#11 (2/2)

Потому что манера закуривать у него наглухо ебанутая. Напрасная трата времени. Та самая. Сигарету к зажигалке, а не наоборот. Та самая, которую я лишь у одного человека в своей жизни наблюдал, но так ни разу не подошёл и не предложил свою помощь. Может, если бы кто-то просто подносил зажигалку к его сигарете, он бы не тратил на это столько времени. И не матерился, цедя ругательства сквозь стиснутые зубы. Этот жест цепляет. До невозможности. Не может быть совпадений. Не могут они быть двойниками, астральными близнецами, что все привычки друг друга подобрали.

Или могут?

— Ту, что дрессировать нужно.

— Ничего удивительного, — замечаю безэмоционально. — Сложно не спутать. То, что ты делаешь вид, будто ничего не было, память мне не сотрёт. Но я же помню, как ты об меня тёрся и отчаянно умолял тебя трахнуть. И кем ты в тот момент был? Благородных кровей омегой? Или банальной течной сукой, что хочет на член? Сам на вопрос ответишь? Или подсказать, какой из вариантов верный? Признай, общение со мной не пошло на пользу. Заразился собачьей болезнью?

Что ж, Морган. Ты меня разочаровываешь. Или всё-таки нет? Или, наоборот, оправдываешь ожидания? Я думал, наши кинологические замашки в прошлом остались. Но нет. Не остались. Он нарываться будет до тех пор, пока ходит по земле. До последнего вздоха. Натура такая. Не он будет, если не попытается укусить. И наплевать, что зубы противника в разы его зубки превосходят. Он на мне царапину оставит, а я ему голову отгрызу. Без сожалений и тоски.

Тянусь, чтобы за ухом почесать, как собаку, о которых он не может не вспоминать. Словно они его фетиш, на котором он зациклен. Слишком часто упоминает. По поводу и без.

Оскорблённая невинность, что старается невозмутимой выглядеть и лицо сохранить.

От соприкосновения уходит. На шаг назад отступает, взглядом полосует, но не спорит. Потому что глупо спорить. Мы оба знаем правду.

Он может не помнить всё. Но какие-то фрагменты той ночи в памяти наверняка сохранились. А ещё моя рубашка, которую он обещал обкончать и в подарок прислать, но до сих пор не прислал. Ни грязную, ни выстиранную.

Ситуация безвыходная. Для него. Чувствует себя жертвой обстоятельств, которую к стенке припёрли и заставили один из самых постыдных моментов заново пережить. Словно со своими подопечными местами меняется. Тех, что всю жизнь блюли репутацию, но один раз оступились, и об этой ошибке узнали все. И не опротестовать информацию, потому что есть неоспоримые доказательства. А у меня ещё и свидетель в лице Митчелла, оценившего крепость чужих связок. Так орать и не посадить голос — искусство.

— Если ты себя так в обычное время ведёшь, то как в течку выглядишь? Сразу на четвереньки опускаешься, задницей виляешь и скулить призывно начинаешь, в надежде что кто-нибудь, да поимеет? Можешь просто рассказать, не устраивая показательные выступления. Просто заранее хочу знать, что от тебя, такого непредсказуемого ждать.

Меня захватывает волна азарта. Как в детстве. Не стоять, слушая оскорбления и обтекая от услышанного, а суметь ударить врага его же оружием. В нашем случае — замечанием о собаках и их предпочтениях сексуальных. О реакциях.

Терпения в Моргане явно меньше, чем во мне. Он слушать подобные высказывания в свой адрес не готов. И к тому, что его за ухом почёсывать начнут — тоже.

Стоит повторить попытку прикоснуться, и он ударяет по руке. Губы не поджимает обиженно, слёзы притворные из себя не давит. Лишь злость, неконтролируемая, не ограниченная, на свободу прорывается. Его ладонь с размаха на мою щёку приземляется. Кратковременная вспышка боли под глазом. Там, где по коже ногти проехались. Скорее всего, царапина останется. Неглубокая. Ненадолго. Но будет притягивать внимание до тех пор, пока не превратится в едва заметный шрам.

Ответная пощёчина ждать себя не заставляет. На этот раз без разбитых губ обходится, без кровавого отпечатка на фильтре. Но всё равно ощутимо. След на бледной коже слишком выделяется. Зажигалка на пол летит, когда оба его запястья крепко перехватываю, предупреждая дальнейшие действия. В расцарапанном лице мало приятного, так что пусть такие фокусы для других прибережёт. Например, для бывшего муженька, о которого ноги вытирал, а тот и рад был такому обращению.

— Ты, может, что-то не так понял? — уточняю, отталкивая его к деревянному ограждению, увитому плющом. — Если я иногда в костёлы заглядываю и цветочки туда ради чисто символической очистки совести приношу, это ещё не говорит о том, что после удара по одной щеке вторую подставлю. Я, ваше Высочество, сам ударю в ответ.

— Уёбок отмороженный, — шипит.

В такие моменты он, правда, не на собаку похож. А на кота, чья шуба мягкая, блестящая и лоснящаяся. Домашнего любимца, впервые попавшего на улицу и решившего дворовым котам своё превосходство продемонстрировать. В результате ожидаемо отхватившего и домой возвращающегося в непотребном виде.

Ползи в укрытие, зализывай раны. Запоминай уроки на всю жизнь.

Пытается оскорбить, как будто меня такими словами реально зацепить можно.

— Ага. А ещё тварь разноглазая, — подсказываю. — Раз уж тебя так список моих шалав пользованных интересовал, можешь к каждому из них обратиться и спросить, как они меня называли, когда я от них уходил, наплевав на сопливые признания. Обещаю, словарный запас обогатишь максимально. Или ты, правда, считаешь, что я должен тебе всё прощать только потому, что ты меня хочешь? Или потому, что тоже тебя хочу? Если тебя папа учил, что за красивый ебальник и аппетитную задницу тебе всё простят, в том числе дерьмовый характер, то вынужден разочаровать. Это не так работает.

Коленом его ноги раздвигаю, отмечая про себя, что он даже не пытается вырываться. Только смотрит на меня неотрывно и тяжело дышит.

— Тварь разноглазая, — повторяет послушно, словно заучивает.

Когда колено выше поднимается, к паху притираясь, медленно лаская, закрывает глаза и затылком к ограждению прижимается.

— Тварь.

Последнее слово совсем тихо произносит. Это даже не шипение. Это финальная нота агонии, в которой он бьётся.

— Тварь.

Прикосновение ладоней, прежде сжимавших его запястья до хруста, становятся нежнее. Большим пальцем веду по выступающей косточке на запястье, поглаживая.

— Тварь...

Словно на репите. Но с каждым разом всё тише и тише. До тех пор, пока очередное «тварь» не запечатывается между нашими губами, когда Морган, наплевав на гордость, которой в нём целый океан, снова меня целует. Самозабвенно. Обо всём на свете позабыв. Без оглядки на принципы, что его на части разрывают. И если можно поцелуем передать отчаяние, то это именно оно. В каждом движении губ. В каждом тихом выдохе. В каждой попытке его прижаться ближе. В том, как он в мои плечи цепляется, словно утопающий за соломинку, стоит только отпустить его руки.

Отчаяние и осознание, что войну с самим собой он проиграл.

*

Истинность. Слово, ставшее нашим проклятьем. Слово, от которого каждый из нас убегал, как от огня, понимая, что ничего не поделать. Хотим мы того или нет, но нас обоих неизбежно обожжёт этим пламенем. Как бы отчаянно мы не сопротивлялись, сколько бы сил не прикладывали, хотя бы раз хвалённая принципиальность даст сбой. Мы сталкивались неоднократно, хотя всё могло закончиться ещё в первую встречу.

Помнишь, Треннт?

Твои нежные пальцы на моей щеке. И твой тихий голос, в котором столько злости и раздражения звучало. Злости на себя, на обстоятельства, сделавшие нас врагами. На принципы, которые были у обоих, и через которые никто из нас не готов был переступать. Мы с тобой не были глупыми наивными детьми, когда встретились, не проявилась эта нелепая наивность и позднее. Кажется, с первого взгляда я понял о тебе всё, равно, как и ты обо мне. Именно тогда мы сказали друг друга главные слова. Не о любви. Совсем не о ней. Для любви в нашей жизни места не нашлось. Для ненависти — сколько угодно. Именно тогда ты сказал, что убьёшь меня, если я ещё раз встану у тебя на пути. Сделаешь это, не мучаясь сомнениями. И рука твоя не дрогнет. Ты просто спустишь курок и будешь равнодушно наблюдать, как по ткани моей рубашки расползается бордовое пятно. Но первую пулю ты выпустишь не в сердце, а в лоб. На случай, если я тщательно подготовлюсь к встрече и не стану пренебрегать существованием бронежилета.

Твои пальцы на моей щеке. И шёпот, пробирающий до глубины души.

— Больше никогда не попадайся мне на глаза. Меня ничто не остановит, если мы встретимся ещё раз.

В тот вечер ты мог осуществить свою мечту и защёлкнуть наручники на моих запястьях, но вместо этого... отпустил.

Сентиментальные омеги, что верят в силу чувств, в силу истинной связи и до седых волос хранят письма о любви, присланные поклонниками, даже если в итоге узнают, что все слова, там написанные, были ложью от начала и до конца. Мне всегда казалось, что ты над подобными омегами смеёшься. Что твоя работа сделала тебя равнодушным и максимально хладнокровным. Но когда ты ко мне прикоснулся, и голос твой впервые задрожал, я убедился в обратном. У тебя появилась определённая слабость, ты всё-таки позволил чувствам одержать победу над разумом, и за это ненавидел себя в разы сильнее.

Позже я узнал, что ты не только дал мне возможность уйти, но и ранил себя. Чтобы всё выглядело достовернее. Чтобы никто не подумал, что ты отпустил меня без боя, прошептав лишь слова напутствия. Именно в тот момент с моих глаз окончательно спала пелена, и я понял: ничто омежье тебе не чуждо. Ты можешь быть профессионалом, можешь держаться за свои принципы сколько угодно, но истинность для тебя тоже имеет значение, сколь бы активно — почти агрессивно — ты не отрицал этот факт. Тогда я пообещал, что отплачу тебе тем же. И не позволю им растерзать тебя на части. Хотя бы один раз. Я ненавидел быть перед кем-то в долгу, а ты лёгким движением руки, которым всадил в себя нож, сделал меня своим должником. В том, что в какой-то момент ты вновь попадёшься мне на глаза, не было никаких сомнений. Это была наша судьба — исполнять смертельный танец, в конце которого один из нас обязательно умрёт. Варианта, в котором выживут оба, не существовало по определению.

Помнишь, Треннт?

Кровь на твоём лице. И на твоих губах, разбитых, покрывшихся местами запекшейся бордовой корочкой. Прежде мне безумно хотелось прикасаться к ним пальцами, а лучше — своими губами, но прикасался к ним не я. И касания эти были далёкими от нежности. От тех, в чьи руки ты попал, живыми не уходили. Тупые и жестокие, они питались чужим страхом и чужой болью, получая от этого ни с чем несравнимое наслаждение. Они хотели убить тебя, чтобы выслужиться перед своим нанимателем. Он был крайне щедрым с теми, кто исполнял его заветные желания, а ты давно и прочно засел в его горле острой косточкой, которую не достать так просто. Ты своим существованием царапал его до крови, каждый раз. И раны эти никогда не заживали, лишь гноились и кровоточили сильнее. Стоило ему услышать твоё имя, и лицо его мрачнело. Он искренне считал, что омегам не место среди федералов, а ты одним фактом существования опровергал его убеждения. Он безжалостно расправлялся с альфами, встававшими у него на пути. Или же находил к ним подход. Это было легче, чем ты думаешь. Некоторые из твоих коллег родных папу и отца готовы были продать за те деньги, что им предлагали. И только ты продолжал упрямо стоять на пути, руша его планы.

Он никогда не называл тебя по имени. Принципиально именовал лишь дерзкой сукой.

Он не знал о нашей истинности. Этот факт навсегда остался для него тайной. Этот секрет мы с тобой, Треннт, разделили только на двоих.

Ты не только раздражал его. Его разрывало от противоречивых чувств. Я видел, как загорались его глаза каждый раз, когда он заводил разговор о тебе. В них было столько ненависти, столько злости, граничившей с яростью. Но... Несмотря на идиллию, царившую в его семье, он хотел тебя себе, и это было не скрыть за раздражёнными словами, за искажённым гримасой ненависти лицом, за угрожающим шёпотом. Он мог сколько угодно полосовать ножом твоё фото, чтобы после сжечь и развеять пепел по ветру, но факт оставался фактом. Он хотел тебя. Безумно. И если бы ты согласился на сделку со своей совестью, если бы сказал однажды, что готов принять его предложение, он положил бы весь мир к твоим ногам. Ему стало бы наплевать на всё и всех, ведь к чужому мнению он не прислушивался никогда. Собственной жизнью он управлял самостоятельно, для него не существовало авторитетов.

Ты раз за разом уничтожал его надежды. В твоём сердце не нашлось места ни для любви, ни для тоски, ни для жалости. Ты не пылал к нему страстью, в то время как он таскал твоё фото в бумажнике вместе с фотографией своего супруга. И если бы тот хоть слово против сказал, готов поспорить, он бы нашёл способ заткнуть недовольный рот. Ты хотел разделаться с ним, и в этом желании походил на фанатика с горящими глазами. Твоей религией была справедливость, о которой так много говорили, но которую видели слишком редко, чтобы считать реальной. А он становился одержимым фанатиком, когда речь заходила о тебе. Он хотел твоё тело, твоё сердце и твою душу. Будь это возможным, он сожрал бы тебя. И наплевать ему было на то, что между вами нет истинности. Его желание было слишком сильным, чтобы зацикливаться на подобных мелочах и придавать им хоть какое-то значение.

Помнишь, Треннт?

Глядя на тебя, никто бы не подумал, что ты иногда способен терять голову. Ты, тот, кто все свои поступки и их возможные последствия на тысячу шагов вперёд просчитывал. Тот, кто обладал таким железным характером, что рядом с тобой большинство альф выглядело слюнявыми идиотами. Тот, кто ненавидел себя за принадлежность к омегам, зная, насколько слабыми, зависимыми и ведомыми становятся они в течку. Свои ты всегда забивал множеством таблеток. Только бы не пойти на поводу у инстинктов. Только бы не позволить управлять тобой. Только бы не упасть на колени перед кем-то. Ты ведь знал, что если однажды откажешься от своих лекарств, вскоре приползёшь ко мне, и будешь ненавидеть нас обоих сильнее прежнего. Ты ведь всегда презирал слабости и не хотел, чтобы у тебя появилась хотя бы одна точка уязвимости.

А потом удача от тебя отвернулась, и ты оказался в руках у тех ублюдков. Полностью беззащитный. И без надёжных таблеток, столь тебе необходимых. А твой организм, столько лет подавляемый этими лекарствами, решил взбунтоваться в самый неподходящий момент. Я помню твой окровавленный рот. Испарину, выступающую на лбу. Расфокусированный взгляд. И дрожь, проходившую по твоему телу. Твоя течка неотвратимо приближалась, и они чувствовали это. Как и в любом альфе, в них просыпался голод. У них только что слюна на пол не капала, заливая всё вокруг. Они посчитали это невероятной удачей. Делали ставки, кто из них первым тебя трахнет, но никак не могли определиться. Твой запах лишал их обоих способности здраво мыслить. Твой аромат не был приторным и сладким, как у большинства омег. Он был очень чистым и свежим, таким ярким. Запоминающимся на всю жизнь. Даже сейчас я иногда просыпаюсь и фантомный запах преследует меня по пятам. С моих губ срывается твоё имя, и, когда это происходит, иллюзия рушится. Я понимаю, что тебя больше нет, и тот силуэт, что чудится мне у окна, не более, чем призрак. Запах фантомный, а кровь на моих руках вполне реальная...

Помнишь, как хлынула фонтаном кровь одного из них, когда лезвие вошло в шею? Помнишь, как оглушительно хрустели позвонки второго? Место, в котором они жаждали похоронить тебя, стало могилой для них самих. Помнишь, как они упали к твоим ногам, и их тела стали единственной преградой на моём пути к тебе. Ты смотрел на меня с изумлением, но не задавал вопросов. Мы оба понимали, что это была моя плата. Попытка вернуть тебе долг. Когда-то ты позволил мне уйти от твоих коллег. От тебя, державшего меня на прицеле, но не стрелявшего до последнего. Мне не нравилось быть у кого-то в долгу, а твоим должником оставался несколько лет подряд, и это меня напрягало. Теперь мы снова вернулись на исходную позицию, и между нами вновь выросла стена отчуждения.

Треннт.

Под подошвами моих ботинок растекалась их кровь, а я, ведомый голыми инстинктами, шёл по ней, ни на что не обращая внимания. Шёл, боясь дышать. С каждым новым вдохом твой усиливающийся природный аромат всё сильнее завладевал моим сознанием. Казалось, он проникает прямиком в лёгкие, режет их изнутри, превращает меня в твою ручную, комнатную собачку. Стоит тебе попросить, и я упаду перед тобой на колени, ожидая, когда ласковая рука потреплет меня по голове, поощряя за недавние убийства.

На твоих запястьях тоже была кровь. А на теле — многочисленные синяки. И я пообещал себе, что не стану тебя ни к чему принуждать. Не воспользуюсь твоей беспомощностью и слабостью, не позволю инстинктам одержать победу над разумом. Мы ни о чём не разговаривали, были словно парой глухонемых, что общаются на языке жестов и взглядов, передающих больше, чем способны сказать слова. Мы ехали в молчании, и ты даже не задавал мне вопросов о том, куда и зачем я тебя везу. В молчании поднимались в лифте, так же в звенящей тишине переступали порог моей квартиры, о существовании которой не знал никто. Ты начал раздеваться прямо в прихожей. Я стоял в отдалении, окончательно потеряв дар речи, и наблюдал за тобой. Это не походило на заранее спланированное действо, призванное разжечь сексуальный голод. Мне доводилось видеть немало омег, что из кожи вон лезли, чтобы привлечь внимание. Приходилось наблюдать за многочисленными стриптизёрами, снимавшими с себя тряпки профессионально. Но ни один из них никогда так сильно не завладевал моим вниманием. Я жадно наблюдал за твоими действиями. За тем, как приземляется на пол твоя некогда белая рубашка, ныне расцвеченная кровавыми пятнами, как составляют компанию ей брюки, а потом и нижнее бельё. Смотрел на длинные светлые волосы, не собранные в хвост, а свободно спадающие на спину, частично её закрывающие. Ты как будто вовсе не обращал на меня внимания. Просто делал своё дело, а потом оглянулся, посмотрел вопросительно, а я лишь отрицательно покачал головой. Мне хотелось подойти к тебе, провести ладонью по притягивающей внимание спине, по чуть выступающим позвонкам. Ощутить под пальцами горячую, бархатную на ощупь кожу, обнять тебя и не выпускать ни на мгновение из своих объятий.

Мой голос хрипел и срывался. Почти дрожал. Отвратительная реакция — проявление реально существующей слабости. Я мог сколько угодно отрицать, что они у меня есть, но ты доказывал обратное.

— Какими подавителями ты пользуешься? Я куплю и привезу.

— Не надо.

Вот и весь наш диалог за тот вечер. Я так и не обнял тебя. И не прикоснулся. Выступал лишь в качестве наблюдателя, жадно ловя каждый момент, проведённый рядом с тобой. Глядя на то, как ты проводишь полотенцем по влажным волосам. На то, как ты сидишь на кровати в моей рубашке, что на несколько размеров больше нужного. На то, как тебя продолжает лихорадить, а я ничего не могу с этим сделать. Пичкать тебя первыми попавшимися подавителями было чревато. Все знали, насколько опасно — принимать неподходящие таблетки, для каждого омеги они подбирались индивидуально.

Помнишь, как попросил взять тебя за руку, и только, когда я выполнил просьбу, закрыл глаза, чтобы затем погрузиться в сон? Ты уснул практически моментально, а я долго не мог сомкнуть глаз. Касался ладонью твоих волос, убирая их от лица, чтобы не мешали любоваться. Спящий ты был совсем другим. Не хмурился, не поджимал презрительно губы, не говорил о том, как сильно ненавидишь меня и того, кто стоит у меня за спиной. Ты просто безмятежно спал, и я, наблюдая, понимал, что хотел бы видеть тебя в своей постели каждый день. Каждое утро, каждую ночь. Я хотел бы, чтобы между нами не стояли непреодолимые противоречия, чтобы мы не были кровными врагами. Но жизнь распорядилась иначе. Мы были противниками. Играли за разные команды и не имели права на ошибку, а любовь ничем другим стать не могла. Мы были обречены с самого начала. На падение и на разлуку. У нас не было ни единого шанса. Между нами стояли принципы. А ещё тот, кто жаждал обладать тобой. Так сильно, так отчаянно... И я его понимал, потому что хотел обладать тобой не меньше, чем он. У меня на это было право, данное природой. Он просто покушался на то, что мне принадлежало, и мне хотелось убить его, чтобы больше не слышать похотливые рассказы о том, что он с тобой сделает, когда ты окажешься в его руках.

Однако...

Когда-то я имел глупость — поклясться ему в верности и преданности. И сейчас, спустя годы, всё равно не мог переступить через эту клятву. Обещал быть рядом со своим королём до конца.

Те же блядские принципы мешали тебе отречься от своих ценностей. От справедливости, которая должна была торжествовать.

У нас было лишь одно утро, когда мы позволили себе позабыть о них. О том, что мы не должны так нежно смотреть друг на друга, твоя ладонь не должна путаться в моих волосах и скользить по виску, разглаживать мелкие морщинки, что в уголках глаз собираются. Не должны поддаваться своим инстинктам и одержимо целоваться. Мои руки не должны скользить по твоему хрупкому телу, впечатывая его в себя, жадно облапливая. А ты не должен течь от меня, забывая обо всём на свете и самозабвенно отдаваясь моим ласкам, наслаждаясь ими. Это ведь были руки врага, что в любой момент могут сомкнуться на твоём горле, сжать до хруста. В точности, как вчера сжались на горле другого человека. Но мы делали всё то, что не должны были делать. Горячий, мокрый, бесстыдный в своей наготе, ты был самым прекрасным омегой, которого мне доводилось видеть в своей жизни, а количество их было весьма приличным. Я помню, что шторы в спальне были плотно задёрнуты, свет в комнату практически не проникал. Когда я хотел сказать что-то, ты приложил палец к моим губам, не позволив нарушить тишину. Обхватил лицо руками, прижался губами к губам.

Смазки было много, и она бесконтрольно текла по твоим бёдрам.

Помню, как одержимо ты насаживался на член, продолжая цеплять пострадавшие губы зубами, чтобы не стонать и не кричать в руках того, кого, по определению, ненавидел. Помню, как ты запрокидывал голову, а твои ладони скользили по моему торсу, груди и плечам, оставляя на них многочисленные тонкие царапинки. Помню, как в какой-то момент не удержался, подмял тебя под себя, вколачиваясь в твоё отзывчивое тело жёстко, почти больно, отчаянно, а после — вонзился зубами в плечо. Не метка, но всё же. И только когда повязал тебя, вдруг понял, что мы, как два глупых школьника, пошедших на поводу у своих желаний, забыли о презервативах, и сейчас внутри тебя разливалось моё семя.

Помню, что после, когда узел спал, а вязка закончилась, дико — потребность, а не простое желание — хотел поцеловать тебя в губы, но ты отвернулся, а потом вовсе приложил к губам ладонь, не позволяя это сделать. Смешной поступок человека, позволившего трахнуть себя без резинок, но решившего, что прощального поцелуя я недостоин.

Ты стоял у окна, закутавшись в мою рубашку — белая, в синюю полоску, — курил с отрешённым видом и размышлял о дальнейших планах на жизнь.

— Не волнуйся, я приму необходимые лекарства.

— А если не помогут?

Пронзил меня взглядом, пригвождая к полу. Словно хлыстом взмахнул, приказывая оставаться на месте.

— Сделаю аборт, — произнёс уверенно, без малейших колебаний.

— Но...

— Я не буду рожать от убийцы. Даже, если это мой истинный. Не буду.

Я никогда не задумывался о детях. Не собирался их заводить. Но в сложившейся ситуации вдруг пошёл на поводу у какой-то дурной нежности. Поверил, что ребёнок может сломать твои принципы. Многое изменить.

Чёрта с два. Изменить тебя не мог никто и ничто. Ты всегда был невероятно упрямым, Треннт. Ты никогда не считался с мнением окружающих.

— Я сделаю аборт, — повторил уверенно, подтаскивая наверх рубашку, так и норовившую соскользнуть с плеча.

Кончик тлеющей сигареты соприкоснулся с пепельницей. Но мне показалось, что ты приложил его не к стеклу, а прямиком к моему сердцу. Быть может, так оно и было. Быть может, именно эти слова и твой ледяной, равнодушный взгляд — словно это не ты совсем недавно извивался подо мной, умоляя о продолжении, — сделали меня по-настоящему бессердечным.