Глава 10. Не нужен (1/2)

Новый рабочий день наступил с той особой безжалостностью, что свойственна лишь серым будням, и Джисон готов был распилить собственную голову напополам, лишь бы прекратить эту невыносимую карусель мыслей.

Встреча с Минхо не только не помогла — она усугубила всё до невозможности. Теперь его сознание не просто рисовало навязчивые образы, но и с мучительной точностью воспроизводило вкус чужих губ, будто с момента их последнего поцелуя не прошло четырёх дней, будто Минхо всё ещё стоял рядом, дыша одним с ним воздухом. Это сводило с ума, это раздражало каждую клетку его существа, и к концу смены Джисон чувствовал себя на грани безумия.

После работы он не пошел к метро, а побрел пешком, намеренно выбирая самый длинный путь, проходя одну станцию за другой. Он шёл, почти бежал, пытаясь заглушить голос внутри, утомить тело до такого состояния, когда мозг наконец отключится и подарит несколько часов забытья.

Но усталость не приносила облегчения — лишь подчеркивала пустоту, которую он теперь ощущал с удвоенной силой. Он все больше ненавидел эти утренние пробуждения, ненавидел свою жизнь, свою израненную сущность, неспособную принять простое человеческое тепло.

Минхо показал ему то, чего Джисон сознательно избегал все эти годы, то, от чего он сам себя отгородил высокими стенами. И самое ужасное было в том, что он до сих пор не понимал, как позволил этому случиться. Как позволил кому-то подобраться так близко, что все его защиты рухнули, и он… сдался. Впервые за долгое время он отпустил контроль и позволил себе желать, принять это обжигающее тепло.

Но теперь, остыв и придя в себя, Джисон твердо решил — этого больше не повторится. Минхо со своим дурацким светом, своей навязчивой заботой и той нежностью, что обжигала сильнее огня, больше не получит от него ни единого шанса. Он останется в своей привычной, предсказуемой темноте, со своими страхами и старой болью, которые стали уже частью его самого. А тот идиот пусть катится куда подальше со своим сияющим миром, в котором нет места таким, как он.

Джисон брел по промозглым улицам, пытаясь всеми силами убедить себя, что Минхо — всего лишь плод его воображения, случайный призрак, рожденный одиночеством и усталостью. Не было ни свиданий, ни прогулок по башне, ни того пьянящего ощущения близости в его гостиной, когда мир сузился до точки их соприкосновения. Не было ничего.

Он закурил новую сигарету, глубоко затягиваясь, пока едкий дым не заполнил легкие и не вызвал знакомое жжение в горле — физическую боль, которая хоть как-то отвлекала от хаоса в душе.

Единственным утешением за эти четыре дня стало отсутствие самого Минхо. Он не появлялся у магазина, не пытался прорваться сквозь его стену молчания, и Джисон с горьким удовлетворением думал, что тот наконец осознал простую истину.

Понял, что Джисон — пустышка, человек без внутреннего света, грубый, вечно уставший и неуверенный в себе, не стоящий ни секунды того драгоценного времени, что Минхо так безрассудно на него тратил. Он выдохнул облако дыма и потянулся за телефоном, холодный корпус которого будто обжигал ладонь. Он заблокировал тот номер сразу же, едва убежал из его дома, отрезав все возможные пути для связи, и теперь испытывал странное, почти болезненное облегчение от этого поступка.

И все же, каждая вибрация устройства заставляла его вздрагивать, а пальцы сами тянулись проверить уведомление, хотя разум твердил, что это невозможно. Руки предательски дрожали, когда он вновь открывал тот самый диалог и пролистывал историю их общения.

Все эти дурацкие «милашка», эти настойчивые «я скучаю», эти сладкие ложки меда под названием «ты особенный» — они теперь казались ему язвами на его и без того израненной душе. Он с силой сжал корпус телефона, снова затягиваясь, а глаза сами нашли последнее сообщение: «Мы же еще увидимся, правда?»

Он сморщился, будто почувствовав горький привкус, и резко заблокировал экран, убирая телефон в карман. Сильнее всего он ненавидел в себе то, что подсознательно ждал.

Ждал, что Минхо снова выкинет какой-нибудь фокус, появится на пороге его работы с той же наглой уверенностью, назовет милым, заставив его корчить недовольную гримасу и изливать яд, просто чтобы скрыть смущение. Ждал, что тот снова переступит все границы, проигнорирует все его протесты, прижмет к себе и…

Джисон с силой швырнул сигарету под ноги, раздавив тлеющий окурок подошвой, и сжал веки, пытаясь вычеркнуть эти мысли. Минхо не появлялся, и это было хорошо, это должно было быть хорошо. Он соберет все свои силы, чтобы доложить новые кирпичи в ту стену отчуждения, которую Минхо так безжалостно разрушил своей идиотской нежностью, и тогда всё вернется на свои места.

Он вернется туда, где ему и надлежало быть — в объятия знакомой, предсказуемой боли, которая никогда его не предавала.

***

В пятницу вечером, на излете бесконечно долгой недели, Джисон вернулся с работы в состоянии полнейшего опустошения. Джиюн на протяжении всего дня не замолкала ни на секунду, словно нарочно испытывая его нервы на прочность, а покупатели, казалось, сговорились и задавали самые бестолковые и раздражающие вопросы из всех возможных. Горы коробок, которые к выходным почему-то только прибавились, довершили это ощущение безысходного хаоса. Он ввалился в свою скромную квартирку и рухнул на кровать с глухим стоном, в котором выплеснулась вся накопившаяся усталость.

Спина ныла невыносимо, ноги отказывались служить, а сознание отключалось, отказываясь перерабатывать хоть какую-то информацию.

И в этой физической измотанности была своя горькая прелесть, ведь чем сильнее была усталость и боль, тем меньше оставалось места для навязчивых мыслей о Минхо, и это не могло не приносить своеобразного облегчения.

Скинув с себя толстовку и швырнув ее на пол, он остался голым по пояс, ощущая прохладу воздуха на коже. Затем его рука сама потянулась под подушку и вытащила оттуда футболку — ту, что принадлежала Минхо и в которой он сбежал из его дома неделю назад.

С тихим, почти неслышным вздохом он натянул ее на себя, и мягкая ткань обволокла его, как призрачное прикосновение. Он сделал глубокий вдох, погружаясь в слабый, но все еще уловимый запах, который хранила ткань.

Да, он сохранил ее. Более того, он не стал ее стирать, боясь уничтожить последние следы того вечера, того момента, когда желание полностью поглотило его, стерев все запреты и страхи. Воспоминания о губах Минхо, о его вкусе, о тепле его тела нахлынули с новой силой. Он никогда не признался бы вслух, но этот чужой запах действовал на него умиротворяюще, и, вероятно, это была единственная уступка, которую он мог себе позволить в отношении Минхо — сохранить крошечную частицу того тепла, что тот ему так щедро подарил.

Сначала он, конечно, швырнул футболку в корзину для белья, пытаясь избавиться от этого материального доказательства своей слабости, но уже спустя пять минут его руки сами вытащили ее обратно. Он позволил себе эту одну-единственную слабость.

И пусть он никогда не сможет ответить Минхо даже на крупицу той нежности, что тот ему предлагал, пусть он никогда не отважится впустить кого-либо в свой мрачный мир, он может хотя бы на мгновение закрыть глаза, вдохнуть этот знакомый запах и почувствовать мимолетное, обманчивое расслабление, прежде чем стены его одиночества снова сомкнутся вокруг.

Джисон резко поднялся с кровати, словно гонимый внутренним импульсом, который оказался сильнее его воли. Его пальцы сами потянулись к гитаре, стоявшей в углу комнаты — молчаливому свидетелю его недельного отречения от музыки. Он не прикасался к инструменту все эти дни, потому что стоило лишь представить прикосновение к струнам, как в памяти тут же всплывал образ Минхо, пришедшего поддержать его на прослушивании.

В ушах звенели его глупые, досадно-неуместные слова — «ты справишься, милашка» — и то тепло, которым он тщетно пытался растопить ледяной страх, сковавший Джисона тогда.

Но сейчас, всё его существо физически ощущало нехватку музыки, мучительную пустоту, которую не могли заполнить ни сигареты, ни усталость. Ему отчаянно хотелось вновь почувствовать это — родить из хаоса чувств новую мелодию, вернуть себе хоть тень контроля. Он уложил пальцы на гриф, и первый же извлеченный им звук прозвучал глухо и мрачно, заставив его скривиться. Он начал играть медленно, почти нерешительно, позволяя пальцам самим находить дорогу по ладам.

Звук рождался тяжелым и густым, будто капли дождя по промозглому асфальту, низкие струны гудели приглушенно, создавая давящую, почти физически ощутимую атмосферу. Мелодия не лилась, а скорее выползала наружу — обрывистая, прерывистая, полная неразрешенных напряжений. Он позволял аккордам растворяться в тишине, оставляя после себя тягостное эхо, и лишь затем выводил новую ноту, такую же одинокую и потерянную. В паузах между звуками висела вся его тоска, вся накопленная за неделю пустота.

И на этот раз он перестал бороться с мыслями, позволив им кружиться вокруг Минхо, потому что силы сопротивляться уже не осталось. Казалось, всё, к чему он привык, теперь было неразрывно связано с ним.

Его работа? Минхо приходил туда снова и снова, и именно там они впервые столкнулись взглядами.

Сигареты? Та самая пачка, которую Минхо протянул ему в момент, когда он больше всего в этом нуждался.

Музыка? Теперь даже она была отравлена памятью о тепле его рук и о прикосновении мягких губ к щеке.

Единственным спасением оставались стены его дома, не хранившие следов присутствия Минхо, но и всего помимо этого было достаточно, чтобы сходить с ума.

Мелодия постепенно полилась сама собой, обретая некую призрачную целостность. Она была спокойнее, чем обычно, и мягче, в ней не было его привычной резкости и агрессии. Но сквозь эту обманчивую умиротворенность проступала всё та же неизбывная боль, словно рана, которая ноет даже под слоем анестезии. Он играл, а гитара отвечала ему эхом его собственного смятения, и в этом диалоге не было ни победителей, ни побежденных — только звук и та тишина, что всегда ждала его в конце.

Его игра, таившая в себе всю гамму противоречивых чувств, была грубо прервана настойчивой вибрацией телефона. Обычно он игнорировал такие помехи, погружаясь в создаваемый им самим звуковой барьер, но на этот раз что-то дрогнуло внутри, заставив резко оборвать мелодию на полуслове, оставив в воздухе незавершенный аккорд. Рука сама потянулась к устройству, лежавшему на смятых простынях. Включив экран, он увидел одно-единственное новое уведомление от незнакомого номера, само сообщение было скрыто предварительными настройками.

Пальцы Джисона задрожали с такой силой, будто он готовился прочесть известие о чьей-то смерти, а не банальное смс. Сделав короткий, прерывистый выдох, он разблокировал телефон, открыл контакт и… его сердце заколотилось в бешеном ритме, едва он успел прочитать первое слово. Он ухватился за корпус обеими руками, словно боясь уронить его, и дочитал до конца:

Неизвестный номер.

«Привет, это я, Минхо. Прости, что не писал, я уехал с отцом в Пусан по работе. Ты заблокировал меня, и я хотел узнать, в чем я ошибся, мне казалось, что все шло хорошо, разве нет?»

01:15

Джисон зажмурился, прикрыв глаза, и сжал телефон так крепко, что костяшки пальцев побелели. Неужели этот человек действительно извиняется за то, что не выходил на связь? Это же он, Джисон, заблокировал его, это Джисон сбежал из его дома, бросив жестокое «не приближайся ко мне», а этот невыносимый идиот просит прощения.

Он открыл глаза и увидел, что пришло новое сообщение:

Неизвестный номер.

«В общем, я скучаю по тебе, прости»

01:17

Он закатил глаза, раздраженный этой новой порцией ничем не заслуженных извинений, и в ту же секунду почувствовал легкий, но отчетливый укол вины где-то глубоко внутри. Он резко встряхнул головой, отгоняя от себя это непривычное и чуждое ощущение.

Минхо должен быть благодарен, что Джисон не остался в его жизни. Джисон — это проблема, это воплощенная темнота и вечный страх, а Минхо…

Его мысли прервало третье сообщение, появившееся на экране, и он быстро прочитал его, будто оно могло исчезнуть в любую секунду:

Неизвестный номер.

«Я вернусь завтра вечером, может, увидимся?»

01:19

Пальцы сами выдали молниеносный ответ, состоящий из одного-единственного слова:

«Нет»

01:19

После чего он выключил телефон и с силой отшвырнул его на другой край кровати, подальше от себя. Он дал себе слово, и он его сдержит.

Минхо просто придурок. Придурок, который вкусно пахнет, придурок, который обладает несправедливой красотой, придурок, который светится своей глупой улыбкой. А Джисон таких не любит.

Он не может себе этого позволить.

***

Утро субботы встретило Джисона глухой, ноющей болью, разлившейся по всем мышцам, и тяжестью, пульсирующей у висков. Он простонал в подушку, пытаясь заглушить собственное пробуждение, прежде чем с усилием перевернуться на спину. Каждую неделю он ощущал себя словно после столкновения с грузовиком — пять дней беспрерывного стояния на ногах высасывали из него все соки, оставляя лишь разбитую оболочку.

Он провел ладонями по лицу, пытаясь привыкнуть к назойливо яркому свету, пробивавшемуся сквозь окно, и с тоской подумал, что этот день, как и все предыдущие, медленно и безнадежно утянет за собой в темноту, оставив после себя лишь новый след усталости. А за ним последует следующий, и снова наступит понедельник с его бесконечной работой, с Джиюн, чья болтовня режет слух, с покупателями, задающими одни и те же глупые вопросы, с этой жизнью, которая не приносила ни капли света.

Морщась от неприятных мыслей о предстоящей неделе, он принял сидячее положение, и его пальцы нечаянно наткнулись на холодный корпус телефона. Он просто держал его в руках, ощущая, как ладони предательски дрожат от воспоминания о вчерашних сообщениях. Минхо, вероятно, написал что-то еще в ответ на его резкий отказ, но Джисон не стал этого проверять и не станет. Тот должен остаться в своем сияющем мире, полном тепла, любви и заботы, а Джисон — в своем, сотканном из боли и отчаяния. Их вселенные не должны сталкиваться, как бы упрямо Минхо ни пытался пробить эту стену.

Джисон прикрыл глаза, и в этот момент в его сознание снова проник легкий, но настойчивый шлейф аромата, исходящий от футболки. Он не просто не снял ее — он уснул в этой ткани, как в последнем прибежище, и теперь не находил в себе сил с ней расстаться, хотя разумом понимал, насколько это болезненно и неправильно. Но его разум уже перешел на сторону противника, и все, что ему оставалось, — это терпеть боль, вдыхать этот обманчивый запах и делать вид, что ничего не происходит.

Телефон в его руках внезапно взорвался вибрацией, нарушив давящую тишину комнаты, и Джисон недовольно простонал, раздражённый этим вторжением в его хрупкий, отгороженный от мира кокон. Он опустил взгляд на экран, и всё его тело мгновенно напряглось, однако это был не тот номер, что запомнился ему вчера — он уже успел зарубить в памяти последние цифры, от которых сжималось сердце. Сжав веки, он подавил подкативший к горлу ком паники — кто мог звонить ему в субботу, да ещё в одиннадцать утра?

Нервно проведя рукой по спутанным волосам, он прокашлялся, пытаясь прочистить сдавленное горло, и наконец принял вызов, медленно поднося устройство к уху.

После секунды томительной тишины с того конца провода раздался собранный женский голос:

— Здравствуйте, Хан Джисон. Вас беспокоит приёмная комиссия университета Ёнсе, вы приходили на прослушивание, верно?

Джисон сглотнул, и его глаза расширились от нахлынувшего ужаса, смешанного с томительным ожиданием.

— Здравствуйте… да, эм… всё так, — выдавил он хрипло, почти беззвучно.

В ответ послышалось отчётливое клацанье клавиатуры, и по его спине пробежала мелкая дрожь, оставляя за собой след леденящих мурашек. Затем голос прозвучал вновь, на этот раз с лёгкими, едва уловимыми нотками одобрения:

— Поздравляем вас, вы успешно прошли вступительные испытания и зачислены на композиторское отделение. Ваши документы уже обработаны, и вам одобрен образовательный кредит, покрывающий полную стоимость обучения на первый год. Детали по его оформлению мы вышлем на вашу электронную почту в понедельник.

Джисон слушал, затаив дыхание, и ему казалось, что всё происходящее — не более чем мираж, порождённый его уставшим сознанием. Он машинально кивал, словно невидимая собеседница могла сквозь экран увидеть этот жест, и лишь спустя несколько секунд оглушающего шока смог выдавить:

— Спасибо… я всё понял.

Женщина на том конце провода сделала лёгкую паузу, будто просматривая дополнительные сведения.

— Что касается проживания, — продолжила она, — к сожалению, на этот учебный год все места в общежитии заняты. Рассмотреть вашу кандидатуру мы сможем только в следующем году, если появятся свободные комнаты. Вас такие условия устраивают?

Джисон на мгновение прикрыл глаза, и в памяти всплыли недавние слова Феликса о том, что в его комнате до сих пор нет соседа.

— Да, устраивают, — ответил он чуть более уверенно, уже чувствуя, как в груди начинает теплиться крошечная искра надежды.

— Отлично, тогда ждём ваши документы в установленные сроки, Джисон. Хорошего вам дня, — последовал вежливый завершающий аккорд, и звонок прервался.

Он медленно опустил телефон на колени, бессознательно хлопая ресницами, будто пытаясь вернуть себя в реальность. Звуки за окном, пыльные лучи света, пробивающиеся сквозь шторы — всё казалось теперь иным, окрашенным в оттенки чего-то нового, пугающего и невероятного. Он сидел неподвижно, вслушиваясь в тиканье настенных часов и в стук собственного сердца, которое, казалось, наконец-то отозвалось на что-то большее, чем привычная апатия.

Джисон несколько раз проморгался, пытаясь вернуть сознание в настоящее и переварить ошеломляющую новость. Он смотрел в стену, но видел уже не серую штукатурку, а размытые очертания чего-то нового и пугающего. Чтобы проверить реальность происходящего, он ущипнул себя за запястье, и резкая боль заставила его шипяще выдохнуть, но следом на его губы прокралась неуверенная, почти робкая улыбка.

Его взяли. Его действительно приняли, и в этом году ему хватило смелости не сбежать с прослушивания, не позволить страху парализовать себя окончательно.

Конечно, без помощи Феликса ничего бы не вышло, он и сам это понимал, но факт оставался фактом — он сделал этот шаг. И теперь, сквозь привычный скепсис, в нем шевелялась крошечная, но живая уверенность, что еще не все потеряно.

Правда, за первой волной эйфории накатила новая — тревожная и тяжелая. Впереди был кредит, который нужно оформлять и потом выплачивать, вопрос с жильем, ведь общежития не будет, и срочный поиск новой работы, потому что совмещать двенадцатичасовые смены с учебой оказалось бы невозможным. Он снова обреченно вздохнул, осознавая груз предстоящих хлопот и решений, которые необходимо принять, прежде чем он сможет позволить себе дышать полной грудью.

Но сама мысль о том, что у него получилось, что он преодолел первый, самый страшный барьер, согревала изнутри. Пусть это было лишь начало, для Джисона подобное стало настоящим прорывом, трещиной в монолите его безнадежности. Он потянулся, все еще ощущая, как ноют уставшие мышцы, и снова взял в руки телефон. Пальцы сами нашли нужный контакт в списке. Он должен был поделиться этой новостью, ведь эта победа по праву принадлежала не только ему, и он не имел права хранить ее в одиночку.

Голос Феликса прозвенел в трубке почти сразу после второго гудка, наполненный той самой беззаботной энергией, которая всегда казалась Джисону такой недостижимой.

— Джисон-и! Привет!

Джисон невольно коротко усмехнулся в ответ, ощущая, как натянутые струны внутри понемногу ослабевают.

— Привет, Ликс… как дела?

— Все отлично, а ты как? Что-то случилось? — тут же отозвался друг, и в его тоне сквозила лёгкая тревога, приправленная искренним интересом.

— Почему сразу что-то случилось? — вскинул брови Джисон.

— Ну… ты обычно не звонишь просто так, — Феликс рассмеялся, и в его смехе не было упрёка, лишь констатация привычного факта. — В общем, какой повод?

Джисон прикрыл глаза, позволяя новой улыбке коснуться его губ, и почти выдохнул в трубку, стараясь звучать как можно более нейтрально:

— Мне звонили из Ёнсе и…

— Ну что там!? — Феликс почти прокричал, перебивая его с характерным нетерпением.

Джисон фыркнул, но продолжил, намеренно растягивая слова:

— Меня взяли…

На секунду в трубке воцарилась тишина, а затем раздался шумный, сдавленный выдох, за которым последовал восторженный крик, от которого Джисон инстинктивно отодвинул телефон от уха.

— Ты серьезно, Джи!? Взяли? Ну конечно тебя взяли! Я знал! Боже, это просто отличная новость!

Джисон хмыкнул, пытаясь вернуть разговор в более спокойное русло и приглушить бурю эмоций, поднимавшуюся в его собственной груди.

— Но… еще нужно оформить кредит и найти жилье, и еще…

— Это неважно! — снова оборвал его Феликс, не желая слушать ни о каких практических трудностях. — Джисон, ты поступил! Это же повод отметить, да? Давай встретимся, а? Только ты, я и Хенджин, как тебе?

Джисон на мгновение задумался. Желание покидать своё уединённое логово полностью отсутствовало, подавленное грузом предстоящих хлопот и привычным стремлением к изоляции. Но он уже слишком много раз откладывал встречи, отгораживался от их настойчивого, но доброго внимания, и сейчас, в лучах этой неожиданной победы, ему стало стыдно за своё упрямство.

— Хорошо… думаю, можно, — тихо, почти нерешительно согласился он.

— Ура! — радостно пропел Феликс. — Посидим у Чана, ладно? Его дома не будет.

Джисон закатил глаза, но всё же ответил:

— Ладно, я приеду к семи.

— Будем ждать! — быстро ответил Феликс, и в его голосе звенела живая радость.

— Да… — коротко ответил Джисон и сбросил звонок, опуская телефон на смятое одеяло.

Он тяжело вздохнул и провёл ладонями по лицу, потирая уставшие глаза. Предстоящий вечер сулил ему шум, вопросы и необходимость хоть ненадолго притвориться человеком, способным на обычные радости, но где-то в глубине, под слоем привычной тревоги, теплилась слабая искорка благодарности за то, что в его жизни всё ещё оставались люди, готовые кричать от счастья из-за его, казалось бы, такой незначительной победы.

***

Джисон покинул своё убежище, облачившись в помятую толстовку, поднятую с пола, и джинсы, от которых всё ещё тянуло слабым запахом магазинной пыли. На большее у него просто не хватило душевных сил — лишь на быстрый холодный душ, чтобы смыть с себя липкую пелену прошедшего дня, и на механическую чистку зубов. Он закинул телефон в задний карман и, едва переступив порог, сунул между зубов сигарету, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух, смешанный с горьковатым дымом.

Он совершенно точно не испытывал ни малейшего желания проводить этот вечер за пределами своего маленького, неуютного, но такого привычного жилища. Однако, где-то глубоко внутри теплилось смутное, почти задавленное апатией желание увидеться с друзьями, и именно оно, а не долг или принуждение, заставляло его делать шаг за шагом, не позволяя развернуться и убежать обратно к своей кровати. Он просто чувствовал себя истощённым до самого основания, и дело было вовсе не в Феликсе или Хенджине, а в нём самом, в этой вечной, выматывающей внутренней борьбе.

Он медленно, почти волоча ноги, дошёл до станции метро, докуривая сигарету у входа, и, войдя в вагон, рухнул на первое же свободное сиденье, натянув капюшон на глаза, словно пытаясь отгородиться от чужих взглядов и собственных мыслей.

Та эфемерная эйфория, что посетила его утром после звонка из университета, давно рассеялась, как дым, и внутри снова образовалась знакомая, давящая пустота. Он с тоской подумал, как было бы хорошо — всего на один день — оказаться в теле другого человека, обычного, того, кто умеет радоваться мелочам, кто не тратит все свои душевные силы на то, чтобы просто подняться с постели, кто способен улыбнуться незнакомцу на улице и чувствовать что-то кроме тяжёлого кома в горле и сжимающейся от тревоги груди.

Побыть кем-то, кто не он, и понять, каково это — жить, а не существовать. Но пока что он оставался запертым в собственной оболочке, сотканной из боли, бессмысленности, апатии и тихой ненависти к самому себе. И ему предстояло оставаться в этой тюрьме до самого конца, пока его душа окончательно не покинет это серое, беспросветное пристанище.

Джисон вырвался из леденящей атмосферы метро и зашагал по освещённому фонарями тротуару, направляясь к дому Чана, где, как он не сомневался, его уже с нетерпением ждали друзья. Он достал из пачки очередную сигарету, и прежде чем погрузиться в тот чужой для него мир беззаботной радости и открытых улыбок, сделал первую затяжку, наполняя лёгкие едким дымом. Это был его ритуал, попытка удержаться в знакомой реальности, где всё было предсказуемо и не требовало эмоциональных затрат. Никотин слегка приглушил остроту внутреннего напряжения, ровно настолько, чтобы он мог сделать более-менее ровный выдох и набраться смелости позвонить в дверь.

Ему открыли почти мгновенно, и он быстро проскользнул внутрь подъезда. Поднимаясь в лифте, он попытался встряхнуть головой, отгоняя мрачные мысли, и даже сделал слабую попытку растянуть губы в подобии улыбки, но отражение в глянцевой двери кабины выдало лишь неестественную, напряжённую гримасу, от которой он тут же с отвращением отвернулся.

Когда кабина остановилась на нужном этаже, его сердце отозвалось громким, пропущенным ударом, эхом отозвавшимся в висках. Он вышел и направился к знакомой двери, дёрнув ручку, точно зная, что она не заперта.

Едва он переступил порог, как из глубины квартиры донёсся радостный возглас:

— Джисон!

И почти сразу в прихожую ворвался Хенджин, с разбегу набрасываясь на него с таким стремительным и крепким объятием, что у того на мгновение перехватило дыхание.

Джисон невольно цокнул языком от неожиданности, но его руки сами собой обняли друга в ответ, а губы прошептали тихое приветствие:

— Привет, Хенджин.

Хван отпустил его, но продолжал придерживать за плечи, пока Джисон снимал обувь, и с широкой, беззаботной улыбкой проговорил:

— Ты теперь студент, а? — он игриво поднял брови. — Я тебя поздравляю! — добавил он с искренним восторгом.

Джисон вскинул брови, пытаясь вернуть ситуации хоть каплю реализма.

— Вообще-то, еще не…

— Да-да, зануда, пошли, Ликс печенье приготовил специально для тебя! — Хенджин перебил его, резко дёрнув за руку и увлекая за собой вглубь квартиры.

Джисон сжал губы, но странным образом его тело, обычно скованное постоянной тревогой, начало постепенно расслабляться, покоряясь настойчивой энергии друга. Он любил этих парней — настолько, насколько вообще был способен любить кого-либо в своём понимании этого чувства. И поэтому в этот вечер он просто позволил всему случиться, отбросив на время привычные защиты и дав себе разрешение просто быть здесь и сейчас.

Хенджин провёл Джисона на кухню, где у плиты стоял Феликс, сосредоточенно нависая над противнем с румянящимся печеньем. Едва они переступили порог, как Феликс отбросил прихватки и развернулся, стремительно налетая на Джисона с новыми объятиями и восторженным восклицанием:

— Ты здесь! Наконец-то!

Джисон усмехнулся, снова ощущая на себе всю мощь его неиссякаемой энергии, и ненадолго ответил на объятие, коротко похлопывая друга по спине.

— А где Чан? — спросил он, когда Феликс отстранился.

Друг вскинул брови от неожиданного вопроса, но не успел ответить, как Хенджин, уже устроившийся за столом, усмехнулся:

— Что, соскучился?

— Нужно убедиться, что он точно не заявится сюда, — скривился Джисон, поворачиваясь к нему.

Феликс нахмурился, ставя горячее печенье на стол.

— Он умотал куда-то с Минхо, может, у него и останется на ночь. Так что, не переживай.

Джисон быстро кивнул и опустился на стул, но его глаза внезапно остекленели, а сердце пропустило несколько предательских ударов при упоминании этого имени. Он сложил руки на коленях, стараясь сделать глубокий и незаметный вдох, чтобы вернуть себе равновесие.

Хенджин приподнял бровь, оглядывая Джисона встревоженным взглядом, а затем перевёл глаза на Феликса, который в ответ лишь развёл руками, не понимая причины такой реакции.

— Вы с Минхо… ну… в последнее время сблизились? — осторожно начал Хван, подбирая слова.

Джисон тут же уставился на него, сведя брови к переносице.

— Нет.

Хенджин кивнул, но не отступил:

— А как прошло ваше, эм… ваша последняя встреча?

Джисон закатил глаза и схватил с тарелки печенье, засовывая его в рот, чтобы выиграть время и избежать прямого ответа. Но Хенджин и Феликс не отводили от него пристальных взглядов.

— Никак, — он выдохнул. — Мы можем не говорить о нём? Между нами ничего нет и не было.

Хенджин скептически сузил глаза, но, видя его напряжение, сдался.

— Ладно. Но просто к слову… Минхо звонил нам несколько раз на этой неделе. Спрашивал, как у тебя дела.