Глава 15. Чужое чувство (2/2)

— Даже если он скажет, что мои духи отстой? — спросил он, и в его голосе прозвучала попытка вернуть себе хоть каплю привычного сарказма, чтобы скрыть уязвимость.

Минхо тихо рассмеялся, и его пальцы сжали его руку еще крепче, словно пытаясь передать ему часть своей уверенности.

— Даже если, — подтвердил он.

И в этот миг, под воздействием его тепла и этой непоколебимой веры, по губам Джисона скользнула мягкая, почти неуловимая улыбка. Он потянулся вперед и своими губами нашел губы Минхо в тихом, но глубоком поцелуе. В этом прикосновении не было страсти, а была лишь тихая мольба и попытка впитать в себя его тепло, его силу, сделать их частью себя, чтобы хватило смелости переступить порог этого ресторана. Минхо ответил ему сразу, его губы мягко, но настойчиво двигались в унисон, а язык ласково скользнул по внутренней поверхности, обещая защиту и понимание.

Джисон хотел углубить поцелуй, инстинктивно прижимаясь ближе, ища спасения в этой близости, но Минхо мягко отстранился, его дыхание было теплым на его коже.

— Нас ждут, милый, — прошептал он, и в его голосе звучала легкая грусть от необходимости прерывать этот миг.

Джисон фыркнул, делая вид, что раздражен, и резко распахнул дверь, выходя на прохладный вечерний воздух.

— Ну, идем, — бросил он через плечо.

Минхо улыбнулся его отступлению и вышел следом. Но Джисон, глядя на ослепительный вход в ресторан, был абсолютно уверен в одном: каким бы обнадеживающим ни был Минхо, этот ужин неминуемо станет катастрофой. И никакие слова не могли развеять это тяжелое, давящее предчувствие в глубине его души.

Дверь ресторана бесшумно закрылась за ними, и Джисона окутала атмосфера, столь чуждáя всему, что он знал. Воздух, густой от аромата дорогой еды, дорогих духов и скрытого превосходства, будто сжал его легкие. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок от осознания, что он впервые находится в заведении такого уровня, где каждая деталь, от хрустальных бокалов до безупречной формы официантов, кричала о деньгах и статусе, к которым он не имел никакого отношения.

Для Минхо, вероятно, всё это было обыденностью, привычным фоном его жизни, но голова Джисона начинала кружиться от обилия яркого света, мелодичного звона хрусталя и приглушенного гула разговоров, которые велись на языке, понятном лишь избранным.

Он на секунду зажмурился, подавляя жгучее, почти животное желание развернуться и бежать прочь из этого места, где каждый его нерв ощущал себя непрошеным гостем. Но в тот же миг Минхо, словно прочитав его мысли, схватил его руку. Его пальцы уверенно переплелись с пальцами Джисона, создавая якорь в этом море чужой роскоши. Джисон глубоко вздохнул, и в этом вздохе была слабая, робкая надежда: возможно, если Минхо не отпустит его руку, если будет продолжать смотреть на него тем мягким, ободряющим взглядом, он сумеет пережить этот вечер, не рассыпавшись на части.

Они подошли к столику в глубине зала, и Джисон невольно сжал ладонь Минхо так сильно, что кости затрещали. В ответ пальцы Минхо сомкнулись еще крепче, почти намертво, словно он пытался передать ему всю свою уверенность через это простое прикосновение. На них тут же поднялись две пары глаз, оценивающих и безразличных. Один из мужчин, сидевший во главе стола, поднялся. Его движения были отточенными и лишенными суеты, а на лицо легла деловая, отрепетированная улыбка, в которой не было ни капли искреннего тепла.

— Здравствуй, сынок, — проговорил он, и его голос был ровным и холодным, как полированный гранит.

Он протянул руку, и Минхо рефлекторно высвободил свою, чтобы коротко, почти формально пожать ее. Джисон в этот момент инстинктивно отступил на полшага назад, его взгляд опустился на узор дорогого ковра под ногами.

Но Минхо не дал ему исчезнуть.

— Это Джисон, — четко произнес он, и его голос прозвучал твердо, нарушая тягостную тишину. — Мой парень.

Джисон вздрогнул, услышав свое имя, произнесенное так громко в этой неестественной для него обстановке, и вынужден был поднять глаза. Его взгляд столкнулся с пронзительным, изучающим взором отца, который, казалось, за секунду оценил и отсеял всю его сущность.

— Джисон, это мой отец, Ли Сынги, — добавил Минхо, снова прижимая их сплетенные руки ближе к себе, демонстрируя единство.

Джисон коротко кивнул, совершил вежливый, сдержанный поклон и вытянул ладонь для рукопожатия, заставляя себя выговорить:

— Приятно познакомиться.

Отец Минхо быстро, почти брезгливо, пожал его ладонь, прикосновение было коротким и безразличным. Его взгляд на мгновение скользнул по их сцепленным рукам, и в его глазах мелькнуло что-то, что Джисон прочитал как молчаливое осуждение.

— Что ж, взаимно, — сухо ответил он и легким движением руки указал на свободные стулья, приглашая их занять места.

Джисон выдохнул, и они с Минхо опустились на стулья, все еще не разрывая рук под столом. Сердце Джисона бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Но затем он почувствовал, как большой палец Минхо мягко, почти невесомо, начал поглаживать его костяшки. Этот крошечный, скрытый от посторонних глаз жест был глотком воздуха. И Джисон, собрав всю свою волю, изо всех сил постарался расслабиться, хоть на миллиметр ослабив хватку и позволив этому прикосновению стать своим единственным спасательным кругом в холодном, чужом море.

Другой мужчина, сидевший напротив, негромко прокашлялся, привлекая к себе внимание. Его лицо сохраняло бесстрастное, деловое выражение, когда он заговорил, обращаясь к Минхо:

— Рад снова встретиться с тобой, Минхо, — уголки его губ на мгновение дрогнули в подобии улыбки, лишенной искренней теплоты, а его взгляд скользнул по Джисону, задерживаясь на нем дольше, чем того требовала вежливость. — И рад познакомиться с твоим… мальчиком.

Он коротко кивнул в сторону Джисона. Тот попытался ответить тем же, попытался растянуть губы в социально приемлемой улыбке, но вместо этого его лицо исказилось неуверенной, почти болезненной гримасой, и он поспешно опустил глаза, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Минхо тихо усмехнулся, и в его смехе прозвучала легкая насмешка над ситуацией.

— Спасибо, Джихо.

— Раз уж все здесь, наверное, можем начинать.

Отец Минхо тут же кивнул несколько раз, его движения были отточенными и резкими. Он сложил руки перед собой на столе в плотный, уверенный замок, и его пальцы, лишенные каких-либо украшений, кроме дорогих часов, сцепились с бесстрастной силой. Джисон невольно напрягся, его спина выпрямилась, а плечи вжались в спинку стула, словно он пытался стать меньше и незаметнее. Он опустил их сцепленные с Минхо руки себе на колени, пытаясь найти в этом прикосновении хоть какую-то опору.

Минхо тут же отреагировал на его напряжение. Он придвинулся ближе на своем стуле, и его плечо мягко уперлось в плечо Джисона. Затем он осторожно высвободил свою ладонь из его хватки, чтобы положить ее ему на бедро, и легонько, но ощутимо сжал мышцу сквозь ткань джинс. Джисон почувствовал, как по его телу пробежала мелкая, почти неконтролируемая дрожь — смесь страха и облегчения от этого простого жеста. Он накрыл ладонь Минхо своей собственной, прижимая ее к себе, как талисман.

Минхо наклонился к нему так близко, что его губы почти коснулись уха Джисона, и его шепот был настолько тихим, что его мог расслышать только он один:

— Хочешь что-нибудь? Можешь заказать, что понравится.

Джисон лишь коротко, почти незаметно покачал головой. Сама мысль о том, чтобы выбирать что-то из меню этого ресторана, где цены, вероятно, равнялись его месячной зарплате, вызывала у него приступ почти физической тошноты. Даже если платил Минхо, его совесть не позволила бы ему сделать такой шаг.

Минхо молча кивнул, понимающе, и выпрямился, но его рука так и осталась лежать на бедре Джисона, продолжая сжимать его с той же нежной, но твердой уверенностью.

Именно в этот момент отец Минхо, бросив на них скептический, тяжелый взгляд, наконец начал говорить, и его голос прозвучал властно и не терпяще возражений:

— В общем, в связи с тем, что у Джихо открывается новый филиал, мы подумали и решили… что на роль директора хорошо подходишь ты, Минхо.

Отец улыбнулся, но эта улыбка была холодной и кривой, затронувшей лишь один уголок его губ, прежде чем он отпил немного виски из своего бокала. Он продолжил, и его тон стал еще более наставительным:

— Конечно, у тебя будет небольшой испытательный срок, но ты уже достаточно хорошо себя проявил, чтобы мы могли на тебя рассчитывать.

Минхо выслушал это, не проронив ни слова, и Джисон уловил лишь короткий, едва слышный хмыкающий звук, который вырвался из его груди, — звук, полный такого глухого раздражения и сарказма, что он, казалось, обжег воздух вокруг них. Джихо кивнул, подхватывая нить разговора, и добавил, его голос стал почти торжествующим:

— Строительство уже завершено, осталось лишь подкрепить пару моментов у нотариуса, и со следующего месяца филиал вступает в работу, — он радостно заулыбался, качая головой, и его взгляд устремился на Минхо, полный ожидания и уверенности в согласии. — Ну, что скажешь, Минхо-я?

Джисон почувствовал, как ладонь Минхо на его бедре внезапно сжалась с такой силой, что ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не вздрогнуть от боли.

— Нет, — ответ Минхо повис в воздухе, словно вызов.

Затем он откинулся на спинку своего стула, его поза стала расслабленной, почти вызывающей, и он молча начал наблюдать, как лица его отца и Джихо медленно, но верно искажаются, утрачивая маску уверенности и наполняясь чистым, неподдельным неверием.

Повисла тягостная пауза, в которой, казалось, застыл даже воздух.

— Нет? Но почему нет? — почти беззвучно переспросил Джихо, и в его голосе прозвучала растерянность.

Минхо только открыл рот, чтобы ответить.

— Ты просто еще не знаешь, сколько Джихо хочет тебе заплатить, — отец резко перебил его, голос прозвучал как хлыст, холодный и властный, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

Минхо с короткой, почти презрительной усмешкой покачал головой.

— Ты прав, не знаю, — он наклонился вперед над столом, сокращая дистанцию. — И мне плевать.

Джихо откинулся на спинку стула, его глаза широко распахнулись от шока, а отец Минхо с громким, раздраженным цоканьем ударил ладонью по столу. Удар был несильным, скорее демонстративным, предупреждающим.

— Ли Минхо, веди себя прилично и следи за языком, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Минхо молча кивнул, делая вид, что принимает это замечание, и откинулся на спинку, но его рука, лежавшая на бедре Джисона, не прекращала своих успокаивающих поглаживаний.

Каким-то необъяснимым образом, сидя рядом с Джисоном, ощущая его тепло и его тихое присутствие, Минхо чувствовал прилив незнакомой ему прежде силы и решимости. Впервые в жизни он высказывал такой ярый, открытый протест против воли отца, и странное чувство удовлетворения наполняло его, когда он видел, как на том лице, всегда таком бесстрастном и уверенном, наконец проступала настоящая, неконтролируемая злость. Ему не было страшно. Было… освобождающе.

Взгляд Джихо на мгновение задержался на Джисоне, который сидел, поджав губы и упорно глядя в свою тарелку, а затем он произнес с тяжелым, заискивающим вздохом, пытаясь найти новый подход:

— А если мы и твоего паренька пристроим, а? — он вскинул брови с наигранной, но полной надежды улыбкой, словно предлагал им золотые горы. — Будете работать вместе, если ты не хочешь уезжать из-за этого.

Джисон резко поднял глаза, словно его ошпарили кипятком.

«Уезжать»? Это слово прозвучало для него как гром среди ясного неба. Минхо ни единым словом не обмолвился о том, что ему вообще может грозить отъезд. Его глаза, полные внезапной паники, забегали от Джихо к Минхо и обратно, бессознательно ища подтверждения, что ему это просто померещилось.

— Я не из-за этого не хочу уезжать, — он на секунду встретился взглядом с Джисоном, и в его глазах промелькнуло что-то обнадеживающее, прежде чем он снова обратился к Джихо: — У Джисона учеба, а у меня здесь друзья. И я уже говорил, что не собираюсь работать в вашей компании.

Джихо с выражением глубочайшего разочарования покачал головой, будто услышал нелепую, детскую отговорку, и выпалил, обнажая свой последний, самый веский козырь:

— В первый месяц твоя зарплата будет сто пятьдесят миллионов! И это только первый месяц, дальше — больше!

Минхо лишь фыркнул в ответ, но отец, казалось, окончательно исчерпал свой запас терпения.

— Мы еще раз обсудим это наедине… — его взгляд, острый и опасный, как молния, метнулся в сторону сына. — Но уверяю, что Минхо не откажется от такого предложения.

Джисон почувствовал, как внутри у него все закипает. Он сжал челюсти до боли, ощущая прилив такой яростной злости и раздражения, что его пальцы сами собой впились в его собственные колени. Он видел, как слова Минхо, его четкое, недвусмысленное «нет», просто игнорировались, отбрасывались, как будто его желания и решения не имели абсолютно никакого веса в этом мире.

Минхо, почувствовав его напряжение, коротко и успокаивающе провел ладонью по его колену и проговорил, и на этот раз его голос зазвучал резче и громче, перекрывая любой возможный ответ:

— Тут нечего больше обсуждать. Мой окончательный ответ — нет.

Джихо отшатнулся, его глаза снова распахнулись от изумления, а лицо отца Минхо омрачилось окончательно. На сей раз на нем была не просто досада или раздражение — это была настоящая, глубокая, не скрываемая более злость, и она, казалось, наполнила собой все пространство вокруг стола.

Отец Минхо тяжело, с театральным разочарованием вздохнул, и этот звук был наполнен таким презрением, что, казалось, на мгновение заморозил воздух. Его голос, когда он заговорил, был низким и обжигающе спокойным, лишенным каких-либо отцовских чувств.

— Ты думаешь, мы тут в игры играть пришли? — он медленно выдохнул, и его слова падали, как капли яда. — Думаешь, сможешь как-то повлиять?

Он сухо, беззвучно усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Затем он приподнялся, наклоняясь через стол к сыну, и его следующая фраза прозвучала тише, но от этого стала еще более унизительной:

— Думаешь, раз привел своего ручного щенка, то можно и с отцом пререкаться?

Минхо судорожно, с шипением втянул воздух, будто получил пощечину.

— Не смей так к нему обращаться.

Отец коротко, цинично рассмеялся, откидываясь на спинку стула, словно наблюдая за комичной сценой.

— Ты мне указывать еще будешь? — его брови язвительно поползли вверх. — Забыл, кто тебя на ноги поставил?

Джисон увидел, как лицо Минхо резко омрачается. По нему пробежала тень давней, знакомой боли, его брови сдвинулись, а губы сжались в тонкую белую полоску. Он убрал свою ладонь с бедра Джисона, и тот почувствовал внезапный, пронизывающий холод на том месте, где секунду назад было тепло. Джисон замер, инстинктивно понимая, что почва уходит из-под ног. Он робко потянулся, чтобы снова взять Минхо за руку, но тот резко одернул ее. Джисон тут же вернул свои ладони на колени, сжимая их в беспомощные кулаки, с ужасом осознавая, что его сейчас не остановить.

Минхо поднялся на ноги. Его движения были резкими, порывистыми, а руки были так сильно сжаты в кулаки, что костяшки побелели.

— Поставил на ноги? — он выкрикнул эти слова, и они прозвучали как обвинение. — Это так ты называешь обесценивание моих желаний и управление моей жизнью?

Его лицо залила густая краска ярости и накопившейся обиды. Отец, в ответ, с ледяным спокойствием приподнял свой бокал с виски и сделал небольшой, неспешный глоток, словно наслаждаясь спектаклем.

— Да я воспитал из тебя человека! Кем бы ты был без меня, а? — он медленно поднялся следом.

Минхо отшатнулся, словно от физического удара. Эти слова вонзились в него глубже любого ножа. Слышать это было мучительно больно, будто ему сдавили горло, перекрывая кислород. Отец и правда никогда не понимал, какую глубокую, незаживающую рану он наносил ему всю жизнь, игнорируя его, как неважный фоновый шум, закидывая деньгами вместо простого внимания, заставляя с малых лет ходить на бесконечные секции, даже когда он плакал и кричал, что не хочет.

И единственным ответом всегда были одни и те же слова: «Это для твоего же блага». И сейчас, глядя в его холодные, ничего не понимающие глаза, Минхо с горькой ясностью осознал, что ничего не изменилось.

Отец не понимал и никогда не поймет, что творил с душой собственного сына.

Собрав последние капли сил, выжатые из самой глубины своего израненного достоинства, Минхо проговорил, и его голос внезапно стал тихим и почти бесстрастным:

— Знаешь, ты правда хороший предприниматель, — он опустил голову на секунду, словно прощаясь с последними призрачными надеждами, и затем поднял на отца взгляд, полный непрожитой боли и окончательного разочарования. — Но просто ужасный отец.

Затем он повернулся к Джихо, который все это время сидел с немым, ошеломленным выражением на лице и широко раскрытым ртом.

— Простите, но я не могу у вас работать.

И, не дожидаясь ответа, не глядя больше ни на кого, Минхо резко развернулся и быстрыми, решительными шагами направился к выходу, оставляя за спиной гробовую тишину и трех мужчин с открытыми от шока ртами.

Джисон вскочил со стула, его тело действовало на инстинктах, повинуясь единственному порыву — бежать за Минхо, не оставлять его одного в этом состоянии. Но едва он поднялся во весь рост, как холодный, отточенный голос отца Минхо прорезал пространство, остановив его на месте:

— Ты с ним из-за денег, правда?

Джисон медленно перевел на него взгляд. Внутри него все закипело — яростное, глухое кипение. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но отец Минхо, не дожидаясь ответа, продолжил, его слова обволакивали, как ядовитый туман:

— Но скоро у него их не будет. Не утруждай себя. Он никогда не знакомил меня со своими… партнерами. И ты наверняка думаешь, что ты особенный. Так трогательно, — он приложил руку к груди в притворном, театральном жесте, изображая умиление, которое было оскорбительнее прямых насмешек. — Но разве мой сын смог бы влюбиться в кого-то вроде тебя?

Джисон сузил глаза. Все его существо протестовало против этой ситуации. Он не хотел создавать Минхо дополнительных проблем, не хотел усугублять и без того взрывоопасную обстановку, но этот человек, с его ледяным высокомерием, раздражал его так, как никто и ничто до этого. Он глубоко, с усилием вдохнул, собираясь с мыслями, и проговорил, заставляя свой голос звучать ровно, хотя внутри все содрогалось от гнева:

— В кого-то вроде меня? В того, кто не заставляет его быть кем-то другим? — он усмехнулся, и его взгляд, прямой и неотрывный, встретился со взглядом Сынги. — Это Вы его не достойны.

С этими словами, которые вырвались у него словно сами собой, но от которых на душе стало и горько, и светло одновременно, он резко развернулся и зашагал прочь. Ему хотелось сделать гораздо больше — плюнуть в это надменное лицо, выкричать все, что он думает об этом человеке, рассказать, каким на самом деле замечательным, добрым и нежным является его сын, что он заслуживает всей вселенной, а не этого ледяного презрения.

Джисон с силой закатил глаза, пытаясь подавить подступающую волну агрессии, и почти бегом вырвался на улицу, в прохладный, спасительный вечерний воздух.

Первый глоток свободы был таким же острым и желанным, как глоток воды после долгой жажды. Но прежде чем он успел сделать второй, его обвили крепкие, до боли знакомые руки. Минхо прижал его к себе так сильно, что на секунду перехватило дыхание, и его голос, сдавленный и полный отчаяния, зашептал прямо у уха:

— Прости меня. Прости, малыш.

Он прижимал Джисона все крепче, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе. Джисон уткнулся носом в его плечо, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с горьким ароматом пережитого унижения.

— Я не должен был оставлять тебя там… — продолжал Минхо, его слова были прерывистыми. — Я просто не выдержал.

Он гладил Джисона по спине большими, успокаивающими кругами, и тот, найдя в себе силы, мягко отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Глаза Минхо были полны боли и сожаления.

— Все нормально, — проговорил Джисон, и его собственный голос прозвучал тише и мягче, чем он ожидал. — Я бы тоже не выдержал.

Минхо горько усмехнулся, и его руки поднялись, чтобы схватить Джисона за щеки, мягко, но настойчиво заставляя того смотреть ему в глаза. Его взгляд стал пристальным и серьезным.

— Что он сказал тебе? — спросил он, и в его тоне не было места для уклончивых ответов.

Джисон пожал плечами, делая вид, что это пустяк, но Минхо нахмурился, вглядываясь в его лицо, читая каждую микроскопическую эмоцию. Видя его настойчивость, Джисон выдохнул и дал самый честный, на тот момент, ответ:

— Ничего, что стоило бы внимания.

Минхо снова усмехнулся, на этот раз звук был более легким, почти облегченным, и он снова притянул Джисона к себе, заключив в объятия, которые казались и убежищем, и крепостью.

— Поедем домой? — прошептал он, и в этом слове было столько тоски и надежды.

Джисон кивнул, его лицо снова уткнулось в шею Минхо, а его собственный ответ был тихим выдохом, полным усталости и, как ни странно, покоя:

— Да, домой.

***

В безопасном уединении квартиры, в полумраке, где единственным источником света был тусклый уличный фонарь за окном, Минхо говорил. Слова вырывались из него долгой, сокрушительной лавиной, годами копившейся в самой глубине его души. Он рассказывал всё. Он говорил о том, как отец всю его жизнь методично, с холодной расчетливостью игнорировал его истинные желания, как будто они были чем-то незначительным, досадной помехой на пути к составленному кем-то плану. Он описывал, как его собственная воля подавлялась под тяжестью чужих амбиций, как все решения — от мелких бытовых до определяющих судьбу — принимались за него, не оставляя пространства для собственного выбора.

Его голос, то срывающийся на шепот, то наполнявшийся горькой горечью, повествовал о леденящем молчании отца в те моменты, когда ему отчаянно нужна была простая человеческая поддержка, одобрение, простое «я тобой горжусь». Он вспоминал, как его закидывали дорогими подарками, деньгами, новейшими гаджетами, пытаясь заполнить зияющую пустоту, оставленную отсутствием простого внимания, теплого взгляда, отцовской любви, которую нельзя купить ни за какие богатства мира.

Джисон слушал. Он слушал, прижимаясь всем телом к Минхо, их конечности были переплетены так тесно, что казалось, они пытаются слиться в одно целое, чтобы разделить тяжесть, давившую на его грудь. Он почти не открывал рта, боясь, что малейший звук, любое его слово могут стать преградой, могут заставить Минхо замолчать, снова захлопнуть ту дверцу в свою душу, которую он с таким трудом приоткрыл. А Джисон отчаянно хотел увидеть его душу. Он хотел проникнуть внутрь, в самые потаенные и израненные уголки, и залечить каждую рану, растопить каждый осколок льда, который годами впивался в его сердце.

Он хотел исцелить его.

И хотя Джисон никогда не был тем, кто дарит тепло и заботу легко и щедро, хотя сама мысль об этом была для него болезненной, именно это он хотел сделать для Минхо. Он хотел согреть его изнутри, чтобы тот перестал бояться, чтобы наконец осознал, какой он невероятный, сильный и достойный только самого лучшего человек.

Но в этот вечер все, что он мог сделать, — это слушать. Впитывать в себя каждый слог, каждую дрожь в его голосе, каждую паузу, полную непролитых слез. Его пальцы были нежно переплетены с пальцами Минхо, а его большой палец мягко, почти ритмично, гладил его костяшки, вырисовывая невидимые узоры поддержки и понимания на его коже.

И для Минхо этого было достаточно. Ему не нужно было оправдываться, не нужно было искать нужные слова или скрывать свою боль. Простое, безмолвное присутствие Джисона, тот факт, что он здесь, что он дышит рядом, что он видит его — не успешного наследника, не идеальную картинку, а израненного, настоящего человека — было даром. Его слышали. Его видели. Его понимали. И в этой тихой, разделенной боли рождалось нечто новое — хрупкое, но несокрушимое чувство, что он больше не одинок в своей битве с призраками прошлого.

Когда поток слов наконец иссяк и Минхо замолчал, истощенный собственными признаниями, Джисон не стал искать пустых утешительных фраз. Вместо этого он просто обнял его. Обнял крепко, всем своим существом, его руки сомкнулись на спине Минхо с такой силой, будто он пытался создать вокруг него непробиваемый щит. Он прижимал его так близко, что, казалось, даже воздух не мог найти крошечной щели между их телами, слившимися в единое целое в этом тихом, темном пространстве.

Минхо ответил ему тем же. Его руки обвились вокруг талии Джисона, цепко, почти отчаянно, его пальцы впились в ткань толстовки, пытаясь ощутить под ней реальность его кожи, его тепла, его жизни.

Наверное, Джисон никогда еще в своей жизни не испытывал такой глубокой, почти болезненной радости от простого прикосновения. Он никогда не думал, что сможет находить странное утешение в том, чтобы слушать чью-то болезненную историю, просто быть рядом с кем-то в его самый уязвимый момент, деля с ним тяжесть его прошлого.

Он не знал, хорошо это или плохо — это новое, чужое чувство. Но он знал, что хочет этого. И теперь это было единственным, что имело значение.

Он останется.

До тех пор, пока Минхо сам не вытолкнет его за дверь, не скажет ему, что он не тот, кто ему нужен, не поймет, что впускать Джисона в свою жизнь было величайшей ошибкой. Но здесь, в этих объятиях, было так надежно, так тепло и так безмерно комфортно, что Джисон впервые позволил себе помечтать. Помечтать о том, что Минхо никогда этого не сделает. Что они и правда смогут быть одной из тех слащавых пар, которых он всегда с таким раздражением презирал.

Он представил, как они просыпаются вместе каждое утро, как их губы встречаются в первом, сонном поцелуе. Как они сидят в каком-нибудь невыносимо милом кафе, пьют приторно-сладкий кофе и смотрят друг на друга так, словно вокруг больше никого не существует. И мысль об этом больше не вызывала у него отвращения. С Минхо это казалось не противным, а… желанным.

Мысль о том, чтобы видеть его лицо каждый день, больше не вселяла в него панический ужас.

Теперь он жаждал этого.

И, возможно, Минхо был не против.

Потому что, когда Джисон слегка отстранился, чтобы перевести дух, Минхо заглянул в его лицо, его глаза, слегка влажные от непролитых слез, сияли в полумраке.

— Спасибо, — прошептал он хрипло.

И тут же улыбнулся. Так ярко и так искренне, что сердце сжалось в груди.

— За что? — хмыкнул Джисон.

Минхо мягко наклонил голову, и его взгляд стал глубоким и понимающим.

— За тебя, — просто ответил он.

Джисон хотел поспорить. Он хотел нахмуриться, отчитать его и сказать, что он несет какую-то чушь, что благодарить тут не за что. Но когда Минхо потянулся к нему, его губы сами собой встретили его в поцелуе. Он ответил сразу же, без малейшего колебания. Их языки встретились в медленном, глубоком танце, и в этот миг Джисон забыл, для чего он вообще существует на этой земле, если не для этого. Не для этого соприкосновения, не для этого человека, не для этой нежности, которую Минхо излучал с такой щедростью.

Возможно, он окончательно сошел с ума.

Но он не хотел останавливаться. Возможно, ради такого чувства действительно стоило сойти с ума. Ради этого тепла, этой близости и этого тихого «спасибо», которое значило для него больше, чем все слова в мире, вместе взятые.