1.Разбивается (1/2)

— Бля, Валя, ну нахуй нам это упало всё? — дергаю руку в сторону и пытаюсь не проиграть в битве за мою, МОЮ!! одноразку, но ушлый Валя щелкает мне по носу и быстро выхватывает из рук сладкую смерть.

—Да хватит уже ломаться, блядь, Тох, ты не понимаешь что ли, что осталось очень мало времени, чтобы отдохнуть от этой беготни на поводке и не удавиться, пока нас не затащит в новый круг ада? — Валя пыхтит и затягивается с таким удовольствием, как будто эта хуйня на вкус как клубника и понос одновременно ему дороже любимых сигарет, которые именно сегодня ему не продали в ларьке за автомойкой.

Меньше, чем через неделю мы уедем в соседний город в университет, там снова начнется пиздец, только уже более сложный, и хоть мать останется тут, я уверен, она будет контролировать, звонить и писать каждый день, и уж очень мне жаль этого бедняка, где-то он точно согрешил, и это я щас не про себя. Ещё не названный куратор точно пожалеет о своем решении, мать не оставит ему ни минуты покоя, будет ебать мозг каждый день, спрашивая, где я и что там с моей учебой.

Контроля у этой женщины не занимать. Где ты? С кем ты? Опять у Валентина? Ещё хуже, у Сони? А учеба? Решил вот так мать отблагодарить? А что люди-то скажут, Антон? Совести нет у тебя, плевать тебе, что я чувствую только о себе, и беспокоишься, надо было отцу тебя отдать, сразу видно его порода, если не придешь через 10 минут, я сама тебя найду и за уши домой приведу! И ещё много приятного, увлекательного и занимательного я слушаю от неё, если к её приходу с работы меня не окажется дома. Плавали, знаем.

Как она отпустила меня в другой город из нашего славного ПГТ, всё ещё не верится. Хоть она и была против этого университета и соответственно факультета филологии, что-то нагуглив в интернете, видимо зарплату, которую я смогу получать по окончанию, и смирилась, понимая, что старость себе обеспечить за счет меня сможет точно. Если, конечно, не захочу зарабатывать на бестолковых увлечениях, как она любила говорить — такое, по её мнению, не принесет денег и уж точно уважения среди других людей.

Для неё вообще мои увлечения оказались сильным ударом по сердцу, как она любила сама говорить. Ну да, отдавала сына в музыкальную школу с направлением фортепиано, а он взял и закончил, но играет всё равно на своей гитаре, так ещё какие-то стишки пишет. Удивительно, не смогла подавить увлечения собственного сына. Для неё это удар. Обещала выкинуть гитару, порвать все стихи, запретить ходить в литературный кружок, но всё-таки смирилась. Смирилась сквозь зубы, когда услышала, как меня хвалят, для неё это всегда было важным.

Так всё, хватит снова забивать этим голову, и так бесконечно катаю в голове это, так ещё и сейчас, когда надо бы подумать о другом.

Так-то Валя говорит правильную вещь, но блядь, я не хочу переться на какую-то вписку к типам, которых Валя знает три минуты и пятьдесят девять секунд. Именно столько он разговаривал с этим Семой, пока я покупал воду.

—Тох, они норм типы, ну пошли, — словно услышав мои мысли, Валя продолжил, — там из знакомых много кто будет из нашего класса бывшего, даже говорят, Олька твоя с кружка придёт, она вроде как чья-то телочка там.

—Да срать мне, кто там будет, самое главное, что Сонька не придёт, и что мать потом мозги будет ебать, и ты ещё нажрёшься, а мне что прикажешь делать? Снова тащить тебя на себе домой, а утром объяснять матери, почему воняет мочой и блевотиной и с какого хуя ты валяешься в одной футболке и без трусов?! — прищуриваюсь на него и выхватываю одноразку обратно.

Валя смотрит на меня секунду-другую — и я сразу понимаю: загнался, опять вспоминая свой позор. Но мы, как говорится, слушаем и не осуждаем. Он молчит, но брови сдвигает к переносице так, что на лбу появляются глубокие складки — будто кожа там уже навсегда запомнила эту мимику. Щёки у него немного ввалились, и от этого лицо кажется строже, чем есть на самом деле.

Ваня вообще был из тех, кто часто хмурится — задумчиво, не агрессивно — но на фоне его внешности это смотрелось почти карикатурно. Светлые волосы, ещё не отросшие после недавней стрижки, торчали коротким ёжиком, за ушами выбивались редкие завитки. Уши крупные, торчат в стороны — и на правом хряще характерная вмятина, след старой драки, о которой он сам почти не вспоминает. У него вообще лицо не из запоминающихся — пока не заговорит. Голос у Вали низкий, глуховатый, как будто натянут струной. Когда он говорит, все вокруг почему-то сразу начинают слушать.

Многие вообще не понимали, как мы с ним подружились: мальчик-кардиганчик и быдловатый адидас. Он — в поношенной олимпийке, с наспех зашнурованными

кедами, я — вечно с блокнотом и надорванным рюкзаком. Но Валя обожал слушать мои песни. Часто сам брал гитару — крепкие пальцы, почти всегда в мозолях, двигались по струнам уверенно, с каким-то почти злым терпением. А мы с Сонькой пели — голос в голос, не глядя друг на друга.

Он остаётся самым близким мне человеком. Принимает меня целиком — со всеми загонами, ошибками, паниками. И я стараюсь отплачивать тем же. Иногда у нас получается.

Мы сидим на бетонной лестнице, ведущей в подвал нашей пятиэтажки — там всегда чуть прохладнее, даже летом. Сырая стена за спиной холодит лопатки, и от этого вроде как легче думать — или наоборот, перестаёшь думать совсем. Воздух тут пахнет пылью, старым железом и чем-то странно сладким, как от мокрого картона.

Валя молчит — как умеет только он: не потому что слов нет, а потому что каждое слово на вес. Он вытягивает ноги, упираясь пятками в ржавую решётку на дверце подвала. Одна из кед его хлюпает — давно промок, но менять лень. Над нами тусклая лампочка под потолком мигает через раз, заливая лестницу неровным светом.

От неё у Вали под глазами падают жёлтые тени, и кажется, будто он ещё более усталый, чем есть.

— СУКАНЕНАДОЭТОВСПОМИНАТЬ, ТЫ ОБЕЩАЛ! — орёт он внезапно, так резко, что у меня внутри всё сжимается, будто по стеклу пальцем провели. Орет так, как будто я на его глазах затоптал материнскую плату, на которую он копил с пенсии.

— Не будем мы нажираться, долбаёб, — продолжает, уже не крича, но так зло, что лестничная клетка будто становится теснее. — Нас позвали на халявный алкоголь, и мы не такие свиньи, чтобы накидываться за чужой счёт.

Я смотрю на него, прищурившись. Ага, Валюша, пизди-пизди, пока можешь. Я же знаю, что ты никогда не удержишься от рюмки-другой.

Пауза повисает между нами — такая, что слышно, как из трубы в углу капает вода.

— Мать мне потом мозг чайной ложечкой выедала, — бурчу я. — Про то, как это ”ненормально” и ”что соседи могли увидеть”. Ведь это, конечно, важнее всего на свете. Мы помним.

Валя в ответ только втягивает носом воздух — тяжело, резко. Не знаю, что он там хочет сказать, но не говорит. Просто смотрит мимо меня, куда-то в стену. Типичный он.

— Ладно, хуй с тобой, дядь. Погнали, — встаю, и слышу, как джинсы неуютно натягиваются на коленях — ткань уже смялась в ещё большие складки, чем была до того, как я их надел. Сегодня мать ушла на работу раньше, чем я начал собираться, и не проконтролировала мой образ с ног до головы. Можно было смело выбрать нормальную футболку, а не рубашку и свитер в тридцатиградусную жару.

— Главное — вернуться до того, как она припрётся со смены. Не хочу снова выслушивать её бред.

Валя гордо поднимается — как будто выиграл спор не словами, а просто тем, что остался собой. Ладонь его ложится мне на плечо — тёплая, тяжёлая. От неё пахнет табаком и металлом от струн.

Мы двигаемся вверх по лестнице, в сторону квартиры, где сегодня подростки прощаются с детством. Свет позади нас тухнет, как будто подвал прощается с нами тоже.

****

На старой реп-точке звуки гитар и металла

Я выберусь точно, однажды сменю города и вокзалы

И на ноги прочно встану, руками коснувшись экватора

В сердце дыра наподобие кратера, вот вам и вся Санта-Барбара.

(гнилаялирика-одиноко)

В квартире на Нахимова, 13а, гремела музыка. Всё — как по методичке: много людей, дешёвого алкоголя и запаха сигарет. Или не сигарет. В воздухе висела кислая сладость — дым, перегар, духи и пролитое пиво, смешанные в один спёртый запах.

Квартира была явно съёмная: чисто в теории, но грязно на деле. Белые стены когда-то были белыми, линолеум лип под ногами, на столе — гора пластиковых стаканов, обёрток, бутылок. Кто-то заляпал обои чем-то липким, кто-то рисовал фломастером прямо на двери.

Глава тусовки был не из бедных — потому что весь этаж тут сдавался посуточно. Все знали, что можно свинячить сколько влезет, и никто слова не скажет. Не хватало только, чтобы кто-то насрал посередине коридора — хотя, зная местных, и это было бы по плану.

Валя, будто хозяин, пошёл на кухню искать нам выпить в импровизированном баре из подоконника и табурета.

Я остался стоять один и чувствовал себя именно тем самым говном, которое как раз посреди коридора.

Хотелось просто сесть и замолчать. В голове крутились строчки, но они не складывались в песню — будто язык и мозг разучились понимать друг друга.

Я пошёл в основную комнату — туда, где клубилась толпа, где свет мигал, а басы били прямо в грудь.

Комната дышала телами. Кто-то сидел на полу, кто-то — на диване. Четверо уместились на подоконнике, и я удивлялся, как он ещё не треснул. Некоторые девчонки уже сидели на коленях парней и подпевали песням из колонок. Пахло потом, спиртом и ванилью дезодоранта.

Я быстро нашёл Ольку. Она стояла возле двух парней — один держал её за талию так уверенно, как будто она его собственность. Парни были старше, явно не из наших. Оля — маленькая, кудрявая, вся из медных завитков и нервов, с розовыми щеками, которые сейчас пылали не от стыда, а от алкоголя. Мы с ней ходили в один кружок и общались неплохо, но не то чтобы дружили.

Я не мог больше стоять один, поэтому направился к ней.

— Привет, одна тут отдыхаешь? — я подошёл со спины и положил ей руку на плечо. Она дёрнулась, обернулась, и лицо расплылось в улыбке. Обняла крепко, прижалась куда-то к ключице — как тогда, на последнем сборе в нашем старом литературном кружке. Тогда она первая расплакалась. И сейчас — будто та же сцена, только музыка громче.

Оля была низенькой, максимум метр с кепкой. Кудри падали на плечи, глаза блестели, кожа щек заливалась румянцем. И вот — чужая рука снова ложится ей на талию, тянет к себе. Парень с короткой стрижкой и кривой улыбкой смотрит на меня как на мусор у порога.

— Вообще-то не одна, если ты не заметил, — говорит он, и я вижу, как пальцы чуть сжимают её бок — демонстративно, с собственническим удовольствием. Да, классика. Самец метит территорию. Только мне плевать.

— Тёма, это Антоша! Мы с ним в один кружок ходили, седьмой класс, литература! — торопливо выдыхает Оля, краснеет сильнее. — Мы, кстати, в один ВУЗ поступили, ну в Гум точнее, на один факультет, Тоша тоже на филологию пошёл.

Здорово. Спасибо за информацию, Оль, буду знать, что надежды о том, что в Гуме из быдло будет только Валентин, больше нет, видимо и такие экземпляры там тоже есть. К сожалению.

— Вот как, — хмыкнул парень, перевёл взгляд на своего молчаливого улыбающегося друга и продолжил, — чё это за пацан, который на литературный кружок ходит на пару с девчонками, Вань? Такой же пидорковатый, как и все парни на филфаке? — начал смеяться уже в голос темноволосый, Оля смущённо отвела взгляд, краска с её щёк так и не сходила.

Его друг, темноволосый, с цепочкой на шее и уверенным видом, жмёт мне руку: — Иван. Можно просто Ваня. — Показывает на девушку рядом. — Это Аля, моя девушка, она тоже с вами на филфак поступила.

Аля. Холод по спине. Худощавая, аккуратная, будто из журнала — светлые волосы до лопаток, ровные черты, глаза — большие, но уставшие. И взгляд в пол. Вот кто бы знал, что я так встряну.

Бывшая Вали.

Да, этот союз будто кто-то специально придумал: Валентин и Алевтина — романтика уровня проклятия. Из-за неё он тогда валялся бухой у меня на диване, матерился, рыдал, блевал и засыпал, как ребёнок.

— Привет, Аль, — выдавливаю, не протягивая руку.

— Привет… не знала, что вы тоже в Гум пойдёте, — тихо отвечает, не глядя. Я вижу, как глаза бегают по комнате — ищет Валю. Так же, как и я.

И как на заказ появляется он.

— О, Тох, ты всё-таки нашёл тут Ольку… а ещё говорил, что не будет весело, — тянет Валя, входя с двумя пластиковыми стаканами. В глазах — чистый ахуй и бешенство. Смотрит прямо на руку Вани, что держит Алю за талию.

Стакан летит первым. Тёмная жидкость — может, кола, может, ром — расцветает пятном на белой футболке Вани.

Через секунду — кулак. Валя кидается, как будто всё это копилось годами.

Крики, визг, шум.

Я бросаюсь к нему, но не успеваю — кто-то хватает меня за ворот и валит спиной к подоконнику. Боль отзывается по всему позвоночнику. Артём — тот, что с ухмылкой — перехватывает меня, тащит на балкон.

— Отпусти, иди своего друга спасай, — хриплю.

— Не дёргайся, — ухмыляется он. — Сейчас твоему Валечке объяснят, что значит писать чужим бабам в личку. А я тебе объясню, что обниматься с чужими тоже нельзя.

— А, ну всё ясно. Учителя морали, — выдыхаю, но получаю удар — кольцом по скуле.

Мелькает мысль: мать меня убьёт.

— Да, особенно таким педикам, как ты, надо преподать урок — ну это уже классика из всех оскорблений, что я слышал. Мог бы и пооригинальнее чего придумать.

Воздух вырывается из лёгких. Второй удар — ниже, в живот. Я чувствую кровь во рту, металл и злость.

— А взрослых мальчиков мама не учила, что трогать малолетку — статья? — хриплю, не узнавая свой голос.

Он снова замахивается, но я толкаю его со всей силы. Тело отлетает в стул, тот падает. Я вылетаю на балкон, хватаю воздух, как утопающий.

Вижу, как Валя всё ещё месит Ваню. Девчонки визжат, парни разбегаются.