Глава 5. Освобождение (2/2)

— Ну как, удивил? — спросил он, и в его голосе звучало неподдельное ожидание.

Джисон не стал садиться. Он остался стоять посреди комнаты, снова скрестив руки на груди, и медленно провёл взглядом по помещению. Его внимание привлекли ещё три двери с простыми табличками: «Комната один», «Комната два», «Комната три». Из-за них доносились приглушённые, но отчётливые крики, грохот разбивающихся предметов и звуки тотального погрома. Уголки его губ непроизвольно дрогнули.

— Нет, — солгал он, делая вид, что разочарован. — Я хотел пойти в кино. Или на ужин на крыше… Или хотя бы в кофейню.

Минхо рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову назад. Успокоившись, он посмотрел на Джисона с лёгкой, хитрой ухмылкой.

— Всё впереди, не переживай.

Джисон уже собирался парировать какой-нибудь колкостью, но в этот момент из служебного помещения вышел инструктор. Он был одет в простую тёмную униформу и нёс в руках два комплекта защиты — прочные пластиковые плащи и массивные, но лёгкие каски. Его лицо было невозмутимым, профессиональным.

— Добрый вечер, — его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Перед началом сеанса прослушайте, пожалуйста, технику безопасности.

Он принялся размеренно и чётко объяснять правила: как пользоваться предоставленным инвентарём — битами, молотками, старыми мониторами и прочими хрупкими и громкими предметами, которые ждали своего часа в комнате; какие зоны предназначены для ударов, а какие трогать не стоит; как подать сигнал, если что-то пойдёт не так. Он говорил о необходимости надевать каску и плащ, чтобы избежать травм и порезов, о запрете на направление агрессии друг на друга. Его слова были отточенными, будто заученными наизусть после сотни таких же инструктажей.

Джисон слушал, не сводя глаз с каски в руках инструктора. Внутри него что-то ёкало — странное, щемящее чувство предвкушения, смешанное с остатками скепсиса. Это было… неожиданно. Глупо. Но возможно, не совсем ужасно.

Инструктор вручил им два комплекта униформы. С профессиональным безразличием он пожелал им приятного отдыха и уточнил, что их комната под номером два. Минхо кивнул ему и коротко поблагодарил, после чего инструктор развернулся и скрылся за дверью служебного помещения, оставив их наедине с тишиной холла и доносящимися из-за дверей отголосками чужого разрушения.

Минхо протянул Джисону его комплект. Тот быстро, почти с жадностью, выхватил его и тут же натянул каску на голову, поправляя её неумелым движением, а затем накинул плащ, который болтался на его фигуре мешковатым тёмным силуэтом. Минхо проделал то же самое, его движения были более уверенными, будто он уже бывал здесь раньше. Он подошёл к Джисону, встав совсем близко, и тот поднял на него глаза. В них теперь плавало куда меньше раздражения, чем всего полчаса назад, но остатки недовольства и настороженности всё ещё тлели где-то в глубине.

Минхо лёгко, почти незаметно улыбнулся одними уголками губ и потянулся вперёд, чтобы застегнуть ремешок каски Джисона под подбородком. Тот вздрогнул от прикосновения, его пальцы непроизвольно сжались, но он не отпрянул, позволив Минхо сделать это. Его кожа под подбородком заныла от лёгкого давления, а дыхание на мгновение перехватило.

Минхо отошёл на шаг, оценивающе оглядел его и спросил с лёгкой, игривой ноткой в голосе:

— Обещаешь, что не ударишь меня молотком?

— Нет, — коротко, почти беззвучно усмехнулся Джисон и покачал головой.

Минхо снова рассмеялся — открыто, радостно, как будто это был самый лучший ответ из всех возможных. Он поправил на себе каску, кивнул в сторону двери с цифрой «2» и двинулся к ней. Джисон, не раздумывая, пошёл следом. Ему нравилась эта идея. Нравилась до острой, почти физической жажды. Сломать что-нибудь. Разрушить. Превратить в хлам. Пусть даже и в компании Минхо.

Но это было то, что он умел делать лучше всего — рушить, ломать, уничтожать. И возможно, это было лучшее место, куда можно было его привести. И может, он уже не так сильно жалел, что согласился. Ведь сам он никогда бы не пришёл сюда — это было дорогое развлечение, хоть и, вероятно, куда более действенное, чем любой психолог. Но признаваться в этом он, конечно, не собирался. Возможно, он и правда всё ещё хотел ударить Минхо по голове.

Дверь в комнату открылась, и Джисон невольно ахнул, застыв на пороге. Пространство перед ним было не комнатой, а настоящим полигоном для контролируемого хаоса. Стеллажи, заставленные старыми мониторами, клавиатурами, потрёпанными пластиковыми стульями и вёдрами с битым стеклом. В углу грудами лежали списанные системные блоки, готовые рухнуть от первого же удара. Стены были обиты звукопоглощающим материалом, но кое-где уже зияли дыры, прикрытые заплатками.

Посередине комнаты, словно ирония, стоял небольшой, потрёпанный диванчик — единственный нетронутый объект, будто приглашающий передохнуть между актами разрушения. Воздух пах пылью, металлом и чем-то ещё — электрическим, озоновым, словно после короткого замыкания. Всё здесь кричало, молило быть разгромленным, превращенным в щепки и осколки. И у Джисона в груди что-то ёкнуло — тёмное, давно забытое и пугающе притягательное чувство.

Минхо протянул руку к стеллажу и взял в свои руки тяжёлую, массивную кувалду. Её вес казался значительным, почти осязаемым обещанием грядущего разрушения. Затем он взял со стоящего рядом столика две пары защитных очков — простых, с прозрачными пластиковыми линзами. Одни он надел на себя, аккуратно поправив дужки, а вторые протянул Джисону. Его взгляд был серьёзным, но в уголках глаз таилась искорка предвкушения.

— Ну что, начнём? — его голос прозвучал спокойно, но в нём слышалась лёгкая, сдерживаемая энергия.

Джисон быстро, почти выхватывая, взял очки и натянул их на лицо, скрывая выражение своих глаз за блестящим пластиком. Он кивнул, коротко и резко, и его пальцы с уже знакомой уверенностью обхватили рукоять другого орудия — прочной биты, лежавшей рядом. Минхо тихо усмехнулся, и этот звук потонул в гулкой тишине комнаты, полной хрупких вещей.

Он замахнулся первым. Его движение было широким, мощным, наполненным неожиданной силой. Кувалда со свистом рассекла воздух и обрушилась на ближайший старый монитор телевизора. Тот затрещал, на его экране побежали паутинки трещин, но он выстоял, не разлетевшись вдребезги.

И тогда вступил Джисон. Его удар был быстрым, точным, почти яростным. Бита со звонким, удовлетворяющим хрустом обрушилась на повреждённый экран. Монитор не выдержал второго натиска — он сломался, разлетевшись на множество осколков, которые с сухим шелестом разбрызгались по полу.

И тогда… На лице Джисона, обычно напряжённом и хмуром, расплылась улыбка. Небольшая, немного кривая, ассиметричная, но абсолютно, безоговорочно искренняя. Она преобразила его черты, смахнув с них привычную маску безразличия и показав на мгновение того, кем он мог бы быть — того, кто скрывался под слоями боли и защиты.

Минхо, наблюдая за этим преображением, невольно застыл, и его собственные губы растянулись в ответной, широкой улыбке. Это была победа. Крошечная, почти ничтожная в масштабах вселенной, но для него — невероятная, оглушительная победа. Он видел, как искренняя радость преображает лицо Джисона, и в его собственной груди что-то сжалось — теплое, щемящее, невероятно нежное чувство. Ему захотелось закричать от счастья, выкупить это здание, водить Джисона сюда каждый день, только чтобы видеть эту улыбку снова и снова. Чтобы она стала постоянной, чтобы она навсегда стёрла с его лица тень страдания.

Он отчаянно хотел подарить ему этот свет — яркий, чистый, всепоглощающий. Даже если для этого придётся пройти через самые тёмные туннели, даже если придётся самому стать мишенью для его гнева.

А пока Джисон, всё ещё улыбаясь той самой, редкой улыбкой, уже замахнулся снова, на этот раз на старый, видавший виды принтер. И Минхо был счастлив даже этому мигу, этому хрупкому, сияющему мгновению, когда разрушение стало актом освобождения.

Это продолжалось, набирая обороты, превращаясь в некий странный, катарсический ритуал. Минхо подключился к Джисону, и они вдвоём принялись методично, с почти хирургической точностью, превращать комнату в груду искорёженного металла, пластика и стекла. Но главным архитектором этого разрушения был, несомненно, Джисон. Он уже даже не смотрел, куда бьёт и что именно ломает — его движения стали инстинктивными, животными, управляемыми чистым адреналином и какой-то глубочайшей, высвобожденной яростью.

Пара осколков от разлетевшихся мониторов впилась в его пластиковый плащ, ещё один царапнул по каске, но он не замечал этого. Он был погружён в состояние, близкое к эйфории. Каждый удар, каждый хруст ломающегося пластика, каждый звон разбитого стекла отзывался в нём странным, почти болезненным удовлетворением. Он чувствовал себя по-настоящему живым — возможно, впервые за долгие месяцы, а может и годы.

Сила не покидала его — напротив, с каждым новым разрушительным движением она лишь прирастала, разливаясь по венам горячей, могучей волной. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в висках, оглушительно и ритмично, задавая темп этому хаосу.

Ему всегда не хватало чего-то подобного. Сокрушения. Он был мастером разрушения — себя, отношений, всего, к чему прикасался. Но это… это было иное. Это было чище, проще и потому — приятнее. Здесь он видел мгновенный, осязаемый результат своей ярости. Вещи не уворачивались, не огрызались, не смотрели на него с укором. Они просто поддавались, ломались, рассыпались у его ног, и он был их абсолютным повелителем.

Минхо уступал ему, отходя на второй план. Он почти не трогал крупные, соблазнительные цели, позволяя Джисону властвовать над ними единолично. Он лишь изредка наносил точные, вспомогательные удары, но в основном — наблюдал. И не сводил с Джисона глаз. Улыбка на его лице уже не была просто радостной — она стала почти безумной, дикой, оскалом человека, наконец-то сорвавшего все цепи. И Минхо это нравилось. Ему нравилось видеть это преображение, эту чистую, ничем не сдерживаемую энергию. Он видел, как Джисону нравится процесс, и это зрелище было для него дороже любых слов, любых признаний. Это было лучше, чем всё, на что он мог надеяться.

А Джисон и правда был рад. Он не сказал бы этого вслух. Никогда. Он, возможно, даже не признался бы в этом самому себе. Но это было понятно без слов. В каждом его движении, в каждом новом замахе, в этом сиянии его глаз, которое можно было разглядеть даже сквозь защитные очки, читалась та самая, давно забытая свобода. И этого, для Минхо, пока что было более чем достаточно. Он готов был часами стоять и смотреть, как этот хмурый, колючий человек превращается в бога разрушения, находя в этом не только выход своей боли, но и крупицу неподдельного, дикого счастья.

Уничтожив последние пару клавиатур, которые отчаянно трещали под его напором, Джисон откинул потрёсканную биту. Она с глухим стуком упала на пол, усыпанный осколками. Он рухнул на единственный уцелевший диван, и из его груди вырвался тяжёлый, глубокий вздох — не от усталости, а от странного, непривычного облегчения. Он снял защитные очки, и они упали рядом с ним на сиденье, а его ладонь прикрыла глаза, давая им отдохнуть от яркого света и напряжения.

Лёгкая, почти неуловимая улыбка всё ещё трогала его губы, а грудь высоко вздымалась в такт учащённому, но уже успокаивающемуся дыханию. Сердце всё ещё билось в неистовом, ликующем ритме, отдаваясь эхом во всём теле. Он чувствовал себя… лучше. Немного, но ощутимо лучше. Тяжёлый камень тревоги и привычного страха на мгновение отпустил его, и это чувство было сильнее, чем любая доза никотина, чем многочасовая игра на гитаре.

Он просто позволил себе расслабиться, раствориться в этой тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием остывающего пластика.

Минхо сел рядом, стягивая с себя очки. Его движение было осторожным, почти робким.

— Понравилось? — его голос прозвучал тихо, но в нём слышалась надежда.

Джисон просто кивнул, не открывая глаз. Это был красноречивый, исчерпывающий ответ, и Минхо этого хватило.

— Может, сходим ещё…? Ну, если ты захочешь? Или куда-то ещё? — сжав свои колени, неуверенно спросил он.

Джисон резко раскрыл глаза и повернул к нему голову. Слушать эти наивные, настойчивые предложения было почти физически неприятно. В глубине души он, возможно, был благодарен Минхо за этот вечер, за эту комнату, но это не отменяло его главного желания — чтобы больше никогда его не видеть.

— Не думаю, что захочу, — решительно ответил Джисон после секундного молчания

Минхо хмыкнул, опуская голову, но затем снова поднял её. В его глазах тлел тусклый, но упрямый огонёк надежды.

— Как насчёт гонок на спорткарах? Или можно сходить в то кафе, где подают супер острый рамен… я имею в виду, очень-очень острый, — он наклонился к Джисону чуть ближе, его голос стал заговорщическим. — Или можем съездить за город, там хорошо видно звёзды, или…

Джисон вздохнул, резко обрывая его поток фантазий.

— Очень заманчиво, но я работаю пять дней в неделю по двенадцать часов. А в выходные хочу… ничего не хочу. И поэтому… — он приложил руку к груди в притворном, театральном расстройстве, — поэтому вынужден отказать.

Минхо смотрел на него, тупо моргая, переваривая эту информацию. Затем его лицо исказилось искренним недоумением.

— Зачем ты так много работаешь?

— У меня нет выбора.

— Но… а родители? Они не помогают тебе? — голос Минхо звучал наивно, почти по-детски. — Это же ненормально, так работать!

Джисон уставился на него так, будто перед ним сидел величайший идиот на планете.

— У меня нет родителей, — его голос прозвучал резко, отрезающе. — Точнее, они считают, что у них нет сына. Так что, да. У меня. Нет. Выбора.

Последние слова он процедил сквозь стиснутые зубы, вкладывая в них всю свою накопленную горечь и злость. Затем он резко поднялся с дивана, скидывая с себя пластиковый плащ с таким видом, будто сбрасывает с себя не только его, но и весь этот разговор, и всё, что с ним связано. Его движения были быстрыми, угловатыми, ясно дающими понять, что тема закрыта, а вечер — окончен.

Минхо поднялся следом, скидывая с себя защитную униформу с такой поспешностью, будто боялся, что Джисон растворится в воздухе, если он замешкается хоть на секунду. Тот уже распахивал дверь, выходя из комнаты разрушения в тихий холл. Минхо поравнялся с ним у диванчиков, его дыхание немного сбилось от быстрого движения.

— Я отвезу тебя, хорошо? — его слова полились торопливой, почти умоляющей речью. — Могу оставить тебя около твоей станции, если ты не хочешь, чтобы я подъезжал к дому. Но уже поздно, и я не хочу, чтобы ты застрял где-нибудь в подворотне и…

— Ладно, — оборвал его Джисон, даже не дослушав.

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и ускорил шаг, направляясь к выходу.

Минхо на секунду застыл на месте, его мозг обрабатывал этот неожиданно короткий, но положительный ответ. Затем по его лицу расплылась широкая, почти глупая улыбка, и он ускорился, догоняя Джисона. На ресепшене он быстро, почти не глядя, расплатился картой, кивнул скучающему сотруднику и выскочил на улицу следом за его угловатым силуэтом.

Джисон остановился в шаге от машины Минхо, достал из кармана ту самую, почти полную пачку сигарет и, не глядя, выудил одну. Пламя зажигалки осветило его напряжённое лицо на мгновение, прежде чем он сделал первую затяжку.

Минхо остановился рядом.

— Какие планы на завтра? — осторожно спросил он, засовывая руки в карманы штанов.

Джисон быстро, почти молниеносно кинул на него взгляд, полный раздражения, и выдохнул слова вместе с плотным клубом дыма:

— Не видеть тебя.

Минхо приподнял одну бровь, пытаясь скрыть тень обиды, промелькнувшую в его глазах. Он сделал шаг вперёд и быстрым, точным движением вырвал сигарету изо рта Джисона как раз в тот момент, когда тот собирался сделать новую затяжку. Джисон скривился от недовольства, но, к удивлению, не стал сопротивляться, позволив Минхо затянуться. Тот сделал глубокую, медленную затяжку, задержал дым в лёгких, а затем выдохнул его тонкой струйкой вверх, в ночное небо. После этого он вернул сигарету Джисону.

— А как насчёт «не слышать меня»? Этого же нет в твоих планах? — с легкой ухмылкой парировал он.

Джисон с силой закатил глаза, выражая всю свою неприязнь к этой логике. Минхо воспользовался моментом и достал из кармана свой телефон, открыв экран с клавиатурой. Он протянул его Джисону — молчаливый, но красноречивый жест.

Тот смотрел на протянутый гаджет, а затем перевёл взгляд на Минхо, словно видя перед собой своего величайшего врага. Он сжал сигарету между губами так сильно, что они побелели от напряжения.

— Я не буду звонить утром и поздно вечером. Не буду писать глупые сообщения… — Минхо потряс телефон в воздухе и сдавленно выдохнув, добавил уже почти шёпотом, сквозь зубы: — Буду использовать только в экстренном случае…

Он выдавил эти слова, явно не желая их произносить, но, видимо, это сработало. Потому что в следующее мгновение Джисон с почти яростным движением вырвал телефон из его рук и быстрыми, резкими нажатиями набрал номер. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства, будто его заставляли под пыткой. Он швырнул телефон обратно Минхо и выдохнул новую порцию дыма, густого и едкого.

Тот не смог сдержать улыбки. Он быстрым движением набрал только что полученный номер. Телефон в заднем кармане джинсов Джисона отозвался тихой, но отчётливой вибрацией. Минхо не мог поверить — он действительно дал свой настоящий номер, а не просто набрал случайные цифры.

Джисон кинул окурок под ноги и раздавил его каблуком с таким видом, будто давил саму надежду Минхо.

— Доволен? — его голос прозвучал устало.

Минхо быстро кивнул.

— Если ты хоть раз мне позвонишь завтра — я заблокирую тебя, — добавил Джисон, его тон не оставлял сомнений в серьёзности намерений.

— Конечно, никаких звонков. Всё ясно, — поспешно согласился Минхо, снова кивая.

Джисон с силой закатил глаза, в последний раз выражая своё презрение ко всей этой ситуации, развернулся и открыл дверь пассажирского сиденья. Он плюхнулся внутрь, его движения были тяжёлыми, полными смирения.

Минхо остался стоять на месте, сжимая в руке телефон. Он смотрел на экран, на тот самый, теперь сохранённый номер, и до конца не мог поверить в реальность происходящего. Он получил его. Крошечную, но такую значительную частичку Джисона. И это снова была победа, пусть и хрупкая, пусть и купленная ценой унизительных уступок.

Дверь машины закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Джисон сразу же, почти демонстративно, отвернулся к окну. Его поза была кристально ясным сообщением: разговор окончен.

Минхо, хоть и с лёгкой, почти незаметной досадой, принял эти правила игры. Он не стал доставать его вопросами, не пытался нарушить установленную тишину. Они ехали молча, но внутри Джисона бушевала настоящая буря.

Он понимал, что его первоначальный план провалился с треском. Минхо не отстанет. Эта мысль заставляла его сжимать зубы до боли. Он уже жалел, что дал свой номер — этот опрометчивый, слабый поступок. Но в глубине души он знал: если бы не он, это рано или поздно сделал бы Феликс. Потом бы извинялся, винился, но факт оставался бы фактом — Минхо, этот навязчивый, упрямый тип, всё равно бы его достал. Поэтому Джисон сдался.

Один раз.

Всего один единственный раз. И он поклялся себе, что больше этого не повторится. Больше он не пойдёт у него на поводу. А то, что у того теперь есть его номер… Ну, это не страшно. Номер можно поменять. Или просто заблокировать Минхо одним движением пальца — и всё, никакой связи. Эти мысли немного успокаивали его, хоть он и отдавал себе отчёт, что теперь, когда Минхо смог пробудить в нём что-то кроме привычных раздражения и отвращения, тот вряд ли остановится.

Но Джисон не из тех, кто сдаётся легко. И он точно не тот, кто нужен такому, как Минхо. Минхо нужен кто-то яркий, спокойный, милый… в общем, кто-то противоположный Джисону.

Машина плавно остановилась около знакомой станции метро, прерывая мучительный поток его мыслей. Джисон повернулся к Минхо. Тот сидел сложив руки на руль, и его взгляд был таким… внимательным. Таким нежным и тёплым, что Джисон невольно скривился, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки.

Минхо вскинул брови, и на его лице появилась лёгкая, почти застенчивая улыбка.

— Спасибо за вечер, — проговорил он, и его голос звучал искренне. — Мне очень понравилось. И… я бы хотел ещё куда-нибудь с тобой сходить.

Он опустил глаза на секунду, будто собираясь с мыслями, а затем добавил с новым воодушевлением:

— И в следующий раз я обязательно принесу цветы! — он кивнул пару раз, подтверждая свои слова.

— Я ненавижу цветы, — с громким, усталым выдохом сознался Джисон.

Минхо расширил глаза, на его лице появилось искреннее недоумение.

— О? Но ты же сказал, что…

— Я соврал, — закатил глаза Джисон. — И никакого следующего раза.

Он потер переносицу, будто уже физически не мог выносить это присутствие, эту наивную, раздражающую настойчивость.

— Я не знаю, что ты ждешь от меня, но перестань тратить время.

Минхо усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк.

— Ты переживаешь за моё время?

— За твои нервы.

Минхо рассмеялся — коротко, резко, и внезапно придвинулся ближе к Джисону, сократив расстояние между ними до минимума.

— У меня очень крепкие нервы. Не стоит беспокоиться, — его шёпот прозвучал прямо у его уха, теплый и уверенный.

Джисон почувствовал его дыхание на своей щеке, почувствовал исходящее от него тепло. Он не дрогнул. Не отпрянул. Он заглянул в глаза Минхо и увидел в них тот самый огонь — упрямый, неукротимый, почти безумный. Что-то внутри него сжалось от этого идиотского, необъяснимого упорства.

— Посмотрим, — бросил он сквозь зубы, и его слова прозвучали как вызов, как обещание.

Затем он отстегнул ремень безопасности одним резким движением и быстро вышел из машины, захлопнув дверь с такой силой, что стекло задрожало. Он знал, что Минхо смотрит ему в спину. Он чувствовал этот взгляд на себе, как физическое прикосновение, и от этого его кулаки сжались сами собой.

Он быстро зашагал прочь, не оглядываясь, и скрылся за первым же поворотом, вбирая в себя прохладу ночного воздуха.

Дверь захлопнулась за спиной с глухим, одиноким звуком, окончательно отсекая внешний мир. Джисон прислонился к ней спиной, и его ноги вдруг подкосились. Он медленно сполз по гладкой поверхности вниз, пока не оказался сидящим на холодном полу. Его руки сами собой поднялись и сложились на затылке, пальцы вцепились в волосы, а локти упёрлись в колени. Он сидел так, сгорбившись, пытаясь осмыслить, переварить, принять то, что только что произошло.

Он не мог поверить. Не мог поверить в то, что они с Минхо действительно сходили на это… свидание. Что он позволил себе провести несколько часов в его компании. Что он, в момент слабости, отдал ему свой номер. И самое необъяснимое — что Минхо, кажется, и правда получал от всего этого искреннее удовольствие. Его глаза так ярко светились, так открыто выражали интерес и какую-то тёплую, неподдельную радость, что от этого взгляда Джисону становилось физически больно.

Минхо правда заботился о его комфорте. Он не повёл его в романтическое кафе на банальный неловкий ужин. Он выбрал место, которое наверняка понравилось бы именно Джисону — место, где можно было легально, без последствий выплеснуть всю накопленную ярость и боль. И от этой продуманности, от этого внимания к его… к его сущности, Джисону не становилось легче. Наоборот.

От такой идиотской, неожиданной заботы становилось больно и страшно. Невыносимо страшно.

Он не привык к такому. Он выстроил свой собственный, хрупкий и неуютный мир, целиком созданный из боли, страданий и молчаливого отчаяния. Он существовал в нём годами, привык к его серым тонам и колючим границам. И он точно не хотел впускать в него кого-то ещё. Тем более — такого, как Минхо.

Потому что Минхо… Минхо заслуживал чего-то хорошего. Какого-то тёплого, светлого места, где пахнет свежей выпечкой и кофе, где его будут ждать, где ему будут дарить нежность и принимать её в ответ. А Джисон — не это место.

Джисон — это холод. Это вечная апатия и ледяное отчуждение. Он не способен на тёплые чувства, а его ладони слишком холодные и острые, чтобы дарить ласку, они не способны согреть — только поранить.

И ему было даже немного жалко Минхо. Потому что тот, в своей слепой, упрямой наивности, думал, что сможет разжечь в нём искру. Что сможет вылепить из него нечто похожее на себя — светлое, открытое, способное на привязанность. Но Джисон не мог научиться этому. Он не был создан для этого. Он был создан для саморазрушения, для бесконечной внутренней борьбы, для испытаний, которые уготовила ему судьба.

Минхо просто зря тратил время. Зря тратил свои силы, свои эмоции, своё тепло на того, кто давно превратился в лёд изнутри. Но почему-то он продолжал. Почему-то его глаза продолжали гореть тем самым, непонятным Джисону огнём. Почему-то он продолжал пытаться дарить это тепло, пытаться согреть того, кто уже давно отвык чувствовать что-либо, кроме холода. И в этом была какая-то чудовищная, необъяснимая и пугающая настойчивость, которая одновременно и раздражала, и вызывала щемящее чувство чего-то, что Джисон боялся назвать по имени.