#22 (2/2)

— Всё настолько серьёзно?

— Пока не могу точно сказать. Но обсудить детали нужно. Вместе у нас это всегда получалось лучше, чем поодиночке.

— Выборы?

— Нет. С ними вообще никак не связано. Проблемы иного толка.

Понятно. Снова лаборатории, их деятельность и вообще всё, что с ними связано. Если Митчелл настолько на взводе, значит, случилось что-то действительно из ряда вон. То, с чем рядовые псины разобраться не в состоянии — необходимо наше с Митчеллом вмешательство. Но не спонтанное. Есть вещи, где спонтанность — это не способ застать противника врасплох, а лишь методичное выкапывание ямы для самого себя. Ловушка, в которую тебя заманивают, а ты бежишь, сломя голову, не до конца понимая, во что ввязался.

— Я приеду, — обещаю. — Скоро буду.

Холодная вода в бутылке, смывающая сигаретное послевкусие с языка.

Холодная вода, под струи которой я становлюсь, чтобы окончательно проснуться, избавиться от сонного оцепенения, чтобы хотя бы немного выстудить мысли, напомнив себе, что моя жизнь не на сто процентов состоит из чувств и эмоций. Что в ней есть место и для работы, где самые сильные козыри — холодное сердце и холодная голова.

Холодная вода, что не приносит облегчения.

Чёртова метка в разы сильнее, чем прежде зудеть начинает, и приступ невыносимой боли прошивает насквозь. Распространяется от места укуса выше. Перетекает на шею, на затылок. Словно кто-то жестокий, совершенно не соразмеряющий силу воздействия несколько раз головой меня о стену прикладывает.

Слова Хэнка вновь звучат в ушах. Слова о том, что мы с Тозиером несовместимые. Слова, которые для самого Митчелла, как приговор, а для меня — самая очевидная информация. Несовместимые настолько, что сам организм отторгает его метку.

С каждым мгновением боль становится всё сильнее, всё навязчивее. Вначале — отдельные вспышки, ныне — концентрированная, практически невыносимая.

Распространяется со страшной скоростью, охватывая каждую клетку моего тела, наполняя его болезненными импульсами. Я прижимаюсь к стене, закусывая губы, и понимаю, что если эта адская вспышка повторится, я точно рухну в обморок, потому что вытерпеть подобное невозможно.

Боли слишком много, но большая часть её концентрируется в самом низу живота. Кажется, будто кто-то полосует его ножом изнутри и снаружи одновременно. Заправский маньяк, дорвавшийся до своей жертвы и теперь наслаждающийся её страданиями, выдирающий внутренности, максимально жестоко это делающий. И я совсем не удивляюсь, когда вижу, как вместе с водой в сток уносится кровь. Как она стекает по моим бёдрам, в момент, когда боль из терпимой становится всепоглощающей.

И я, не сумев ей противостоять, теряю сознание, погружаясь в столь желанную, мягкую, ставшую спасением темноту.

*

— Ещё одна такая беременность может стоить вам жизни, мистер Ллойд.

Голос доктора бесстрастен и равнодушен. Профессионализм и ничего кроме. Мне хочется закурить прямо здесь и сейчас, но продолжаю удерживать желания под контролем. Лишь время от времени провожу пальцами по гладкой поверхности пачки сигарет, что лежит в кармане пиджака. Не знаю, почему, но под изучающим взглядом, слегка отстранённым и колким, становится неуютно. Быть может, всё дело в том, что доктор — альфа, а я не из тех, кто привык обсуждать столь деликатные вопросы с представителями противоположного пола. Обсуждать их с доктором-омегой было бы не сильно проще, но всё-таки более... естественно, что ли. Доктор внимательно рассматривает мою медицинскую карту, пробегается взглядом по ровным строчкам, и меня не оставляет ощущение, что его восприятие пациента далеко от профессиональной сдержанности. На самом деле, он меня осуждает, считая, что экземпляры вроде меня, уже при рождении должны подвергаться принудительной стерилизации, чтобы не плодить по всей стране мерзость, мне подобную. В его представлении я — шлюха, что не умеет держать себя в руках, и ноги под каждым встречным раздвигает, а потом без сомнений идёт на чистку. В конце концов, я изначально записывался в клинику с вполне определённой целью, и целью этой был аборт. Просто так получилось, что оперативное вмешательство не потребовалось, природа всё сделала за меня.

— Знаю, — отвечаю холодно, откидываясь на спинку кресла.

— Отец ребёнка?..

— Митчелл Тозиер, — произношу, внимательно наблюдая за собеседником.

За тем, как мгновенно меняется выражение его лица. Разумеется. Он ведь не живёт в вакууме, и имя Митча ему прекрасно знакомо. Сложно оставаться в счастливом неведении, когда об определённом человеке из каждого утюга орут, а баннеры с его изображением развешивают по всему городу. И если прежде о Митчелле знала лишь половина жителей Чикаго, то теперь — без преувеличения — знают все.

— Вы состоите с ним в отношениях?

— Исключительно деловых, — говорю с усмешкой.

Не спрашивая разрешения, всё-таки подтаскиваю к себе пепельницу и закуриваю.

— Но ваш ребёнок...

— Я не состою в отношениях с Тозиером. Я просто работаю на него. И не планирую очередной залёт, — чеканю, ощущая себя участником идиотского телевизионного шоу, главная задача которого — трясти грязным бельём в прямом эфире, поднимая рейтинги и рассказывая как можно больше скандальных интимных подробностей. — То, что случилось с нами однажды, не более, чем ошибка.

— Здравое суждение, мистер Ллойд. У вас фантастически низкая совместимость. Она колеблется в пределах от восьми до десяти процентов. При такой совместимости заниматься любовью, не предохраняясь, всё равно, что добровольно подписывать себе смертный приговор.

— Я понимаю.

— Если вы всё-таки хотите завести общего ребёнка, могу посоветовать воспользоваться услугами суррогатного папы. В наше время подобные варианты широко представлены на рынке услуг. Подобрать подходящего омегу, принимая во внимание возможности мистера Тозиера, будет несложно.

— Мне не нужен общий с ним ребёнок, — произношу, неотрывно глядя в глаза собеседнику.

— И всё же.

— Никаких «всё же». Пообещайте мне, что если я ещё раз попадусь вам на глаза, вы не станете ограничиваться душеспасительными разговорами, а просто сделаете пациенту перевязку труб и отпустите на все четыре стороны.

Чем дольше длится наш разговор, тем более нелепым он мне кажется. Возможно, не кажется. Возможно, таковым он и является, потому что в словесном поединке сталкиваются два человека, разговаривающие на разных языках. Доктор, считающий, что дети — подарок небес, и тот, кто придерживается противоположной точки зрения. Я удивляю доктора с первого же дня пребывания здесь. Не рыдаю, не катаюсь по полу и не рву волосы на голове, когда мне сообщают новость о том, что беременность прервалась, и мой — наш с Тозиером — ребёнок умер. Напротив, на губах моих появляется циничная улыбка, которая, правда, быстро гаснет, стоит только заметить внимательный взгляд, в мою сторону направленный. Но и в дальнейшем меня не накрывает осознанием и отчаянием, я отказываюсь от услуг психолога, что мне так настойчиво предлагают, я не плачу днями напролёт. Просто сплю. Постоянно. День за днём. Действие лекарств, умноженное на общую усталость, делают своё дело.

Я провожу в клинике без малого две недели.

Ожидаемо.

Кровотечение, выкидыш, воспаление железы... Всё, словно снежный ком. Одно за другим. Воспаление развивается не моментально. Мой организм борется с ядом Тозиера до последнего, пытаясь нейтрализовать, но в итоге я всё равно оказываюсь проигравшей стороной. Доминантные гены, наличию которых так радовались бы другие омеги, едва не отправляют меня на тот свет. И тело находит единственный способ спастись — отторгнуть нежеланное дитя. Железу удаётся спасти, сохранив лишь малую часть её, не удаляя полностью. Но гормональные препараты мне выписывают, и я почти не удивляюсь, поняв, что это «Омиген», постоянно лежащий в аптечке Моргана. Ещё больше сходства между истинными партнёрами. Как иронично. Теперь не только ему плотно на этой херне сидеть придётся. Теперь мы оба будем им постоянно закупаться. Зато сомнений в правдивости его слов не возникает. Похоже, Артертон действительно решил в один далеко не прекрасный день пометить супруга, тем самым, едва не убил его своей сомнительной любовью. Видимо, действительно именно операция по удалению железы стала причиной изменения природного запаха. С моим запахом вновь происходят метаморфозы. Он не становится прежним, но и тошнотворным назвать я его больше не могу. Он скорее нейтральный, с едва уловимыми нотами знакомого можжевельника, тесно переплетающимися с прелой листвой и жжённым сахаром. А примеси крови в нём больше нет, что не может не радовать.

Кабинет доктора покидаю в довольно паршивом настроении и столь же паршивом состоянии. Общая слабость никуда не делась. Говорят, крови было много. Говорят, за мою жизнь боролись несколько часов. Говорят, мне бы не помешала госпитализация на куда более продолжительный срок. Наблюдение квалифицированных врачей, своевременный приём лекарств... Но я отмахиваюсь от этих советов. Как только мне становится легче, как только я могу твёрдо стоять на ногах и передвигаться, не держась за стены, начинаю настаивать на выписке. Доктор только что пальцем у виска не крутит, но, похоже, понимает, что спорить бесполезно, и подписывает все необходимые бумаги.

В такси царит молчание. Видимо, вид у меня такой, что даже говорливые таксисты предпочитают прикусить язык и лишний раз не рисковать.

Глядя за тем, как проносятся мимо знакомые улицы, в очередной раз ловлю себя на мысли о том, что, наверное, я неправильный омега. Не такими должны быть нежные создания, придуманные природой. Не так реагировать на потерю части себя. Не думать, что выкидыш — лучшее, что могла подарить им жизнь в сложившейся ситуации. Не улыбаться, мысленно представляя выражение лица Тозиера, который так радовался, поставив метку и заявив права на тело того, кем бредит крайние несколько лет своей жизни.

Да, Митч. Мы с тобой отличный тандем, когда речь заходит о деловом сотрудничестве, но совершенно несовместимы в быту и в постели. Я не тот, кто тебе нужен, равно, как и ты, совсем не тот, кто жизненно необходим мне. Можешь хоть с ног до головы меня искусать, скорее, смерти моей добьёшься, чем взаимности.

Просматриваю телефон. Листаю списки пропущенных вызовов, мессенджеры, забитые сообщениями. Два главных номера. Мой наниматель и моя любовь.

Две противоположности, что так отчаянно ненавидят друг друга. Тот, кто обставляет мою палату ненужными совершенно цветами. И тот, кто приезжает ко мне, чтобы просто прикоснуться к ладони, чтобы переплести пальцы и прошептать, что не имею права сдохнуть, потому что я ему нужен. Жизненно необходим. Потому что без меня сдохнет и он. Потому что, Ллойд, ты обязан пообещать мне «долго и счастливо», а не огорошить сраным «теперь моя очередь умереть». Не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда маски сорваны, и правда выплывает наружу. Не тогда, когда он готов пойти на что угодно, чтобы со мной остаться.

— Прикажи мне, и я убью его, — шепчет Харлин, до боли стискивая мои пальцы. — Одно твоё слово, Гил, и я сам ему глотку перережу.

И мне хочется засмеяться, услышав подобное. Абсурдно. Нелепо. До наивности смешно.

Беззубый щеночек жаждет уничтожить матёрого пса, который его разорвёт за считанные секунды, если вдруг так случится, что они выйдут на открытое противостояние. И я, конечно, не отдаю ему подобных приказов, не отправляю на верную смерть. Лишь прижимаю к себе, заставляя уткнуться носом себе в плечо, в висок целую. Шепчу ему что-то успокаивающее и не отпускаю до тех пор, пока безумие в его взгляде не гаснет, пока дыхание ровным не становится. А он не уходит до тех пор, пока лекарства вновь не затуманивают мой мозг, и я не проваливаюсь в сон.

Митчелл ко мне в палату тоже несколько раз заходит, но с ним мы практически не разговариваем. Я лишь усмехаюсь криво.

— Прости, обманул. Приеду нескоро.

Он не отвечает. А, может, я просто не слышу его ответы.

Встреча с ним для меня по-прежнему, как испытание. Не потому, что продолжают одолевать мысли о стеснении. Не потому, что я хватаюсь за события определённой ночи и активно занимаюсь уничижением на тему того, что смог неоднократно кончить под альфой. Ладно. Было и было. Это мог быть Тозиер. Мог быть и совсем другой альфа. Что произошло, того уже не воротишь. Так какой смысл копаться в прошлом, боясь его отпустить? Нет никакого смысла. Нужно просто оставить в покое этот вечер, вымарать его из памяти.

Меня напрягает взгляд Тозиера, тяжёлый, мрачный, наполненный какой-то поистине нечеловеческой тоской. Неудивительно. Он узнаёт о ребёнке только здесь, в клинике. И в голове у него случается короткое замыкание. Осознание того, что он мог стать отцом. Осознание того, что он им не станет, потому что даже природа против нашего общего потомства. Не моя инициатива даже. Просто жизнь решает, что так должно быть, что сын Тозиера, мной рождённый, на свет появиться не должен.

Ладони скользят поверх одеяла и так же стремительно исчезают. Губами сменяются, когда он рубашку задирает и смотрит зачарованно на живот. Гладит его, целует, а после губы покусывает, тем самым крайнюю степень нервозности демонстрируя. Митчелл потерянный. Как побитая собака, которую хозяин из дома выгнал прямиком под дождь. И не просто за дверь выставил, а вывез за сотни километров от дома и вышвырнул из машины. Наверное, вспоминает момент своих откровений о том, как отчаянно жаждет меня папой своих детей видеть, и не когда-нибудь, в абстрактной перспективе — прямо сейчас, в самое ближайшее время. Мучительно слова подбирает, чтобы разговор начать, но не знает, как подступиться к довольно спорной теме. Это ведь только он о желании иметь детей говорил, а я так и остался безучастным к его откровениям. И сейчас не выгляжу потерянным. Равнодушным — да, но не более.

— Знал об... этом?

— Да.

— И? Думал хоть раз о том, каким он мог быть? — с надеждой.

— Нет, — хоть и больно по его самолюбию, но зато честно.

Не хочу лгать. Не хочу лить патоку в уши, уверяя, будто мечтал родить, отойти от дел нынешних, таких привычных, и всю жизнь положить на алтарь воспитания наследника самого Тозиера. Потому что не было такого. Ни на мгновение во мне папашкин инстинкт не проснулся. Не проникся я своим особым положением. Только бесился, осознавая уязвимость и раздражаясь на излишнюю эмоциональность, что с самого первого дня начала проявляться. Не моя это жизнь, не для меня.

— И не хотел его?

— Нет.

— Вообще от меня детей не хочешь? — усмехается. — А от кого тогда хочешь? От бляди своей истеричной? Жаль только, что природа над вами пошутила, и обоих омегами сделала.

Смешок короткий. Неуместный какой-то. Лишний совершенно. Но это всё, на что Митчелла хватает. Не оспариваю его слова, не пытаюсь обратное доказывать. Хотя, могу отпарировать тем, что и от Моргана детей не хочу. Это он мог бы допустить мысль о том, что когда-нибудь... Мне же родительский инстинкт уверенно ампутировали в тот момент, когда на воспитание в «Грейсхолл» засунули. А, может, ещё раньше. В тот момент, когда я начал понимать, насколько омерзительная атмосфера царит в нашей семье, и как сильно это отражается на мне самом. Тот, кто видел в своей жизни лишь дерьмо и воспитывался в пагубной, токсичной атмосфере, хорошим родителем не станет. Я, так однозначно. Залететь несложно. От доминантного альфы — тем более. Родить сложнее, но тоже не невозможно. Но не настолько я моральный урод, чтобы ломать чужую жизнь, вымещая обиды прошлого на человеке, который в этом совсем не виноват. Не настолько безрассудный, чтобы рожать и методично уничтожать своего ребёнка, а счастливым я его никогда не сделаю.

Молчание убивает. Сильнее, чем жаркие споры с попытками опротестовать озвученные мысли. Митчелл не настаивает на продолжении разговора, но всё и так на лице его отражается. Тот самый случай, когда мечты сгорают, оставляя после себя лишь пепел.

Расплатившись с таксистом, поднимаюсь в квартиру. Принимаю душ. Усмехаюсь, глядя на приготовленные вещи, что так и лежат на кровати. Те самые, что собирался надеть перед поездкой к Тозиеру. Проводя полотенцем по влажным волосам, набираю его номер. Отвечает практически моментально.

— Всё ещё ждёшь? — спрашиваю, бросая полотенце на подоконник.

— Сильнее, чем когда-либо.

— Считай, что сегодня тебе повезло, — хмыкаю.

Он явно хочет ещё что-то сказать, но обрываю звонок, не дослушав. Поступок невоспитанной мрази, но именно сейчас меня совершенно не ебут его чувства, становится наплевать практически на всё и всех.

Традициям не изменяю. К Тозиеру, как на праздник. Даже если повод для встречи у нас далеко не радостный. Уложить волосы, подобрать лучшие джинсы, натянуть водолазку и надеть пиджак. Одеколон. Демонстративный блеск глаз, словно я сегодня с курорта вернулся, а не с больничной койки сполз. Ключи от машины, крепко сжатые в руке. У тебя нет времени на страдания, Ллойд. У тебя нет времени на реабилитацию. Вспоминай, кто ты, вспоминай, какое положение занимаешь в криминальной иерархии этого города. А все страдания и переживания оставь для счастливой старости.

Место встречи тоже не меняется. Не «Ригель». Особняк Тозиера. Не спальня. Тренировочный зал.

Ещё одно памятное для нас место, в стенах которого множество часов проведено. Именно здесь я учился стрелять. Метко и на поражение, ничего и никого не боясь, глядя прямо в глаза жертве. Вернее, тому, кто в её роли добровольно выступал. Тому, кто по собственной инициативе выступал в роли персонального тренера. Видимо, проникся моим рвением и жаждал помочь. Считал, что подобный энтузиазм следует поощрять.

Помню, как стоял напротив него, сжимая в руках пистолет, в то время как он был безоружным. Он спускался по ступенькам, сокращая расстояние, разделявшее нас, и с каждым новым его шагом мои руки дрожали всё сильнее. Кажется, тогда я ещё не умел держать эмоции под контролем, и иногда перед доминантным альфой пасовал. Он не выглядел испуганным, и оружие в моих руках, чьё дуло прямо на него смотрело, нисколько не напрягало. Он приближался неумолимо. Выглядел максимально расслабленным, улыбался, хотя, глаза его всегда таили в себе угрозу. С годами ничего не изменилось, потому что и сейчас они продолжали таковыми оставаться. Потому что и сейчас он может улыбаться радушно, попутно готовясь отдать приказ о том, чтобы тебя на клочки разорвали.

Помню, что его улыбка стала ещё шире, когда он рядом со мной остановился, чтобы поинтересоваться, как мои успехи.

— Если решишь выстрелить в кого-то, целься в центр лба, — произнёс это так легко и естественно, как будто разговор о погоде заводил, а не об убийствах. — Либо прямо в сердце. И никогда не сомневайся. Не дай другим убить тебя. Убирай тех, кто встаёт у тебя на пути, первым. Только так можно выжить в этом чёртовом мире.

От теории он слишком быстро перешёл к практике, перехватывая мою руку, сжимавшую пистолет. Направляя её сначала на своё сердце, а после прижимая к середине лба. При этом ни на мгновение не выглядел испуганным и хоть сколько-нибудь растерянным. Он точно знал, что делал. И мои подрагивающие руки его в тот момент не настораживали.

— Пойдёшь на поводу у своих страхов, поддашься размышлениям о человечности, и тебя уберут первым. Потому, если необходимо выстрелить — стреляй, и ни о чём не задумывайся.

— Даже в тебя?

— Даже в меня.

Помню, тогда в моих мозгах приключилось нечто, сродни короткому замыканию. Хэнк учил меня другому. Постоянно напоминал о том, что бешеная свора Тозиера обязана хранить верность хозяину до последнего вдоха. О том, что она с готовностью отдаст свою жизнь за хозяина. А сам Тозиер брал и рушил эти установки, говоря, что я могу стрелять даже в него, если в том возникнет необходимость.

Помню, он стоял у меня за спиной, перехватив одной рукой поперёк живота. Вторая покоилась поверх моей ладони, крепко сжимавшей рукоять пистолета. Помню, он шептал мне что-то на ухо. О том, как нужно держать пистолет, как настраивать себя, чтобы руки не дрожали, а сомнения в голове не возникали вовсе. Помню, он палил по всем мишеням подряд, и у него это получалось великолепно — ни единого промаха. Помню, от меня он требовал такой же фантастической меткости, при этом не гнушался использовать отвлекающие манёвры, и губы его, жадные, безумно горячие, скользили по моей шее, пока я пытался сосредоточиться и хотя бы раз прямо в цель выстрелить, а не мимо, как уже случалось неоднократно. Помню, он вылизывал ствол, не отводя от меня взгляда, а после отобрал пистолет и швырнул его на край стола. Помню, он опустился тогда на колени, и вылизывал уже не пистолет, а мой член.

Воспоминания о событиях прошлых лет ярко вспыхивают в памяти.

И тут же меркнут, потому что перед глазами другой образ появляется.

Харлин, сжимающий мою ладонь, и одержимо шепчущий, что ради меня убьёт Тозиера.

Его слова кажутся мне глупыми и наивными. Но лишь до определённого момента. До тех пор, пока я сам не оказываюсь в тренировочном зале и не ловлю себя на мысли о том, что примеряю его обещание на себя. Пока меня не накрывает осознанием, что ради него я готов пустить под откос свою жизнь. И если для этого понадобится уничтожить Тозиера, я это сделаю. Выстрелю в него. В сердце. В голову. Дважды выстрелю, если понадобится, и рука моя не дрогнет.

И всё-таки наша с Митчеллом связь достаточно крепкая, а годы, проведённые рядом, не проходят даром. Он чувствует, когда одиночество его нарушают. Стягивает наушники, оборачивается резко, продолжая сжимать пистолет в руках, и я вижу зеркальное отражение той самой ситуации. До определённого момента. В отличие от Тозиера, соблазнявшего некогда интересный ему экземпляр, не подхожу к нему вплотную. Медленно спускаюсь по лестнице, направляюсь к столу и тянусь к бутылочке с водой. Разворачиваю стул спинкой к себе и сажусь. Не предлагаю выстрелить мне в сердце или в голову, не раскрываю Тозиеру секреты убийств. Он и сам их прекрасно знает, так что нет необходимости в сомнительных лекциях.

— Привет, — произношу беззаботно, наблюдая за тем, как постепенно уходит холод из его взгляда и морщинка, пролегающая между бровей, разглаживается.

— Здравствуй, — отвечает, опуская руку и подходя ближе ко мне.

— Многое изменилось за то время, пока я спал?

— К сожалению, слишком многое.

— Например?

— Кларк Россетти, — чеканит Митчелл, и я невольно передёргиваю плечами, словно невидимые руки с них сбросить пытаюсь.

Словно снова слышу омерзительный приторный голос, ко мне обращённый, и не могу отделаться от липкого взгляда, с ног до головы меня облизывающего.

Омега во главе службы безопасности? Тозиер свихнулся? Или ему сперма в башку ударила, решил свою соску поближе к себе держать? Только кто из вас кого охраняет, на самом деле? Ты его или он твою задницу от чужих членов?

Одно из тех имён, что невозможно позабыть ни через год, ни через десять. Мерзкий выскочка, неизменно отравляющий жизнь Тозиеру, с определённой периодичностью встающий у него на пути. Зализывающий раны, заползающий в самые глубокие норы, чтобы о нём позабыли, а после триумфально возвращающийся и вновь напоминающий о том, почему Тозиер и его псины так ненавидят этого ублюдка, и почему каждый из нас желает ему мучительной смерти. Альфа. Красивый, по мнению многих омег, в его постели побывавших, как сам грех. Жестокий. Беспринципный. Нежелающий идти на уступки, но зато спящий и видящий Тозиера перед собой на коленях. Мечтающий разрушить криминальную империю, построенную ещё Аароном. Последнее его появление стоило жизни слишком многим. Чикаго тогда получил неофициальное название «город крови». Слишком много жертв, слишком много жестокости. Слишком много проблем.

По мне, так Россетти не был красивым, но мне никогда типаж итальянских мачо и не вкатывал.

— Что на этот раз? — хмурюсь, понимая, что всё куда сложнее, чем представлялось.

Потому что Россетти — это проблемы, и не какие-то там незначительные, легко устранимые. Проблемы реальные. Его появление ничего хорошего не сулит. Ни городу, ни Тозиеру. Ни — тем более — политической карьере последнего. Потому что с появлением Россетти все грязные тайны Митчелла обязательно на поверхность выплывут, и от его кристально-чистой репутации, что старательно строил своими руками Морган, камня на камне не останется. Потому что Россетти — это горы компромата, что станут достоянием общественности, и тогда Митч скорее в тюрьме окажется, нежели в губернаторском кресле.

— Говорит, пришёл с миром, но ты же понимаешь...

— Более чем.

Тозиер кивает. Закуривает. Предлагает огонь и мне. Не отказываюсь. Затягиваюсь. Смотрим друг на друга сквозь лёгкую завесу дыма.

— Есть идеи? — уточняю.

— Ни единой.

— Что ему нужно?

— Хочет встретиться.

— А ты?

— Не горю желанием.

— Но правила приличия не позволяют отказаться?

— Именно, Гиллиан. Именно.

— На мой взгляд, этот ублюдок вполне заслуживает того, чтобы его опрокинули, наплевав на приличия. Все его улыбки и обещания мира неизменно выходили нам боком, поэтому не стал бы обольщаться и подставлять уши под лапшу. У этого макаронника её, полагаю, предостаточно.

— Я хочу разобраться в его мотивах.

— И для этого обязательна личная встреча?

Снова кивает. Прикрываю глаза.

— Моё мнение ты слышал. Оно не изменится. Но я предвзят. Знаешь ли, ненавижу Россетти.

— А меня?

Вопрос, который меньше всего ожидаю услышать от человека, подобного Тозиеру. Вернее, от него я подобных слов не жду вообще. Потому что когда-то, давным-давно, как будто в другой жизни, присягнул ему на верность. И пока ни разу не дал повода в реальности озвученных слов усомниться. Единственный человек, ради которого я могу пойти на сделку с совестью и предать Тозиера, откликается на имя отличное от имени надменного итальянца. И мне кажется, что мои верность и преданность для Тозиера не секрет ни разу. Однако, он продолжает смотреть на меня, пытая взглядом, ожидая чистосердечного признания. Молчание гнетущее, переходящее стремительно в звенящую тишину, что так легко разбить звуками выстрела. Один. В голову. В сердце. На выбор. Или два. Чтобы наверняка. И сложно сказать, кто из нас сделает это первым: я или он. Кто позабудет о стольких годах, пройденных плечом к плечу, и спустит курок. Кто первым придёт к заключению, что свободу, не пролив чужую кровь, не получить?

— Странный вопрос.

— Очевидный, — произносит, отводя взгляд и задумчиво глядя куда-то в сторону. — Ничто не остаётся неизменным. Никто. Ты тоже меняешься, Гиллиан. И я знаю, кто тому виной.

Не спрашивает. Констатирует факт.

Не угроза, но что-то, близкое к ней, в его словах прослеживается.

Больше не верит словам о равнодушии. Ни с его, ни с моей стороны.

Безразличие на моём лице хищным оскалом сменяется, и я близок к тому, чтобы зарычать угрожающе. Никто, никто в этом грёбанном мире не смеет покушаться на то, что мне принадлежит. Никто. Никогда.

В идеале нужно бы молчать, старательно всё отрицая. В реальности не получается. Потому что перед глазами снова Флориан, которого Митч с лёгкостью уничтожил, посчитав помехой, на его пути стоящей. Потому что параллели между ним и Харлином постоянно возникают, и красочные подробности возможной смерти ни на секунду не оставляют. Вот он, истинный страх потерять того, кто тебе дороже жизни. Перманентный. Неискоренимый.

Похуй, что у Митчелла в руках пистолет. Похуй, что дуло его сейчас на меня направлено. Похуй, что палец на курке, и в любую минуту, а то и секунду, может выстрел грянуть. Мне хватит нескольких секунд — до того, как умру, — чтобы разорвать ему глотку зубами. Я умру, захлебнувшись его кровью, но не позволю причинить вред Харлину.

— Только прикоснись к нему, Митч. Только попробуй, и я тебя уничтожу, — шипение, сродни змеиному.

Сначала сказать, после — подумать. Пожалуй, первый в нашей общей истории случай, когда я Тозиеру открыто угрожаю. Когда не изображаю покорность от и до, а зубы показываю, не боясь, что их выбьют в наказание.

Реакция, отличная от той, что жду.

Кажется, именно сейчас он сорвётся. Не сдержится. Приложит меня пистолетом по лицу, как минимум, след ладони на щеке оставит. Выдаст что-то о шлюхах, что на себе подобных повёрнуты и уважения не заслуживают. Но он только смеяться начинает. И делает это так громко, так заразительно, что я бы присоединился, если бы не был причиной этого хохота гомерического.

— По одной методичке работаете. Как будто совместными усилиями речь сочиняли, — говорит, отсмеявшись. — Разные люди, а слова одни и те же...

— О чём ты?

Улыбается снисходительно.

— Не имеет значения, Гил. В чём-то это даже забавно. Решили с Морганом в любовь поиграть и в чувства великие? Вперёд. Интересно, как долго период вашей сомнительной любви продлится? Кто из вас первым от неё откажется? Как скоро ты поймёшь, что твоя святая невинность совсем не такой, каким хочет казаться?

Ничего не поясняет. Запутывает сильнее. Очевидно, за то время, что я провёл в состоянии медикаментозного сна, изменилось, если не всё, то очень многое. Жаль, меня никто об этих переменах не предупредил. Бросили, как котёнка в воду, наблюдая за моими действиями с исследовательским интересом. Ставки сделали, чем сомнительный эксперимент закончится. И выплывать теперь придётся своими силами, без посторонней помощи.

— Я задам тебе всего один вопрос, Гиллиан, — произносит, не дождавшись ответов на прошлые вопросы. — Самый важный и самый актуальный в данный период. Но ответить ты должен прямо сейчас. Времени на раздумья у тебя нет.

— Какой?

— Россетти — не тот враг, которого можно недооценивать. В его прошлое появление я потерял слишком много по-своему дорогих мне людей. Не в последнюю очередь потому, что среди моих приближённых были крысы. Но ты и сам это знаешь. Не мне тебе рассказывать. Не хочу, чтобы история повторилась, а потому...

— Вопрос, Митч, — поторапливаю, не желая слушать пространные размышления.

— Ты всё ещё со мной, Гил?

— С тобой.

Впервые за сегодняшний день на его губах появляется не натянутая, вежливая улыбка, а вполне искренняя и радушная. Словно сомнения, терзавшие Митчелла на протяжение всего разговора, внезапно исчезают, а тёмный лабиринт, в котором он плутал бесконечно, заливает ярким светом. Он преодолевает расстояние, нас разделяющее, в два шага. Ладонь мне на плечо опускается, сжимает до боли. Заставляет голову запрокинуть, смотрит пристально и вскоре к губам прижимается в поцелуе. Его не волнует то, что они безучастными к его действиям остаются. Не отталкиваю, и ладно. Ему даже такого бездействия хватает, чтобы чувствовать себя счастливым и уверенным в преданности с моей стороны.

— Спасибо, — выдыхает мне в макушку, на волосах запечатлевая очередной невесомый поцелуй. — Я боялся услышать другой ответ.

Не продолжаю диалог. Лишь закрываю глаза и выдыхаю шумно, понимая, что моя жизнь стремительно несётся в пропасть. И я не уверен, что сумею из этой пропасти выбраться. Что хотя бы один из нас из неё выберется.

Говорят, самое тёмное время суток наступает перед рассветом. Моя жизнь идеально подходит под это описание. Вся она, как это самое тёмное время. Вот только никто не может дать стопроцентную гарантию, что в ней когда-нибудь наступит рассвет.