лишь на нём одном сконцентрировавший внимание, зациклившийся практически, предложил заглянуть на огонёк в гости. Давлю окурок, прикрывая глаза и усмехаясь. Самое то, что нужно. Приползти, будучи чуть не при смерти, на порог своего хозяина и сдохнуть на коврике у его двери, так и не получив прощения.
Причина моего сумасшествия. Причина нездорового помешательства. Человек, рядом с которым в полной мере осознаю, что прежние чувства, казавшиеся верхом любовных переживаний, на деле ничего не стоили и ничего не значили. Человек, которого мне стоило бы обходить стороной, лучше — вообще не встречать, чтобы никогда не терять свободы и независимости. Чтобы мысли в голове были разные, а не только о том, как мне нужен определённый человек. Не зацикливаться на нём. Не страдать от невозможности быть с ним.
В отличие от большинства романтически настроенных омег, Треннт никогда не возводил истинность в абсолют и не пичкал единственное дитя рассказами о том, что однажды на моей улице раздастся цокот копыт, и прекрасный рыцарь примчится за своим принцем, чтобы утащить его в страну единорогов и радужных пони. Папа отзывался об истинности, как о настоящем дерьме, которого нужно избегать, как огня, если хочешь остаться рассудительным, здраво соображающим омегой. Истинность — пережиток прошлого, к сожалению, и в современном мире имеющий определённое влияние на организм.
Что ж, Треннт, как всегда, ни в чём не ошибся. Мой папа, он всегда был прав и всегда говорил правду, какой бы мерзкой она не была.
Опять же, к сожалению.
Несмотря на ударную дозу «Омигена» в организме, меня всеми силами продолжает тянуть к определённому человеку. Если бы не дикая слабость, по всему телу растекающаяся, уже сейчас я бы пытался попасть в его квартиру, с ожесточением споря с охраной и доказывая, что меня ждут. Но я продолжаю стоять на месте, не двигаясь, лишь слизывая кровавый привкус с губ.
Ход времени то замедляется, то ускоряется. Не знаю, как долго нахожусь здесь. Кажется, что медленно умираю, признавая, насколько опрометчиво с моей стороны было принимать и без того опасное лекарство в повышенной дозировке. Боль продолжает преследовать, носом идёт кровь, подсыхая и неприятно стягивая кожу. Мне бы вызвать скорую, но, как назло, забываю телефон в машине, а вернуться туда сил не хватит. Что ж, если мне суждено умереть прямо здесь и сейчас, это будет самая нелепая и самая бесславная смерть в мире. Сознание меркнет с каждым мгновением всё сильнее, и я проваливаюсь в черноту всё глубже, уже даже не пытаясь цепляться за реальность.
В себя прихожу ненадолго. От того, что ощущаю прикосновение к коже чего-то мокрого и холодного. Вслед за прикосновением ощущаю характерный запах. Огромная псина тычется носом в мою щёку. Кто-то присаживается на корточки, осторожно трогает за плечо. Омега. Немолодой. Слегка за шестьдесят. Может, чуть меньше.
— Мистер? Что с вами, мистер?
— Я умираю, — сообщаю вполне осмысленно и даже связно.
Пытаюсь подняться, упираясь ладонью в газон, на котором лежу, но на это сил уже не хватает. Тотальная слабость. Снова закрываю глаза, снова погружаюсь в спасительную темноту, где так пусто, хорошо, уютно и спокойно. Где нет ни боли, ни переживаний, ни Ллойда. Ничего и никого нет. Вообще. Лишь тишина и мрак.
Повторное пробуждение куда приятнее первого. Хотя бы потому, что, открыв глаза, натыкаюсь на стены какой-то комнаты, и сам лежу на кровати, а не на холодной земле. Головокружение всё ещё со мной, но не такое дикое, как вчера. Провожу ладонью по лицу, вспоминая, как вчера бежала кровь, но нет больше ни характерного покалывания в носу, ни специфического запаха. Повернувшись на другой бок, вижу своё отражение в зеркале. Присаживаюсь на кровати. И тут же ощущаю, как по коже ползут мурашки. Овчарка, спящая на коврике у двери, ощущает перемены. Навострив уши, поднимает морду. Прямо на меня смотрит. Надо же. Не привиделось. Действительно было. И собака, и её хозяин, что-то обеспокоенно причитавший и вокруг меня носившийся, будто наседка. Решивший позаботиться о незнакомом парне, заявившем, что умирает, и вновь отключившемся.
Отражение в зеркале — хуже не придумаешь. Наверное, именно в таких случаях принято говорить, что в гроб кладут краше. Моя кожа от рождения бледная настолько, что, кажется, хуже быть не может. Но отражение наглядно демонстрирует, насколько сильно я заблуждался. Может. И выглядит всё это довольно пугающе. Я, в принципе, сейчас очень болезненно выгляжу, и тошнота по-прежнему подкатывает к горлу.
Овчарка поднимается со своей лежанки. Подбирается ближе, обнюхивает тщательно, по кругу обходит, а после начинает лаять, привлекая внимание хозяина. Омега, которого вчера практически не удалось разглядеть, не вламывается в комнату. Предварительно стучит, и только, когда разрешаю войти, приоткрывает дверь.
— Доброе утро, — произношу, чувствуя себя неловко.
— Доброе, — откликается, улыбаясь радушно.
Какая потрясающая наивность и беспечность. Притащить к себе домой незнакомца, который кем угодно может оказаться. Окажись на его месте какой-нибудь альфа, наверняка оставил бы подыхать на земле, палец о палец не ударив. Но омеги от природы создания сердобольные. Им всех и всегда жалко. Вот и он меня пожалел.
— Простите.
— За что же?
— Сомневаюсь, что, выходя на прогулку, вы рассчитывали наткнуться на умирающего человека.
— Это было неожиданно, но пройти мимо я бы не смог, — пожимает плечами омега. — Со всеми может случиться беда, и не всегда это от нас зависит, потому извиняться не за что.
— Спасибо.
— Слышал, Джерри? — обращается к своей псине. — Тебе спасибо говорят. Что нужно сделать?
Джерри садится напротив меня. Голову набок склоняет и коротко лает, а я не могу сдержать улыбки. Когда-то я ведь мечтал завести себе собаку. Когда-то мог стать хозяином подобного экземпляра. Неуверенно провожу ладонью по голове, между ушей. Джерри не рычит и не скалится. Похоже, и, правда, добрейшая собака. В отличие от той, с которой накануне столкнуться довелось. В отличие от той, что укус на губах моих оставила, и, судя по уничтожающему взгляду, это было самое безобидное из всех его желаний. Дай ему волю и развяжи руки, он не ограничился бы одним ударом.
— Спасибо, — повторяю чуть тише, обращаясь уже непосредственно к Джерри.
Омега, фактически спасший мне жизнь, оказывается весьма словоохотливым, если не сказать по-настоящему болтливым. Не указывает на дверь сразу после того, как прихожу в себя. Приглашает составить компанию за завтраком, заботливо поит чаем и всё время жаждет добавить еды в тарелку, потому что я, по его мнению, слишком тощий, а потому и организм у меня слабый. Рассказывает о визите врачей, о том, как Джерри меня охранял, о том, как они меня отыскали. Вернее, Джерри отыскал. Он вообще много чего говорит, а я большую часть времени лишь киваю согласно и мило улыбаюсь, изображая радушие. На деле же, хочется отсюда сбежать. Я не привык к гиперопеке. Меня ею ни папа, ни отчим не окружали, потому-то сейчас становится неловко и неуютно. Я, правда, весьма признателен и благодарен спасателю, не давшему мне сдохнуть там, ну, или, как минимум, воспаление лёгких подхватить, но эмоции мои довольно сдержанные. Могу даже совсем неблагодарной тварью показаться.
Покидаю квартиру ближе к полудню. Обещаю как-нибудь вернуться, понимая, что обещание не сдержу. И только, оказавшись за пределами гостеприимной квартиры, обращаю внимание на номер её. Тяжело сглатываю, понимая, что двумя этажами ниже находится квартира Ллойда. Ирония судьбы, насмешка её, не иначе. Я шёл к нему, без определённой цели, одними инстинктами ведомый. При этом был уверен, что меня даже на порог не пустят и не позволял прорваться дальше центрального входа. До объекта своего желания так и не добрался, но хотя бы в его доме оказался. Сейчас, когда сознание не затянуто туманом, и соображать начинаю чуть лучше, нежели прежде, идти к нему уже не вижу смысла. Глупо хватать за руки того, кого намеренно от себя отталкиваешь. Глупо. А в моей ситуации ещё и неоправданно.
Захожу в лифт, стараясь не думать о риске возможного столкновения и вмиг напрягаюсь, когда двери открываются на том самом этаже. Медленно. Словно издеваясь надо мной и моими натянутыми до предела нервами. Подсознание зло шутит, раздражая рецепторы до боли знакомым запахом. Можжевельник, как доминирующая нота. Глоток джин-тоника, пробуждающий ото сна. Стою, затаив дыхание и крепко зажмурившись, чтобы не встречаться взглядом с разноцветными глазами. Боюсь услышать насмешливое высказывание о чокнутых сталкерах, что не имеют ни капли уважения, потому и сюда решили заглянуть. Запах не становится слабее, однако, со мной никто не пытается заговорить, вообще никак на моё присутствие рядом не реагирует. Подозрительно. И я открываю глаза, глядя на человека, что составляет мне компанию во время поездки в лифте. Не Гиллиан. Совершенно точно не он. Омега до боли знакомого типажа. Светлые глаза, длинные тёмные волосы. Его природный запах теряется под чужим ароматом, более сильным, маскирующим, подавляющим. И я готов на что угодно поспорить, что мальчишка из квартиры Гиллиана вышел. И цель его пребывания там очевидна. Мимолётного взгляда достаточно, чтобы отметить припухшие губы, шею, помеченную тёмными пятнами засосов, след зубов на выступающей ключице, тёмные следы сдавливающих до боли пальцев на тонких запястьях. Омега ничего не скрывает, напоказ выставляет своё тело, и то, что с этим телом творили ушедшей ночью. Не натягивает рукава рубашки сильнее, не застёгивает все пуговицы до горла. Он гордится тем, что его трахали ночь напролёт, а на губах появляется довольная улыбка. Словно издеваясь надо мной, ещё шире и мечтательнее улыбается, прикусывает губы и едва слышно выдыхает имя, не оставляющее меня равнодушным. Тем самым окончательно разрушает сомнения. Имя, с его губ сорвавшееся, синоним моего личного проклятья. Имя, с его губ сорвавшееся, причина моего помешательства.
Гил.
Произнеся это, касается пальцем губ, гладит их и тихо, счастливо смеётся. Мне хочется схватить его за плечи, встряхнуть и спросить, кто он, какого чёрта здесь происходит, и какое отношение вообще имеет к Гиллиану. Судя по тому, какое блаженство на смазливой, порочной мордашке отражено, его не просто поимели и выставили за дверь, двинув коленом под зад. Ему, возможно, ещё одну встречу пообещали, и он теперь от телефона не отлипнет, ожидая, когда омега мечты позвонит или напишет, одаривая вниманием.
Тот случай, когда чужое лицо, светящееся от счастья, хочется разбить в кровь. Стереть к херам эту восторженную улыбку. В пыль превратить и самого омегу уничтожить.
Потому как неправильно всё происходящее. От и до неправильно. Я, а не он должен быть на этом месте. Так же улыбаться, так же в чужую рубашку, насквозь пропитанную ароматом Ллойда, кутаться. Я должен его имя, будто заклинание, повторять. Но жизнь жестока настолько, что делает меня свидетелем чужого счастья. Заставляет смотреть на это в прямом эфире, понимая, что мы с Гиллианом слишком разные люди. И если меня на части разрывает от воздействия истинности, вышибающей мозги и на одном человеке запечатляющей, то для него она вообще ничего не значит. Он не чувствует, не понимает, не принимает. Он в упор не видит того, что со мной творится, отчаяния этого не замечает, которым пропитан каждый мой взгляд, направленный в его сторону. Он смотрит лишь вперёд, но не по сторонам. И трахает наивных глупых мальчишек, мечтающих о романе, если не с самым опасным и влиятельным человеком этого города, то хотя бы с его заместителем. А ещё даёт им надежду на то, что из этой спонтанной ебли что-то достойное и долгосрочное может получиться.
Отчаяние и ярость тесно сплетаются внутри. И хочется сделать больно. Хочется схватить незнакомца за волосы, сжать до боли и прошипеть, чтобы больше никогда к Гиллиану не приближался. Не смотрел на него. Даже дышать в его сторону не смел. Иначе я его личико прямо сейчас перекрою, в зеркало впечатав.
Но вместо этого я лишь закрываю глаза и медленно выдыхаю, стараясь успокоиться. До поры, до времени.