#27 (2/2)

В доме дядюшки Аллена пахнет яблоками. Зелёными, сочными яблоками, в которые так отчаянно хочется вцепиться зубами, ощутив на языке кисловатый, чуть терпкий сок. Натиркой для мебели с лимонной отдушкой, накрахмаленными салфетками. Камелиями, что стоят на столе, прямо в центре. В доме дядюшки Аллена уютно, но нет ощущения, что нахожусь на своём месте. Каждый раз, оказываясь на его территории, чувствую себя незваным гостем, которого принимают лишь из вежливости, но отчаянно жаждут наступления момента, когда смогут указать на дверь, добавив с акульей улыбкой, что визит был приятным, но пора бы знать честь. Каждый раз, глядя на Аллена, поражаюсь тому, насколько могут отличаться друг от друга двойняшки. Они совершенно разные внешне и такие же полярно разные в плане характеров. Если у папы хотя бы для родственников находились тёплые слова, то у дядюшки нет для них — для меня — ничего, кроме безразличия. И это в лучшем случае. Каждый раз, встречаясь со мной, он словно одолжение делает, считая, что я самонадеянно пытаюсь пробраться на чужую территорию, и вообще лучше бы мне лишний раз не отсвечивать, потому как великодушие его не безгранично, и всё, что мог сделать, он для меня уже сделал.

Идея, которую планирую ему озвучить, не выдерживает никакой критики. Не сомневаюсь, что стоит начать излагать свой план, и меня назовут идиотом, который лезет не в своё дело. Потому не тороплюсь, делая вид, будто меня сюда привели исключительно родственные чувства, а не интерес определённого рода.

Дядюшка Аллен сидит на диване, смотрит на огонь в камине, и на меня практически не обращает внимания. Руки сложены на коленях, как у мальчика-отличника, что жаждет похвалы от учителей. Знаю, что стоит лишь обратиться к нему, и он снова скажет, что у него был тяжёлый день, а потому о визите следовало предупредить заранее и выбрать время более подходящее. Но это же я, невоспитанный отпрыск Треннта и какого-то отребья, что прислуживало Тозиеру, чуть ли не в зубах принося ему домашние тапки. То, что в моей внешности катастрофически мало черт отца и намного больше фамильных черт Блайкери, дядюшку не смущает. Он искренне считает, что, если в моих венах течёт не только благородная кровь Блайкери, но и плебейская Стаутов, значит, тёмное начало обязательно одержит победу на светлым. Потому как, сколько бы люди не уповали на торжество справедливости, а зло чаще побеждает добро, нежели наоборот.

— Прогуляемся? — предлагаю, когда молчание становится невыносимым.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— О чём?

— Об одном очень важном деле. Уверен, ты будешь заинтригован.

— Для начала было бы неплохо узнать цель твоего визита, Харлин.

Официоз, как он есть. Ответы краткие и не слишком информативные. Цедит сквозь зубы, как будто с нищим попрошайкой общается, требующим от него пару долларов на опохмел. Спасибо, что не просит записываться к нему на приём за несколько месяцев. Единственный, кто называет меня именем, данным при рождении. Единственный, кто не позволяет забыть о том, что под личиной уверенного в себе Квина скрывается дрожащий от страха мальчик Харлин, некогда потерявший папу и выплакавший у его гроба все глаза. Мальчик, похожий в тот момент на устрицу, которой вскрыли раковину и принялись методично тыкать в уязвимое тельце острыми зубцами вилки. Мальчик, что был бледным, как сама смерть и едва переставлял ноги, которого вели под руки и отпаивали успокоительным, а он всё никак не желал погружаться в спасительный, столь необходимый его хрупкой психике сон.

Ладно, не мальчик, молодой парень, но всё же...

Каждый раз это его «Харлин», словно ножом по натянутым нервам полосует, каждый раз заставляет непроизвольно вздрагивать, потому как не желаю иметь ничего общего с прошлым, не хочу, чтобы мне напоминали о том, кем я был. И имя это стараюсь из памяти вымарать окончательно, но он, похоже, не разделяет это моё стремление.

Достаю сигарету из пачки зубами, щёлкаю зажигалкой и склоняюсь к ней, пытаясь подкурить. Одна из привычек прошлого. До жути неудобная, непонятно, как появившаяся, но ставшая такой родной, что, несмотря на многочисленные попытки так и не избавился от неё. Так и закуриваю, поднося сигарету к зажигалке, а не наоборот.

— Она тебя удивит. Думаю, приятно.

— Неужели?

Лёд, что вечно звучит в его голосе, как будто покрывается сеточкой трещин. Не тает, не спадает полностью, но доля заинтересованности есть. Равнодушный взгляд скользит по моему лицу. Недолго. Всего пара мгновений. После снова перемещается в сторону огня.

Дядюшка не из тех, кто способен подарить людям, находящимся рядом, теплоту и заботу. Он воплощение отчуждённости и равнодушия. Он тот, кто отказался от чувств и семейных ценностей, как таковых, сделав ставку на службу родине и закону. Он тот, кто положил всю жизнь на алтарь служения правосудию, которое никак не прозреет, много лет подряд оставаясь слепым, как крот. Он тот, кто, в отличие от папы, ни разу в жизни не пошёл на поводу у своих инстинктов, ни разу в жизни не поддался чувствам и эмоциям. Он не был замужем, у него нет детей. Он презирает семейные ценности, он считает, что дети — уязвимое место, в которое приходится самый первый удар. А Треннта он презирает ещё и за связь с преступником. Он знает подробности той истории и всегда морщится, словно хлебнул уксуса, стоит лишь упомянуть в разговоре папино имя. Для него Треннт не брат, в первую очередь, а предатель системы, поставивший всё на карту и подставивший зад тому, кого следовало прирезать, как собаку. Уничтожить бешеную псину, не позволяя ей провернуть то же самое с собой. А я — напоминание о Треннте и его ошибках, потому не удивлюсь, если однажды он действительно выпустит мне пулю в лоб. В профилактических целях, чтобы среди его родственников ещё одного предателя не завелось, а то дурная кровь, знаете ли... Чего угодно можно ожидать от такого. Подобную заразу ведь гораздо проще предупредить, чем лечить.

— У меня новый клиент, — говорю, подходя к столу и стряхивая пепел. — Митчелл Тозиер рвётся в политику. Ему нужен специалист по связям с общественностью. Место помощника предложили мне. Думаю, стоит согласиться.

Презрительная ухмылка расчерчивает равнодушное лицо, но тут же меркнет.

— Даже не знаю, поздравить тебя или посочувствовать.

— Есть идея, как вывернуть ситуацию нам на пользу...

— И родить очередного ублюдка от кого-то из псин? — перебивает, не дав договорить.

— Я ничего такого не планировал, — произношу сдержанно.

— Твой папаша тоже не планировал, однако, тебя в подоле притащил. И не стал избавляться, хотя я ему настоятельно советовал чистку сделать. Но он за твою жизнь, как лев сражался. Хотел, чтобы ублюдок Стаута на свет появился. Это он в лицо Хэнку хрипеть мог о том, как всех псин ненавидит, а на деле стоило этого урода увидеть, и сразу в тупую текущую дырку превращался. Надо же было додуматься до такого. Себя ранить вместо того, чтобы Хэнка прикончить! Идиот безмозглый. И для чего? Чтобы, спустя годы, именно он ему сердце вырвал? Ничтожество тупое, вот кто твой папаша.

— Не смей, — шиплю сквозь стиснутые зубы.

У этого человека, определённо, талант. На пустом месте скандал развести способен, вспоминая о том, что давно стоило похоронить и забыть.

— Правда глаза колет? Не так ли, Харлин?

Презрительная ухмылка на тонких губах. Он не указывает на дверь прямым текстом, но делает всё для того, чтобы я добровольно отсюда вымелся, не задерживаясь надолго. Знает великолепно, что упоминание Треннта в подобном ключе — беспроигрышный вариант. Моя личная болевая зона, удары в которую не всегда удаётся с достоинством принять. Потому как, несмотря на давность трагических событий, всё ещё болит, всё ещё никак не успокоится. Это открытая рана, что никак не желает затягиваться. Потому как папа был для меня идеалом, примером для подражания, лучшим другом, самым понимающим на свете, самым заботливым. Он был для меня всем, ну, или почти всем. И до сих пор я иногда мысленно не к божествам многочисленным обращаюсь, а к нему, как будто верю в то, что он может совет дать и развести руками тучи, собравшиеся над моей головой.

Папа, папочка. Как же больно осознавать, что тебя больше нет, а этот жёлчный мудак, презирающий всё и всех, продолжает ходить по земле, отравляя окружающий мир своей ненавистью.

Продолжает наседать, брызжа во все стороны слюной и желчью. Входит в раж.

— А ты у нас на кого замахиваешься? На кого-то из охраны Тозиера или на самого главного ублюдка? Не станешь по мелочам размениваться, и сразу под ним орать будешь? Треннт тоже мог под Аарона лечь. Хоть бы продал себя дороже, но у него же любовь, у него же чувства какие-то паршивые...

Мразь. Самая настоящая.

Даже странно, что в его доме такие приятные запахи витают. По мне, так здесь должно вонять гнилью. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Даже, если окна будут распахнуты настежь.

Он говорит что-то ещё, но я его уже не слушаю. Не хватает выдержки, не хватает силы духа, чтобы покорно стоять с каменным лицом и спокойно принимать плевки в него. Оказываюсь не в состоянии слушать бесконечные рассуждения о том, каким кретином был Треннт, и каким кретином, повторяющим папашину судьбу, буду я, потому как мне на роду написано совершить те же ошибки. Потому как у меня, по мнению дядюшки Аллена, лицо порочной крысы, которая зачата и рождена во грехе. И странно, что до сих пор жив, ведь таких, как я должно, нужно в самом начале жизненного пути уничтожать. Если не аборт, то хотя бы удушение прямиком в колыбели, сразу же после появления на свет. Дитя порока. Дитя преступника. Тот, кто обязательно однажды свернёт с истинного пути и совершит фатальную ошибку. Тот, кто уже стал причиной смерти безголового папеньки, ведь если бы не я, возможно, ничего подобного с Треннтом бы и не случилось...

Не совсем понимаю, какая связь, но наводящих вопросов уже не задаю. Выхожу на улицу, слыша, как вослед мне несутся проклятья, за считанные секунды пересекаю расстояние от дома до ворот. И только отъехав на приличное расстояние от дома родственника, понимаю, что меня постепенно начинает отпускать. Отзвуки его голоса, слишком высокого в моменты волнения и злости, продолжают звенеть в ушах, а руки сами собой сжимаются в кулаки. Отчаянно хочется что-нибудь разбить, чтобы боль затопила сознание, чтобы оно освободилось от всей этой мути, чтобы прошлое больше не висело надо мной. И не довлело.

Перебираясь в Чикаго, я был уверен, что здесь, непременно, отыщу союзника в лице дядюшки. Жаждал мести, надеялся заручиться его поддержкой, но помощь ограничилась исключительно фальшивыми документами, позволившими начать новую жизнь под новым именем. Моими талантами дядюшка не впечатлился, заявив, что ни один из них не имеет значения, потому что воспитывал меня Треннт, а, значит, я такой же, как папа. Первая же течка швырнёт меня под ноги доминантному альфе, и все мои планы мести благополучно распадутся на атомы, и не останется ничего от ненависти. Буду, как сука последняя, выть под Митчеллом и просить ещё, позабыв о том, что мгновением ранее собирался нож в него всадить. Такие, как я, федералам не нужны, потому что от нас одни проблемы и никакой пользы. Год за годом одни и те же слова. Он не дал мне ни единого шанса. Сейчас — тоже, разрушив все мои планы мести, уничтожив их, превратив в прах.

То, что недавно казалось уникальным шансом, теперь представляется насмешкой судьбы, а каждое слово, брошенное невозмутимым тоном, словно пощёчина. Даже больнее.

Но я не собираюсь сдаваться так просто. Докажу тебе, мудила, что стою чего-то. Уничтожу и Тозиера, и всех, кто его окружает.

Докажу обязательно, что я не из тех, кто идёт на поводу у чувств. А после триумфально к тебе приду. И каждое оскорбительное слово, произнесённое в адрес Треннта, заставлю проглотить и сожрать, затолкав глубоко в глотку.

Думая об этом, усмехаюсь, сильнее вжимаю педаль газа в пол, наплевав на то, что здесь ограничение скорости. И лечу вперёд, прямиком навстречу неизвестности.

Высокие, — высокие, чёрт подери! — семейные отношения!

*

Вспыльчивый, но отходчивый. Именно такими словами характеризует себя дядюшка Аллен. Тот, кто буквально накануне вымотал мне нервы, рассказав в подробностях, какое ничтожество и я, и мой папа, сегодня с готовностью протягивает руку помощи, отправляя мне досье не только на Тозиера, но и на всех, кто его ближайшее окружение составляет. Сидя за столом, рядом с настежь распахнутой балконной дверью, и кутаясь в лёгкий плед, внимательно просматриваю файлы. Их несколько, а потому глаза разбегаются, не знаю, к какому из них приступить первым делом. В конечном итоге, определяюсь и открываю то, что носит название «глава бешеной своры». Неудивительно, вполне себе ожидаемо. Глупо скрывать, что после презентации, устроенной Пирсом, личность этого человека занимает меня сильнее, нежели что-либо иное. Потому как о нём столько слухов ходит в обществе, что мозг методично закипает, и становится не совсем понятно, чему стоит верить, а от чего благополучно отмахнуться.

Хрустит плёнка, когда разворачиваю и засовываю в рот леденец на палочке. Запредельно сладкий, довольно раздражающий. Очередная провальная попытка бросить курить, заменив сигареты конфетами. Несколько раз уже пытался, но постоянно что-то идёт не по плану, и все мои начинания скатываются в глубокую задницу. Очередной пиздец, и снова возвращаюсь к табаку.

Дубль номер...

Сходу и не сказать, какой именно.

Сегодня у нас яблочно-химозное послевкусие.

Голос вечного конкурента и главной занозы всего нашего агентства — Квентина — в ушах. Отодвинув кресло, поднимаюсь из-за стола и подхожу к настежь распахнутому окну. Вспоминаю надменную улыбку, мне адресованную, и пачку презервативов, небрежно брошенную на рабочий стол.

— Пригодится, Морган.

Смотрит, хлопая ресницами, изображая невинность. Как будто не он только что вызывающий сомнительный презент мне преподнёс.

— К чему это? — спрашиваю, покусывая кончик карандаша.

— Мне тут новости последние рассказали. Оказывается, Тозиер тебя в помощники запросил.

— И?

— Вот я и решил позаботиться о твоём здоровье и благополучии, — тянет елейным тоном.

— Подарив гондоны? Серьёзно? Думаешь, у меня так плохо с финансами, что я самостоятельно не куплю себе резинки?

— Ну, что ты, Морган. Просто хотел сделать подарок. О Тозиере, знаешь ли, много слухов ходит, — голос ещё тише становится, словно Квентин действительно обо мне печётся, и старается до моего сведения секретную информацию донести. — Например, о том, что он спит со своим помощником. Или о том, что мальчики любят игры в расширенном составе. Знаешь, есть у меня один приятель... Ему однажды повезло, он оказался в одной постели с твоим нанимателем и его помощником. И я подумал: вдруг ты им приглянешься, и они захотят тебя в свои развлечения втянуть? Если мои слова окажутся пророческими, ты будешь в полной готовности и не ударишь в грязь лицом.

— Пошёл к чёрту, — советую ему, швыряя нераспечатанную упаковку гондонов в мусорное ведро.

— Ты такой скучный, Морган, — кривится.

— А какой реакции ты от меня ждал? Благодарности до конца жизни? — уточняю, снимая очки и потирая переносицу.

— Ты мог хотя бы попытаться поддержать разговор, — произносит.

— О сексуальных предпочтениях Тозиера и его собачки? Не интересно.

— Ну, да. Конечно. Монашка ты наша, — усмехается, но от стола отлипает, понимая, что в его игру никто включаться не торопится и не стремится. — Все поверили, разумеется, что ты, находясь рядом с доминантным альфой, будешь только стратегии продвижения обсуждать.

— Именно за это мне и платят. Мне казалось, у сотрудников нашего агентства чётко прописаны обязанности. Но спасибо, что открыл глаза. Теперь буду знать, что некоторые особы ещё и эскорт-услуги оказывают клиентам. Сколько ты на этом зарабатываешь? Щедро сверхурочные оплачиваются? Извини, если вопросы бестактными показались. Не хотел тебя обидеть, но действительно любопытно.

— Мудила ёбаный, — шипит, окончательно покидая мой кабинет и не забывая хлопнуть дверью, чтобы показательное выступление вышло ещё более красочным.

Здорово, что его запала надолго не хватает, потому что от этих нелепых телодвижений и поступков в стиле «я только поступил в старшую школу, потому шутки о сексе кажутся мне смешными», непроизвольно начинают чесаться кулаки. Ещё пара секунд, и меня бы ожидал серьёзный разговор с дядей Квентина, а само пребывание в стенах агентства находилось бы под большим вопросом. Всё же в цивилизованном обществе драки не приветствуются, а я был слишком близок к тому, чтобы в неё ввязаться.

Потому как вспоминаю моментом триггерные события прошлого, красные ленты и многочисленные фотографии, красные надписи на школьном шкафчике, драку в спортивном зале. Столько лет прошло. Давным-давно пора из головы выбросить и позабыть, ведь было это всё в другой жизни, с другим человеком, а всё равно продолжаю лелеять и пестовать в мыслях горькие воспоминания. Слова Квентина цепляют, задевая за живое. Не могут не. Потому как секс для меня всё ещё та территория, играть на которой получается не слишком уверенно. Потому как, несмотря на чужую уверенность в моём бесконечном блядстве, всех моих любовников можно по пальцам одной руки пересчитать. Потому как большинство альф до сих пор пробуждает во мне страх, и как только находится некто, желающий угостить меня выпивкой или ужином, как только чья-то ладонь оказывается у меня на поясе, а ухо или шею обжигает горячим дыханием, вспоминаю момент пробуждения в незнакомом доме. И себя, напоминающего глупую муху, попавшую в красную шёлковую паутину. А ещё вспоминаю нечеловеческую боль, что прошивает тело сразу после того, как зубы Артертона сжимаются у меня на загривке, и вместо того, чтобы впасть в состояние эйфории, я кричу, истекая кровью, а после оказываюсь на больничной койке. Слишком низкий процент совместимости с законным супругом. Неудивительно. Я всегда знал, что мы сделаны из разного теста. И не хотел, чтобы он меня кусал. Просто в какой-то момент не уследил за этим, за что и поплатился, отправившись в продолжительный больничный вояж, удивительно точно совпавший с моей идеей, к реализации которой я собирался приступить в ближайшее время, но почему-то постоянно откладывал. Реальное поражение тканей, едва не стоившее мне жизни, вымышленная беременность и такой же вымышленный выкидыш, притворные слёзы, слова о необходимости развода. Официально мы расстались, получив свободу друг от друга, не так давно, хотя брак длился всего полгода.

О моих проблемах со здоровьем большинство коллег не осведомлено. Знает Колин. Племянник его не знает. И хорошо. Иначе снова ходил бы мимо меня с гордостью, отпуская замечания о неполноценных омегах, что не имеют железы и не способны родить ребёнка. Хотя, может, так и надо. Зачем плодить уродов вроде тебя, Морган, если есть совершенные омеги, способные подарить миру ещё пару-тройку очаровашек, вроде меня?

Раздражающая конфета летит в мусорку. Ни хера это не помогает и не заменяет сигареты. Не успокаивает. Попадись я на глаза Квентину, не сомневаюсь, он бы обязательно попытался сострить о сублимации и попытках потренироваться перед важной встречей. А не о том, что я наивно — для моего возраста особенно, — считаю, будто сигареты можно заменить конфетами.

Первая затяжка, такая желанная и такая расслабляющая. Табачное тепло растекается по телу. Открываю присланные файлы в телефоне. И снова первым делом тянусь к заветной папке. Руководитель службы безопасности мистера Тозиера-младшего. Новая главная псина, пришедшая на смену Хэнку Стауту после трагического случая, отправившего моего отца в утиль, превратившего крепкого, здорового альфу в инвалида. Новая главная псина, которой я никогда особого значения не придавал и внимания не уделял — его имени не было в моём списке мести. Он лично ничего дурного мне не сделал. Он не убивал моего папу. Скорее всего, когда это случилось, его ещё и в рядах шавок не наблюдалось. Он к ним позже присоединился, выгрыз себе путь к сомнительной вершине острыми зубами.

Информация подгружается медленно, интернет-соединение паршивое.

Однако, вечно мои мучения длиться не могут, и профайл открывается.

Невольно вздрагиваю, глядя в знакомое лицо. Понимаю, почему Пирс его иначе, как дьявольским отродьем не называл. Пугающая деталь внешности. Гетерохромия. Глаза разного цвета. Один бледно-голубой, второй — карий, насыщенного оттенка. На первый взгляд — странно и непривычно, а после — кажется завораживающим. Тридцать лет. Совсем взрослый мальчик. Мой ровесник. Вернее, Харлина. Множество снимков в разные периоды времени. От раздолбая с размалёванным лицом и длинными патлами, собранными в хвост, до элегантной твари с короткой стрижкой, затянутой в строгий костюм и уделяющей огромное количество внимания своей укладке. Бурная юность, не менее бурная молодость. Воспитывался в приюте, папа сидел за убийство и на свободу не вышел — погиб в тюремных застенках. Семейная традиция, похоже, с ножом на людей кидаться. Сам позднее тоже сел за убийство и не кого-нибудь, а сына высокопоставленного чиновника. Правда, быстро вышел, все обвинения с него сняли, дело пересматривали. Усмехаюсь, понимая, что здесь, похоже, не обошлось без вмешательства Тозиера, поскольку именно с этого периода времени они начали появляться вместе. Родственные души отыскали друг друга в огромном мире и слились в экстазе. Союз, заключённый то ли на небесах, то ли в аду, проверенный временем и множеством людей, между ними встававшим. Все те люди остались в прошлом, а эти двое по-прежнему вместе, несмотря ни на что.

Гиллиан Ллойд.

Неосознанно произношу его имя вслух, сильнее кутаясь в плед, потому что воздух кажется чертовски холодным. Гиллиан. Ллойд. Удвоенная «л» в имени и фамилии тянется на языке, как нити сладкой, свежесваренной карамели. Странная ассоциация, что сама собой непроизвольно в голове возникает, и я обхватываю себя руками, обнимая за плечи сразу после того, как окурок в пепельницу отправляется. Красивое имя. И сам он красивый, несмотря на то что во внешности дефект слишком приметный, в глаза бросающийся, имеется. Судя по всему, он эту особенность дефектом не считает и не пытается маскировать. На всех фотоснимках камера взгляд разноцветных глаз ловит, нигде линз нет.

Ещё одно поразительное открытие.

Он не альфа. Омега. Неожиданно и ожидаемо одновременно. Ведь закрадывались в голову подобные мысли. Теперь появилось официальное подтверждение. Действительно, омега. Тем удивительнее осознавать, что Тозиер не стал следовать примеру своего отца, и не сделал правилом жизни слоган о месте омеги у плиты. Тем удивительнее осознавать, что жестокие бойцы, готовые всех, кто Тозиеру не по душе, разорвать в клочья, под началом представителя слабого пола работают. Но, может, у него и, правда, характер железный. Может, он, правда, всеми ими крутит, как хочет, наравне с ними убивая и раз за разом доказывая, что многое умеет, в бою себя не хуже альф проявляет, потому считаться с ним стоит. А списывать со счетов — себе дороже.

Когда взгляд цепляется за строку в графе «образование», становится не просто холодно. Меня как будто в ледяную воду окунают с головой и не позволяют на поверхность подняться, заставляя ею захлёбываться, попутно промораживая до костей.

Перед глазами моментом вся жизнь проносится, и зубы настолько сильно на губе сжимаются, что ощущаю кровавый привкус на языке. Мозг лихорадочно пытается сообразить, что, как и почему. Потому как подстава редкостная. Потому как подобный сюрприз — последнее, чего я ждал от жизни.

Один университет на двоих — совсем не то, что мне хочется там увидеть, но реальность такова, что мы, оказывается, а одном высшем учебном заведении числились. Я там, правда, только два года провёл, после трагически погибнув и проснувшись другим человеком, а он отучился, пройдя весь путь от начала и до конца. Но годы обучения одни и те же. Мы поступали в один промежуток времени. Мы два года бок о бок находились, и осознание этого пугает.

Мысленно перебираю в сознании эпизоды из прошлой жизни, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и начать дышать спокойно, размеренно. Во рту пересыхает за считанные секунды, а паника голову поднимает, и дрожь, чёртова предательская дрожь, проходит по всему телу. Какова вероятность, что он хотя бы раз в жизни видел студента Бреннта, решившего связать свою жизнь с менеджментом, рекламой и связями с общественностью? Какова вероятность, что он, даже если видел, мог запомнить нелепое чудовище в безразмерной одежде, что пряталось от мира за бесформенной тканью? Не припоминаю, чтобы будущие экономисты хоть какое-то отношение к нам имели, не припоминаю, чтобы хоть какие-то занятия проходили в одном корпусе. Скорее всего, он ни разу в жизни меня — его, не меня уже — не видел, и эта липкая паника, что сейчас меня одолеть пытается, на пустом месте рождена. Не должно её быть. Мне нечего бояться.

Или есть?

Закрываю окно. Плед опускается в кресло и соскальзывает на пол, но поднимать его не спешу. Ванная комната. Кран до упора. И голову под воду, чтобы охладить её. Потому как тело будто насквозь промерзает, а в голове мозги закипают, разве что пар из ушей не идёт. Не сразу, но помогает. Набрасываю полотенце на голову, собирая воду с волос и устало прямо на пол опускаюсь.

Чёрт!

Чёрт, чёрт, чёрт!!!

Как же так? Как вышло, что именно сейчас меня жизнь решила столкнуть с человеком из прошлого? Как получилось, что в миг, когда начало казаться, что я, наконец, по заслуженной красной ковровой дорожке к намеченной цели продвигаюсь, всё моментом переменилось, и дорожка превратилась в верёвочную лестницу над пропастью? Почему именно сейчас и именно со мной?

Ответов нет. И, судя по всему, не будет.

В сотый раз приказываю себе успокоиться и не пороть горячку раньше времени. В нашем университете столько студентов было, что при всём желании меня бы никто не запомнил. Тем более — он. Куда более привлекательный, яркий и, подозреваю, бесконечно популярный в своё время. Звёздные мальчики, избалованные вниманием и неизменно к себе сотни взглядов притягивающие, такие, как Гиллиан Ллойд, никогда не смотрят в сторону таких серых ничтожеств, как Харлин Бреннт, потому не стоит переживать.

Просто делай то, что задумал, и ни о чём не думай.

Самое главное — ничего не бойся. Страх тебе не поможет. Он лишь на дно пропасти способен утащить. Потому гони его прочь, детка. Гони и двигайся вперёд.

Запомни и повторяй эти слова каждый день. Каждую минуту своей бестолковой жизни.

И. Никогда. Ничего. Не. Бойся.