#17 (2/2)

— Или вас от меня тошнит?

Глаза — омуты, засасывающие на самое дно. И похуй, что зелёные, а не голубые. Чем дольше в них смотришься, тем насыщеннее цвет кажется. Вновь в сознании Квин в окружении подрагивающего пламени свечей и цветов, что пахнут так сладко и так... тяжело. Фрески, на которые смотрел часами. Раньше. Сейчас. Каждый раз, когда оказывался в местах подобных. Витражное стекло. Яркое, многогранное, бликующее. Такими же и его глаза сейчас кажутся, что в упор на меня смотрят, вынимая душу. Сколько там, говорят, её вес составляет? Двадцать один грамм? Моя уже вполовину меньше весит, потому что её методично пожирают. Потому что ещё немного, и не останется её вовсе. А когда с ней покончит, продолжит то, что на яхте начинал делать. Не только ладонь на грудь положит, не только ногтями зону поражения обозначит. Не ограничится царапинами, прорвёт полностью, под кожу заберётся, кости для него преградой не станут. Вырвет моё сердце из груди, острыми когтями в него вопьётся и будет наслаждаться запахом свежей крови. Слижет её жадно со своих пальцев, а потом сожрёт не только душу, но и сердце, полностью меня своей воле подчинив. Колдовские глаза. Обладателей таких в Средневековье на кострах сжигали без сожаления, потому что подобную привязанность ничем, кроме колдовства не объяснить.

— Тошнит, — произносит эхом, сглатывая при этом шумно, и кадык дёргается под кожей.

Прикусить бы сейчас кожу на его горле, облизать её.

Всего бы его облизать, не скатываясь в пошлые, клишированные фантазии о пролитом шампанском, коими Митчелл фонтанировал. Меня и без алкоголя от его близости трясёт.

— Тогда не целуй. Тогда оттолкни меня... Арлекин.

На мгновение что-то странное, нечитаемое в его лице мелькает, стоит новое обращение услышать, но почти сразу оно привычной непроницаемой маской становится.

Громкое заявление делает и тут же сам себе противоречит, отлипая от машины, к которой я его прижимал. Обеими руками шею обвивает и запястья скрещивает, пытаясь меня в плен рук поймать. Не закрывает глаз, как в романтичных фильмах обычно бывает. Напротив, пристально смотрит, словно до глубины души добраться жаждет, всё самое тёмное и страшное, что во мне есть, наружу вытащить. Не испугаться — на двоих разделить. Нарочно зубами подживающую ранку прихватывает, словно чувствует мою жажду крови, а потому удовлетворить её пытается, и целует. Так целует, что земля из-под ног уходит. И если это игра и притворство, то Квин «Оскара» достоин, десятка их, выстроившихся на полочке в ряд. Забыв о сдержанности, нападаю на его рот с поцелуями, зубы в ход пускаю, ещё сильнее прикусывая, вгрызаясь буквально в мягкую, податливую плоть, слыша где-то на периферии сознания болезненный стон. Обсасываю её, с ума сходя от привкуса соли и железа, что на кончике языка ощущаются вначале, а после весь рот наполняют. Обманчивое впечатление, само собой. Всего одна капля крови такого эффекта дать не может, но мне и её достаточно для погружения в безумие, для мысли о том, как этот вкус на языке растекаться будет, если укусить за загривок и метку свою оставить. Одержимо его губы облизываю, чтобы вскоре языком внутрь толкнуться. С его влажным, скользким языком столкнуться, чтобы его острые зубы почувствовать, что прикусывают не больно, но ощутимо, поддразнивая. Снова его к машине спиной прижимаю, так что он металл лопатками и затылком ощущает, так что понятно становится: бежать некуда. Но он и не пытается. Он обнимать перестаёт, но зато скользит ладонями по спине, симметрично, поглаживая и изредка через куртку царапая. Сжимая её в пальцах, разжимая их. То за меня, то за воздух хватаясь, рот открывая и выдыхая с шумом каждый раз, когда губами к шее его прикасаюсь, оттягиваю вниз бесящий ворот водолазки и полное отсутствие тёмных пятен отмечаю.

Хочу прямо здесь его разложить, полностью из собственной головы выжечь мысли о Митчелле, что точно так же к нему прикасался, так же кусал, так же целовал. Хочу, но не могу этого сделать, и меня снова мыслями о них обоих давит. Меня уничтожает эта мысль. Он меня уничтожает. Тем, как смотрит. Как имя моё выдыхает. Как дышит громко и часто. Как под куртку жадными, горячими ладонями забирается и под свитер нырнуть ими собирается. Как лижет лицо, вдоль линии челюсти горячим языком ведёт, устойчивые ассоциации с бритвой пробуждая. Каждый раз, когда так делает, поражаюсь, почему кровью не истекаю. Каждый грёбанный раз. И в мыслях не я его убиваю, а он меня. Снова. И снова. И снова.

Моё-не-моё королевское Высочество.

Коварный Арлекин, что мою ладонь в своей крепко сожмёт и лично в ад проводит.

*

Когда я был маленьким, мне безумно нравилось чтение. Оно для меня было чем-то вроде психотерапии, способом отвлечься от всего того пиздеца, что вокруг творился. Способом убежать от реальности, в которой справедливость не торжествовала, а виновные никогда не получали наказания, зато раз за разом оказывались победителями. Во времена моего детства детективы на пике популярности были, равно, как и сериалы, рассказывающие о жизни и профессиональной деятельности бравых сыщиков. Тогда я и подумать не мог, насколько близкое знакомство придётся свести с представителями закона. Тем более не помышлял о том, что сам окажусь игроком теневой стороны. Не тем, кто доблестно борется с коррупцией и преступными тварями разных мастей. Тем, кто сам этой самой тварью окажется.

Да, мне довелось столкнуться на своём жизненном пути с огромным количеством представителей власти, но ни один из них не походил на тех элегантных персонажей, коими представляли полицейских авторы книг и сценаристы, клепающие сериалы.

Тот, кто приходит по мою душу сегодня, тоже не похож на человека, искренне горящего идеями о победе правосудия. Описать его могу двумя словами. Типичный коп. Думаю, многие сразу поймут, какие определения я в эти слова вкладываю, потому что таких полицейских большинство. Через одного встречаются, а, может, чаще.

Потёртая куртка, знававшая лучшие времена. Волосы, сединой тронутые. Он не старый. Мой ровесник. Может, чуть старше, но уже седеет. Запах дешёвого кофе и такого же дешёвого табака, ставшие частью его природного аромата, настолько часто он и к первому, и ко второму прибегает. По лицу видно, что работой и жизнью до отказа заёбан. Жёсткий рот, всё время в тонкую полоску сжимающийся, грубый голос. Взгляд обманчиво-скучающий, но при этом цепкий, пытающийся что-то уже сейчас из меня выудить. Копы ведь и язык тела изучают. Так что он ждёт, когда нервничать начну, ошибками сыпать. Когда он, такой умный и восхитительный, расколет меня, словно орех с тонкой-претонкой скорлупой, а после наручники на моих запястьях защёлкнет, притащит в участок и торжествующе объявит, что дело закрыто. Вот он убийца. Давайте отправим его за решётку, и пусть гниёт там до конца дней своих. Не нужно на дорасследование простейшее дело отправлять, ни суда, ни следствия не нужно. Всё ведь и так, как на ладони.

Офицер Рик Уитмен, как он представляется. Полиция Чикаго. Добавляет зачем-то, демонстрируя удостоверение.

Принципиальный. Не тот, кого прикармливает Митчелл. Тот, кто постоянно отказывается от взаимовыгодного сотрудничества, соответственно, Тозиера и его людей в два раза сильнее ненавидит. И сейчас глаза его в предвкушении загораются. Ещё бы, такая удача невероятная. Такая возможность за все свои беды и обиды отыграться, закрыв главу бешеной своры в клетке, посадив его на цепь. Раз уж этот офицер из полиции Чикаго, обо мне должен быть наслышан. Не может не.

Появляется на подземной стоянке, словно чёрт из табакерки. Бесцветным, без намёка на какие-либо эмоции, голосом сообщает, что нам необходимо поговорить. Хочется ответить язвительно, что мне с ним, да и со всеми остальными его коллегами разговаривать не о чем, потому шёл бы он на хуй. Большой и толстый. Вместе со своими вопросами, обвинениями и многочисленными коллегами. Пусть всем департаментом туда сходят.

У меня аллергия на копов. На всех, без исключения. Не делю их на добрых и злых. Для меня все они — мрази, продажные, лицемерные, готовые утопить невиновных и оправдать тех, кто действительно причастен к преступлению, если поступит указ сверху. Ненавижу их всех с тех самых пор, как они впервые надели на меня браслеты. С тех пор, как повесили на меня убийство человека, который откинулся от передозировки. А по документам — от моих кулаков. Ненавижу. И не нахожу в себе сил, чтобы демонстрировать радушие.

— Вы знакомы с человеком по имени Флориан Пейдж? — спрашивает своим раздражающим голосом, лишённым окраски.

— Допустим?

— Знакомы или нет?

— Это допрос?

— Дружеская беседа, — бросает, и я хоть какой-то намёк на эмоции замечаю.

— У меня нет друзей.

— А как же Митчелл Тозиер?

Тебя ебёт?

Ответ, что сам собой напрашивается, но вовремя язык прикусываю. Не в последнюю очередь от того, что прикосновение ладони ощущаю. Лёгкое касание, прямо между лопаток. Квин, молча наблюдающий за происходящим, напоминает о своём присутствии поблизости. Сейчас бы его навыки пригодились, несомненно. Специалист по связям с общественностью языком трепать умеет великолепно. Может и с представителем полиции пообщаться, расположив его к себе. И к потенциальному подозреваемому. А в том, что Рик Уитмен меня уже в ряды потенциальных подсудимых записал, не сомневаюсь. Его читать легко и просто. Это даже не книга открытая. Это комикс для самых маленьких, где море картинок, а текста раз-два, и закончилось.

— Мои с ним отношения никоим образом вас не касаются, — замечаю. — Вообще у меня настроение для бесед не слишком подходящее. Вызывайте к себе. Приеду в сопровождении своего адвоката. Тогда и поговорим по душам.

— Гиллиан.

Снова Морган, старательно на себя одеяло перетягивающий. Офицер, кажется, впервые за время пребывания здесь внимание на него обращает. Окидывает оценивающим взглядом. Снова никаких эмоций не проявляет.

— Что? — усмехаюсь.

— Мистер Уитмен, как насчёт того, чтобы подняться в квартиру и пообщаться в более комфортных условиях?

— Уверены, что ваш знакомый готов открыть передо мной двери своей квартиры? Мне кажется, что нет, — хмыкает.

— Да, — отвечает Морган, и ко мне поворачивается. — Гиллиан?

Не знаю, что он задумал. Даже смутно не представляю. Ни малейшего желания тащить ищейку легавую в свою квартиру, несмотря на то что ничего противозаконного там нет. К его разочарованию я не храню в гардеробной ящик риплекса, не прячу под подушкой незарегистрированные стволы, купленные на чёрном рынке, и не держу в комнате с десяток заложников, прикованных к батарее. Как у человека, возглавляющего службу безопасности Митчелла Тозиера, у меня, разумеется, имеется оружие. Приобретённое официально, официально же зарегистрированное. Есть лицензия и право на его ношение. Придолбаться не к чему. Нелепая мысль в голове. Неуместная какая-то, с долей полудохлой иронии. Она о том, что из порошков в квартире только тот, что для мытья раковин и ванн, из травы — только какие-то остро пахнущие приправы, притащенные Флорианом, решившим как-то приготовить мне ужин. И пленников никаких нет. Просто сам факт, что коп в моём доме будет находиться, вызывает отторжение.

Не секрет, что собаки между собой плохо ладят. Бешеная свора своре ищеек поперёк глотки костью торчит. Равно, как и наоборот. Это правило в обе стороны работает.

— Что?

— Если есть возможность побеседовать прямо сейчас, почему бы не использовать её? Зачем усложнять себе жизнь?

Из того, кто несколько минут назад в моих руках плавился и в рот пошло, горячо стонал, слишком быстро в профессионала своего дела, берущего собеседника в оборот, превращается. О том, что здесь недавно происходило, напоминают лишь его припухшие губы. Взгляд из расфокусированного становится цепким, способным составить конкуренцию офицеру. Они словно по кругу ходят, друг к другу присматриваясь, пытаясь слабые места противника обнаружить, решая, что первым в атаку бросится.

— Чёрт с тобой.

— Будем считать, что это «да», — замечает.

Его стараниями офицер оказывается там, куда ещё ни одного копа нога не ступала. Сидим друг напротив друга в кухне. Словно шахматную партию играем. Для полного сходства не хватает тиканья часов и фигурок, перед каждым из нас стоящих. А так... В голове каждого тактика и стратегия прорабатывается. Он жаждет меня к стене прижать, задавить аргументами, виновным сделать во всём подряд. Все нераскрытые преступления уходящего года на меня одного повесить, а потом упиваться триумфом, получая награды за блестящую, достойную восхваления работу. Я мечтаю о том, чтобы он отсюда поскорее съебался, но желание моё не особо исполнимо. Допрос, а это именно он, никакая не дружеская беседа, ещё даже не начинался, и ничего хорошего я не жду, в принципе. Потому что вспоминаю ледяной взгляд Митчелла и его лживое обещание. Вспоминаю последнюю встречу с Флорианом, то, как мы попрощались, и как обречённо он на меня смотрел, когда я покидал его квартиру. Понимаю, что просто так ко мне легавый с расспросами о нём не пришёл бы. Значит, что-то случилось, и что-то это дурно пахнущее, мерзкое, отвратительное. Дерьмо, одним словом. О том же несколько дней настойчиво моя собственная интуиция предупреждает. Слишком много предпосылок к тому, что моя комбинация провалилась. Не получилось, как по нотам сыграть написанную партию. И эта попытка оградить Флориана от Митча — ещё один эпизод в копилку событий, доказывающих, что преданность моя уже на ладан дышит, что я пытаюсь из-под контроля выйти. Соответственно, нужно тупую зарвавшуюся псину проучить, напомнив, кто здесь действительно хозяин, а кто у ног сидеть должен и служить, всеми правдами и неправдами расположение пытаясь заслужить.

— Чай или кофе, офицер?

Голос Моргана сладок, как патока, а улыбка настолько радушная и искренняя, как будто он встретил не мудака с жетоном, а истинную пару, которую ждал годами и, наконец, обрёл. В своей квартире чувствую себя лишним. По-прежнему сижу в верхней одежде, не снимая куртки. Изредка на часы, запястье перехватывающие, посматриваю. Хозяйничает здесь Квин, а офицер в роль желанного гостя старательно вживается.

— Воды, будьте так любезны, — произносит с долей иронии. — Не слишком высокие требования?

— Нет. В самый раз, — откликается Морган, доставая из холодильника бутылку с минеральной водой.

Ставит её и винный бокал перед офицером, себе чай заваривает. Покидать нас, наедине оставляя, не торопится. Судя по всеми, решил, что обязан присутствовать при допро... Ах, блядь, тысяча извинений. При дружеской беседе. Слушать всё, что ему явно по душе не придётся, потому что анкетирование от копа явно будет из вопросов о личной жизни состоять. О характере отношений, что нас с Флорианом связывали, а для Моргана они — заноза ядовитая, что жизнь ему портит. Его действия и решения иначе, как очередным проявлением мазохизма, не назвать. Отыграв роль радушного хозяина, превращается в стороннего наблюдателя. Чашку неспешно к губам подносит. Тёплый край к ранкам прижимает.

— Итак, мистер Гиллиан Ллойд, — тянет Уитмен, лицо моё внимательно рассматривая.

— Он самый.

Зажигалкой щёлкаю. Закуриваю. Движения уверенные, отточенные. Ни намёка на нервозность.

— Начнём с самого начала?

Киваю согласно.

— Знакомы с человеком по имени Флориан Пейдж?

— Глупый вопрос.

— Почему же?

— В противном случае, вы бы ко мне не пришли. Поэтому можно опустить расшаркивания и сразу к сути переходить. Например, как на меня вышли, и почему именно мои отношения с ним ищеек волнуют?

Усмехаюсь, на спинку стула откидываясь. Отторжение к легавому, что жаждет загнать меня в угол и нож к горлу приставить, добившись как будто бы чистосердечного признания.

— Показания свидетелей. Все, как один, утверждают, что вы были последним, с кем видели Флориана. Вы уехали вместе, а после он перестал выходить на связь. Сегодня мы обнаружили его тело.

— Как он умер? — хрипло, еле слышно, спрашивает Квин, отставляя чашку в сторону.

— Ему перерезали горло, — охотно отвечает Уитмен.

Затягиваюсь сильнее обычного. Странное ощущение. Вроде пустота, а вроде и нет ничего. Ещё недавно, когда Флориан был жив, мне казалось, что он — очередное светлое создание, ненадолго пришедшее в мою жизнь, чтобы осветить её и исчезнуть, как исчезали все его предшественники. Боялся к нему привязаться, боялся, что начну чувствовать больше положенного, а, когда потеряю, впаду в прострацию и ступор. Буду сидеть в тишине, пялиться в одну точку, пытаясь осознать в полной мере, что произошло. А после, когда осознание всё-таки накроет с головой, когда поглотит меня, начну крушить всё, что на своём пути встречу. Бить, ломать, крошить и рвать. Не успокоюсь, пока всё не разнесу в щепки, пока руки в кровь не разобью. Буду сидеть на полу в окружении хаоса и слизывать кровь с пострадавших рук. Может, орать буду, может, рычать. А плакать — нет, потому что слёз у меня никогда не было, и они — не моя история совершенно. Но вот он я, услышавший сообщение о его смерти, и совершенно ничего не чувствующий. Словно эти несколько месяцев, ознаменованных его искренней влюблённостью, и моим не менее искренним равнодушием, мне приснились. Словно не было ничего этого, потому ни чувств, ни эмоций. Нихуя нет.

Квина передёргивает после этого сообщения. Видимо, живое воображение даёт о себе знать, и он в красках представляет улыбку смерти, расчертившую чужую шею от уха до уха.

Ни секунды не сомневаюсь в том, что это работа Митчелла. Не сам убивал, разумеется. Вновь к помощи со стороны прибегнул. Но не кого-то из своих бешеных псин привлёк. Слишком мелко для них. Да и почерк не наш. Удивительно, кстати. Почему-то был уверен, что если Митч и развернёт кампанию по моему приручению, то даст знак, что это именно он. Прикажет действовать по сценарию своры. И сердце обязательно вырежет, чтобы потом в разговор этот момент ввернуть, похвастать достижением и понаблюдать за реакцией.

— И? Думаете, это я сделал?

— Такой вариант не исключён.

— А мотивы? Расскажете, офицер? Мне интересно послушать, что должно произойти, чтобы я любовника своего прирезал.

— Вот он. Самый первый мотив.

— Какой?

— Вы, мистер Ллойд, состояли с мистером Пейджем в интимной связи...

— Как многословно. Разве сказать, что мы с ним трахались, не проще?

— Вашим мотивом вполне могла стать ревность, учитывая, что...

— То, что он в эскорте работал? — подсказываю. — Для меня это никогда не было тайной. Мы на его работе и познакомились. Он ко мне приехал, когда я захотел мальчика по вызову. Так что никаких тайн не было. И род его деятельности никаких нареканий у меня не вызывал.

— На первых порах. А позднее? Говорят, ваши отношения изменились и больше не были исключительно деловыми.

— Кто говорит?

— Какая разница?

— Никакой, — пожимаю плечами. — Просто интересно, кто мог знать о наших отношениях больше, чем мы сами. Впрочем, может, я просто недооцениваю способности нашей полиции, и вы используете нестандартные методы ведения расследования. Спиритический сеанс с погибшим, или что-то в этом роде.

— Прекратите паясничать, Ллойд, — цедит сквозь зубы, постепенно теряя свою выдержку и начиная настоящее лицо показывать.

— Даже не пытался. Просто... Не считаю, что у нас действительно были отношения. Мы встречались, трахались, расходились по своим делам. Никто ничего друг другу не обещал. Его работа меня не смущала, бросать её я его не заставлял.

— Он бы с вами не согласился. Он считал вас своим молодым человеком.

— Вот как... Но даже при таком раскладе не состыковывается теория с реальностью. Если он считал меня своим, было бы логичнее ему со мной разделаться на почве ревности, а не наоборот. Или полиция считает иначе?

— Вопросы здесь задаю я.

— Да пожалуйста, — устраиваю ладони под подбородком и саркастично усмехаюсь. — Задавайте, офицер.

— Где вы были в момент смерти Пейджа?

— Понятия не имею, когда он умер.

— Двадцать пятого ноября. Смерть наступила между пятью и шестью часами утра, — произносит без запинки, словно предварительно это всё зазубривал наизусть. — Так где вы были, мистер Ллойд?

— Дома, — произношу. — Я был дома. Отвёз его и вернулся к себе.

— Вас кто-то видел здесь? Кто-то может подтвердить правдивость ваших слов?

Тупик. Слишком быстро. Примитивная ловушка, в которую попадаюсь. Потому что нет у меня алиби. И человека, способного выступить гарантом правдивости сказанного, нет. Тозиер очередную комбинацию, как по нотам, разыгрывает. И я не сомневаюсь, что в основе всего его сценарий лежит. Тактика запугивания. У меня не будет алиби. Легко сложить один к одному. Легко догадаться, кого сделают основным подозреваемым в деле об убийстве. Возможно, действительно задержат и предъявят обвинения. А потом на пороге моей камеры предварительного заключения, словно добрый дядюшка-крёстный, исполняющий желания, появится Митчелл. И повторно вытащит меня на свободу. В прессу это всё, естественно, не просочится, потому что Митчелл не дурак, и сук, на котором сидит, собственноручно рубить не станет. Новость о человеке из его команды, попавшем за решётку по подозрению в убийстве, вызовет дикий общественный резонанс, и взрыв грянет такой силы, что реальные подрывные работы, некогда Митчем организованные, покажутся детской забавой. Он просто с кем нужно поговорит, кого нужно подкупит, и через пару дней личность реального убийцы будет известна, а передо мной извинятся и чуть ли не воплощением святости нарекут.

Как вы могли подумать, что он?..

Я проникнусь безграничной благодарностью к Тозиеру, пойму, что без него всё равно, что ноль без палочки. И снова буду на него молиться, считая главным человеком своей жизни.

Топорная работа. Слишком. Непродуманная. Сырая. Не в его духе. Видно, что не прорабатывал детали толком. Действовал под влиянием момента, поддавшись эмоциям, с головой захлестнувшим. Настолько жаждал от помехи избавиться, что на живую нитку лекала сшивал. Надеялся, что меня тоже эмоциями накроет, и я ничего не замечу. Глупо, Тозиер. Очень и очень глупо.

Мыслей много. Очередной мозговой штурм, от которого содержимое черепной коробки закипает.

Кто может подтвердить правдивость моих слов? Никто. Вообще никто. У Тозиера, помимо меня, специалисты на все случаи жизни есть. Если я могу слегка подкорректировать работу камер наблюдения, то они и подавно. Наверняка мои слова о том, что приехал домой и больше из квартиры не выходил, подтвердить не получится. Потому что именно этот отрезок времени камеры не зафиксируют. Именно записи той ночи пропадут, и я буду голословным. Наверняка...

— Мистер Ллойд, — поторапливает Уитмен, устав ждать.

Только что пальцем по циферблату часов своих не постукивает, напоминая, что время бежит, и оно совсем не резиновое.

Квин, всё это время выступающий в роли предмета интерьера, периодически подливающий себе чай, вновь опускает чашку на столешницу. Смотрит на Уитмена и произносит всего одно слово.

— Да.

— Мистер?.. — осекается Уитмен, переводя взгляд на того, кто по большей части безмолвную статую изображал.

— Морган, — подсказывает. — Квин Морган. Я могу подтвердить его слова. Каждое. Я его алиби. В ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое ноября мы были вместе. Всю ночь и всё утро. Хотите знать подробности или ограничимся общими словами?

— Зависит от того, что именно вы делали тем утром.

— Трахались, офицер, — произносит Квин уверенно, при этом ни тени смущения на красивом, благородном лице не мелькает. — Мы с Гиллианом трахались. По-моему, это очевидно.