3.Спокойствие, в перемешку со скоростью. (1/2)

Дорога тянулась бесконечно, я каждую минуту дергался и поправлял свитер, чем раздражал мать. Блядь, ну на что она надеялась, когда снова заставила его надеть в такую духоту. На дворе было 30-е августа, уже 9:30 утра, парило так нещадно, что казалось, солнце просто превращает планету в крематорий. Открыть окно, конечно же, она не разрешила, чем вызвала недовольство уже не только у меня, но и у таксиста.

Ехали молча, он даже не включал музыку. Ну и правильно, так она бы начала злиться ещё больше. Я старался вообще не смотреть в её сторону. Отвлекался на музыку, текст, что лился без остановки, и думал о том, что мы так и не собрались посидеть во дворе с ребятами. Сначала сбор вещей и поездка к бабуле с дедом, потом отвратительное возвращение домой.

С деревни нас забрала подруга мамы, и всю дорогу, потому что сели наушники, я слушал её возмущение и обсасывание поведения её родителей. Пытался прикинуть: со стороны я выгляжу так же, когда рассказываю всё ребятам? Надеюсь, нет.

Она обвинила их во всём и не забыла упомянуть меня как, естественно, главного, кто испортил ей выходные. Я не заступился, я не защитил. Она говорила так открыто, потому что была уверена, что я в наушниках; жаль, не поняла, что музыка в них не играла. Косилась периодически в зеркало дальнего вида, проверяла, но я, прислонив голову к стеклу, со спокойным лицом просто впитывал каждый упрёк от неё.

Так честно она могла говорить только с этой своей подружкой, Тётей Светой. С другими она так не поступала, могла пожаловаться на бабушку и всё. На меня не за что, с другими она только хвалила меня и расписывала, какой я пиздатый. А вот Светке можно было говорить всё, ведь мать считала, что у той всё ровно хуже. У неё вон, сын старший начал гулять, да девку домой привёл пузатую, в свои-то шестнадцать лет. Ну и ещё вагон и маленькая тележка проблем типичной женщины с окраины маленького города, с пьющим мужем и сыном-долбоёбом.

Когда в квартиру поднялись, начался ад на земле. Она то орала, то просто говорила холодно под нос что-то. Искала, до чего докопаться. Даже вспомнила пропущенные звонки и синяк. Слушал обвинения и приговаривался к казни. Естественно, она не выпустила меня никуда. Так и просидел оставшиеся два дня дома. Под гундеж и упрёки. Упрёки и гундеж. Всё снова было как обычно. Знал, что надо перетерпеть немного. Но злился, злился на неё, ведь из-за этого напряжение никак не мог закончить песню. Она давила своим взглядом, даже когда находилась в другой комнате, даже когда спала. Ночью я писал и стирал, снова писал и стирал.

В ночь перед отъездом я не мог спать совершенно, порывался отпроситься снова на улицу. Под подъезд. Хотя бы на пару минут встретиться с ребятами. Но она уперлась, что я и так встречусь с ними завтра, и не отпускала.

Так и просидел в комнате, в темноте, только фонариком периодически пытался светить в блокнот и написать хоть что-то. Кроме небольшого аутро, для конца куплета, не получалось ничего.

”Посмотри на меня: я расплавленный в углу

Ты играла в «мы семья» так, что падал Голливуд

Середина декабря, я — дотлевшие угли

Что поют про тебя, чтобы не петь <s>о любви</s>”

***Мы медленно заезжали на небольшую парковку перед девятиэтажным зданием. Выглядело оно как типичная старая хрущёвка, только окна были пластиковые почти везде. Панели, чем было обшито здание, наполовину потрескались, наполовину превратились в грязное месиво цвета: где-то что-то протекло, где-то дождь разъел краску. Цвет, некогда бывший белым, превратился в серо-бежево-коричневый мрак. Не хватало только граффити для полноты картины. Надеюсь, бабушка не накаркала, и там реально нет тараканов и клопов.

Хотя даже если они там и есть, то найти общий язык с ними будет всё равно легче, чем с матерью.

Полуразвалившаяся лестница держала на себе очередь из новоприбывших студентов. Или ещё абитуриентов — кто знает, как там нас сейчас называют. Курсы старше заселялись завтра. Наверное, так удобнее, чтобы дать время освоиться новеньким хотя бы за день. Дальше уже этого времени не будет, и жизнь начнёт нести тебя со скоростью света, а ты должен не уступать ей и догонять. Потому что только попробуй остановиться — и она тебя затянет, сожрёт, и, скорее всего, даже не подавится. Ведь ты будешь у неё не первый. И не последний.

Забрав вещи из багажника, я начал стаскивать их рядом с коваными воротами, чтобы не оставлять стоять посреди дороги. Мать убежала выяснять, почему очередь, как долго нам стоять, куда потом идти и что делать.

Мне оставалось только стоять и разглядывать студентов и их родителей. Кто-то ласково обнимал своего ребёнка за плечи, гладил по голове и что-то шептал — наверное, успокаивал. Одна мамочка там носилась из стороны в сторону, что казалось, будто она разгоняет ветер. За это ей был большой плюс — на улице всё так же стояла духота.

Очередь медленно поднималась, и я шёл за ней. Косился на свою гитару и переживал, как бы её кто не спиздил, пока я осматриваю людей. Мать такому событию была бы рада.

Она вернулась в поле моего зрения ровно в тот момент, как я о ней подумал. Надо же, но поговорку про говно я писать сюда не буду. Хоть и хочется.

— Антон, не стой истуканом. Бери вещи и иди в дверь, на которой висит лента, — она тараторит быстро, даже запыхавшись, хватает одну сумку и продолжает: — Сказали, что те, у кого уже выбраны соседи по заявлению, проходят без очереди. Я взяла ключи, пойдём.

Это очень хорошо — чем раньше мы заселимся, тем быстрее она уедет обратно, и я наконец выдохну. Кстати, надо написать об этом Вале, чтобы не стоял, не тупил, когда приедет. Они с Сонькой вместе едут, Валин дед везёт их вместе с мамой Соньки. Я тоже хотел с ними — даже влезли бы в машину. Без матери. А она, к сожалению, не была согласна на такое.

Тащить на себе сумку, гитару и коробку было тяжело. Особенно тяжело тащить это на восьмой этаж. Без лифта. Валя очень расстроится — бегать курить будет сложно, ну только если тут не плевать с балконов, что есть на каждом этаже.

Внутри общежитие выглядело чуть лучше, чем снаружи: турники на выходе, возле будки вахтёрши, временно убрали. Завтра надо получить пропуск и обвязать его вокруг себя, а Вале вообще — вшить под кожу. Он точно проебёт. Куча стендов о правильном образе жизни висела на стенах, выкрашенных в бежевый оттенок.

Сразу перед лестницей — кабинет воспитателей и смотрителей, судя по табличке на двери. Там сейчас стоял небольшой письменный стол, за которым сидела высокая женщина с тугим пучком на голове. Помогала заполнять заявления и принимала какие-то документы.

Мы сделали это, когда ездили сюда две недели назад отдавать оригиналы документов. Тогда бабушка Вали и договорилась, чтобы мы заселились в одну комнату. Жаль, она не договорилась хотя бы на третий этаж.

Лестница казалась бесконечной, и я радовался, что вещей взяли не так много. Две сумки, гитара и коробка. Тяжело, но терпимо.

Когда наконец надпись на тяжёлой металлической двери гласила «Блок № 8», я выдохнул. Это значило, что лестницы кончились и что осталось немного времени, как свалит мать.

Блок № 8 походил на коммуналку. Прихожая квадратом, из которой шли два коридора по обе стороны, была чистая. Запах, правда, был странным. Ну а что я хотел — люди сюда шли восемь этажей, конечно, попахивало знатно. Напротив входа, ровно посередине, стоял стеклянный шкаф, доверху забитый книгами. Может, списанка из библиотеки, или выпускники оставляли что-то из своего, когда выезжали. Книги, конечно, были не первой свежести, но я заметил пару экземпляров по филологии. По-моему, там даже затесалась Таня Гроттер. Слева висел плакат с перечислением номеров комнат, которые располагались в этом коридоре. С правой стороны была аналогичная ситуация.

Мать быстро посмотрела и двинулась в правую сторону, пробормотав, что нам туда. Коридор был самым обычным. Старенький кафель, как и в прихожей, стены окрашены белой краской — видно, что свежей. И начинался ряд дверей. Всего в каждом коридоре было по четыре комнаты и выход на общую кухню и в туалетную зону. Наша комната, судя по направлению матери, была расположена в самом конце. Я медленно тащился с сумками и оглядывал двери. Комната, противоположная моей, была на углу, соответственно, моя тоже угловая. На каждой синей пластиковой двери висели листы с ФИО жильцов и номер комнаты. Моя была под номером 100 — достаточно красиво.

Судя по листам с фамилиями, в угловых комнатах жили по два человека, а в тех, что в середине, — по три. На некоторых листах все списки были заполнены, например, как на нашей с Валей: там жирным шрифтом были напечатаны «1. Валентин Дядьков; 2. Антон Зинченко». А где-то были прочерки — видимо, их ещё не распределили. Туда, где студенты только заселялись, по распределению постфактум, ФИО были написаны от руки.

Поставив сумки на пол, я пытался хотя бы бегло осмотреть помещение кухни. Не знаю почему — не мог сделать это позже, хотелось здесь и сейчас. Я как будто чувствовал запах мнимой свободы и не мог ему противостоять. Мать же, как только расправилась с дверью, дёрнула меня за руку и холодным тоном приказала не вести себя как ребёнок. Прости, мам. Я пытаюсь, да вот только ощущение, что ты сейчас свалишь, не может оставить меня. Дай мне вздохнуть полной грудью хотя бы сейчас. Не наступай на горло.

Комната оказалась довольно просторной на первый взгляд: наверное, этому помогало большое окно посередине и стены, окрашенные в светлый, видимо, как и все в этой общаге. И слава богу — оно было приоткрыто, потому что духота, конечно, чувствовалась. Две кровати стояли по обе стороны от окна: самые обычные, но уже с матрасами и комплектом пастельного, красивого зелёного пледа. Тумбочки рядом тоже были довольно обычные — не разваливались на первый взгляд, и уже хорошо. На них лежали какие-то брошюрки; потом почитаем, что там пишет местная спид-инфо.

К счастью, сюда уместились даже два письменных стола, а это значило, что драться за место под солнцем не придётся. Стулья были, конечно, не «комфорт-плюс», но уже не табуретка. Я так ищу везде плюсы, что понимаю: если бы тут были две шконки на полу и дырка вместо туалета, я бы и это оправдал и нашёл плюсы.

Главное — не родимый дом. Там одиноко. Там тяжело дышать: мешают руки собственной матери на шее.

Возле двери висело неплохое зеркало в полный рост и крючки для верхней одежды. Мать уже повесила туда свою сумку.

Из техники был минимальный набор: чайник, холодильник и настольные лампы на столе. Всё выглядело относительно свежим, конечно, не новым, но чистым. Видно, что обращались бережно. Не хватает микроволновки, но я знаю, что Валя привезёт её старенькую с дачи.

Мать привычно полезла в шкаф; так и хотелось сказать, что там ещё нет моих вещей и обыскивать нечего. Но я промолчал и прошёл к холодильнику, включил его в розетку — чайник тоже.

Комната и впрямь выглядела как маленькая студия: возле холодильника, почти вплотную к двери, стояла узенькая кухонная тумба. Туда мать уже полезла расставлять всю химию, что положила мне; ровно сверху висел такой же подвесной шкафчик. Туда она ставила посуду, но я понимал, что выкину её, как только она покинет комнату. Куплю красивые смешные кружки, чтобы о стерильности ничего не напоминало больше.

— Антон, давай, разбирай вещи, шкаф-то небольшой. Потом твой Валя приедет и всё полки займёт — будешь, как этот, всё в кучу валить, — пыхтела и торопилась, но всё равно ставила всё ровно. Дёргано, но не нарушая свой порядок, пытаясь максимально сделать, пока ещё есть время. Не хочу раскладывать вещи, пока она тут — там есть то, что видеть ей не обязательно.

— Мам, давай лучше сходим вместе в магазин: я по картам смотрел, тут вроде недалеко «Пятёрочка», закупимся вместе, — говорю ровно, подходя к ней и помогая поставить тарелку в шкафчик, дверца которого постоянно пыталась закрыться. Как будто тоже не хотел, чтобы она делала всё тут по-своему.

Смотрит на меня с подозрением, но не может отказать себе в том, чтобы самой купить продукты — проконтролировать. А вещи можно потом попросить показать, как лежат, и вынести ей мозг по этому поводу по телефону.

— Да, ты прав, — выдыхает резко и, сразу же накинув сумку на плечо, тянется к ручке двери: — Знаю я вас, потом пойдёшь с этим Валей и накупишь всякого бреда, только деньги в пустоту потратишь.

Ухмыляюсь ей в спину и выхожу за ней. Пока закрываю дверь на ключ, замечаю, что она пошла рассматривать общую кухню и туалет, и тащусь вместе с ней.

На кухне всё в плитке, только уже не белой: одна стена, там где стоят две раковины и между ними две большие тумбы, выложена в бледно-жёлтый цвет.

Остальные — на два тона светлее этого жёлтого, что выглядит очень симпатично. Напротив — уголок из обычных кухонных тумб, таких же, как в комнатах, и встроенные две плиты с духовками; больше ничего нет. Разве что плакаты с правилами поведения и техникой безопасности, красивая тюль и свет. Свет тут везде тёплый — не жёлтый, не отвратительно белый, а именно приятный тёплый, который создаёт мягкую, уютную обстановку в сочетании с жёлтыми стенами.

Туалет в такой же цветовой гамме, что и кухня. И свет такой же мягкий. Приятно. К сожалению, на этаж в двадцать человек уместили всего четыре кабинки с

унитазами и столько же раковин — только в ряд по стене. Душевых столько же. Надо будет как-то рассчитывать время по утрам, чтобы не стоять вечность в очереди.

Мать что-то бурчит как обычно, чем, скорее всего, пугает парочку парней, которые пытались выскользнуть покурить на балкон через кухню. Я, стараюсь побыстрее уволочь её на улицу, чтобы парни спокойно покурили.

***Сверяясь со временем на телефоне, пытаюсь в потоке машин рассмотреть старенький Форд Фокус деда Валеры. Судя по сообщениям Вали, они уже рядом. Хожу из стороны в сторону и не могу надышаться воздухом. Мама уехала минут тридцать назад — за это время, кажется, я улыбался столько раз, сколько за всю жизнь рядом с ней не получалось. Дышать снова легко.

Когда мы затащили продукты и раскладывали их вместе, под её контролем, я не мог не дёргаться от приближающейся радости. А когда узнал, что её такси уже ждёт, бежал по лестнице чуть ли не вприпрыжку. Надеюсь, она не заметила. Обнимались неловко — скорее для людей, что ходили вокруг, чем для друг друга. Садилась в машину и тяжёлым взглядом придавила меня к земле. Последний раз. Надеюсь, последний. Пообещал писать и звонить, а сам боролся с желанием заблокировать её везде.

Я такую свободу чувствовал только когда уезжал в лагерь, два раза за все время. Там не давили, она не душила контролем конкретно меня,только воспитателей.

Сейчас я просто не могу поверить, что ближайшие пол года, до новогодних, я буду счастлив. Без ее рук на шее. Только через телефон. Одиночество медленно отступало, и я снова, с глотком свежего воздуха мог чувствовать все строчки что приходили на ум. Кажется, что сегодня вечером я точно допишу текст. Может даже съиграю на гитаре ее для Вани. Или вместе подберем аккорды, пощупаем новую программку на ноутбуке для записи. Я снова могу дышать.

Пока ходил туда-сюда, изучал обстановку. Нам повезло — ГУМ находился в десяти минутах ходьбы от общежития. Между ними — небольшая аллейка и пара

магазинов. Корпус и общага были не в самом центре города, но и не совсем на окраине — что-то среднее. Район, судя по новостям, которыми делилась Сонька, был более-менее приличный. Все происшествия, что тут происходили, в основном были виной студентов прекрасного ГУМа. Ну, с этим как-нибудь справимся.

Вокруг больше спальных домов, развлечений немного, но мне они и не нужны. Учёбу надо тянуть. Хоть я и привык рвать себя, но стипендию сохранить хочется. Копейка рубль бережёт, как говорит дед.

Из поворота выкатывается форд, который я жду. Бегу к парковке и обнимаю радостно выпрыгнувшую из машины Соньку — так, будто не виделись не три дня, а целую вечность. Но у нас всегда так. Помятый и сонный Валя скорее выкатился, чем вылез из машины. Застиранная олимпийка наполовину сползла с плеч, и он еле пожимает мне руку, сонно бормоча:

— Соня, блядь, распинала меня почти… Я ж нормально спал!

— Валя, завались. Ты отдавил мне всё плечо и напускал слюней в волосы. Я не могла больше это терпеть. И так четыре часа ада с тобой на заднем — совсем не похоже на то, о чём я мечтала.

Смотря на них, вся тревога, что периодически накатывала, отступает, давая лёгким место для воздуха. Вот теперь я вдохнул совсем полной грудью.

Давая Вале инструкции, в какую дверь идти, тем, кто уже распределён, решил, что они с дедом разберутся сами, а я помогу Соньке. Пока они с мамой писали заявления, отдавая документы, я стаскивал её сумки ближе к турникетам и дожидался их. И дышал. Почему-то даже пот и смешанные запахи чужих тел давали больше наслаждения, чем запах, который увезла с собой мать.

К счастью, Соню распределили на седьмой этаж — к нашему счастью, потому что рядом с нами. И к сожалению всех остальных, включая деда Валеру и маму Сони, потому что пришлось всем вместе переть её сумки на этаж. Она привезла даже мольберт и пару подрамников. Не удивился бы, если б в какой-то сумке у неё лежала новая кровать — потому что вес явно намекал, что там не просто вещи.

Когда помогли разобраться с вещами, оставили Соню с мамой разбираться дальше и знакомиться с соседками, которых оказалось две. Пока мы с Валей с матами затаскивали огромный клетчатый баул, они сначала напугались и шарахнулись, а потом начали хихикать и ухмыляться. Валя сразу плечи расправил, пытался остальные сумки занести сам — пока не получил щелбан от деда со словами:

— Сынок, кишку не выплюнь из жопы, как тужишься, блядь!

Я ржал, а Валя краснел. Так и ушли: один задыхается от смеха, второй — красный как рак, и невозмутимый дед впереди.

Проводив деда, вернулись в комнату. Под обсуждение дороги, моей поездки в деревню и всей общаги в целом ждали Соньку — чтобы поставить чайник и перекусить булочками, которые бабушка Вали благополучно сложила ему с собой.

***Наконец, когда все сумки были окончательно разложены, кровать застелена, а Соня, ворвавшаяся в комнату как маленький ураганчик, села пить чай с булочкой, в перерывах на прожёвывание вещала, что у неё за соседки, я понял, что всё ещё дышу. Что мать не ворвётся в комнату со словами, чтобы все уходили. Не будет спёртого запаха стерильности и света яркой люстры. Я дышал, а в комнате не пахло упрёками.

— Короче, да, одна из девчонок, та, что рыжая, зовут Маша, поступила на журналиста в одну группу со мной, — Сонька уже развалилась на стуле по-царски, поджав ноги под себя, рассказывала подробности о своих соседках, — а вторая, с челочкой такой… ну поняли, мефедроновой, короче, — она пыталась показать на себе, чем вызвала смех. И за долгие три дня, что мы не виделись, мой смех впервые не вызывал раздражения у кого-то рядом. У кого-то, кто не мать.

— Ну воот, она с тобой, Валь, на машинах будет учиться, ты прикинь. У неё вид такой, чистая художница, а пошла на вычисления. Я выпала прям там, — снова смеётся, и так заливисто, что мы тут же её подхватываем.

Валя начинает вещать про тех соседей, с кем уже познакомился.