Часть 5 (1/2)

Гермиона так больше и не уснула. Она поднялась в свою комнату и залечила ушиб от падения, а потом сидела на кровати, обхватив колени, и размышляла о том, что ей делать дальше. Мозг твердил одно: ”Оставь его. Он же сказал – не лезь. Ты сделаешь только хуже”. Но её сердце было не на месте. Оно ныло тупой, непроходящей болью.

На всех них свалилось то, с чем тяжело справиться. Но Гарри, Рон, она – они делали выбор сами. За Драко его сделали. Сначала отец, потом Тёмный Лорд. И хоть это никак не оправдывало его паршивое и скотское поведение, Гермиона прочно вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг. Ей нужно было хоть какое-то объяснение, чтобы не сойти с ума.

Но главной проблемой было то, что он её к себе не подпускал. Единственным, что их связывало, был умопомрачительно хороший секс. В эти моменты Малфой был… настоящим. Необузданным и уязвимым. Но пользоваться этим, чтобы вытащить из него хоть слово, Гермиона не собиралась. Эти моменты она хотела сохранить только для себя, для своего удовлетворения.

Значит, оставались только моменты до и после секса, когда он нормально с ней общался. Ну а до этого времени Гермиона решила просто с ним не разговаривать. Вообще. Вот и посмотрим, кто сдастся первым.

Через три дня она поняла, что её тактика не работает. Не то чтобы они не разговаривали вовсе, нет, конечно. Они механически желали друг другу доброго утра и спокойной ночи, перебрасывались парой необходимых фраз в библиотеке (”Подвинься”, ”Дай ту книгу”), и даже в Большом зале, когда Рамзи подошёл в очередной раз рассыпаться в благодарностях Малфою за его правки, тот буркнул, не глядя на неё: ”Благодари Грейнджер, она довела до ума”.

И существовать так было в общем-то даже неплохо. Было почти… спокойно. Без вспышек ярости, без ядовитых уколов. Кроме одного ”но” – полного, оглушительного отсутствия секса. Обещание трахаться каждый день испарилось с треском той самой пощёчины.

И каждый вечер, когда Драко, заглядывая в её комнату из ванной с мокрыми волосами и в низко повязанном полотенце, уже по привычке отстранённо бросал ей: ”Спокойной ночи, Грейнджер”, а потом закрывал дверь своей спальни, Гермиона слышала едва уловимый шёпот заклинания и наступающую могильную тишину.

И в этот момент она отчаянно била кулаком в подушку, потому что её план, её чертовски гениальный, как ей казалось, план – не работал. Он не сдавался. Он просто… закрылся. И её тело, её нервы, всё её существо отчаянно требовало того единственного языка, на котором они хоть как-то понимали друг друга. А он, казалось, вообще перестал испытывать в этом потребность. Это было хуже любой ссоры. Это всё ещё было перемирие, но ледяное и безразличное. И оно сводило её с ума.

___

Она стояла на стремянке, перелистывая одну из книг, когда услышала глухой удар. Ойкнув про себя, она резко обернулась.

Драко, до этого перебиравший книги на огромном дубовом столе, стоя к ней спиной, выглядел странно. Он опёрся обеими руками о столешницу, его плечи были неестественно напряжены, словно он вглядывался во что-то на другом конце стола, и застыл в этой нелепой позе.

Гермиона нахмурилась, продолжая молча наблюдать за ним, стараясь не выдать своего внимания. И в тот момент, когда она уже хотела было отвернуться, сделав вид, что ничего не заметила, она услышала слабый, сдавленный стон.

Она сама не поняла, как за долю секунды спрыгнула со стремянки и рванула к нему. Как раз в тот момент, когда его колени подкосились и он рухнул вперёд, сначала на стол, с грохотом опрокинув стопку фолиантов, а потом стал сползать на пол.

Она упала на колени рядом и успела подставить ладонь ему под голову, смягчая удар о каменный пол, усеянный мелкими острыми камнями от недавних разрушений. Острая боль пронзила руку, и она тихо, сквозь зубы, выругалась.

Глаза Драко закатились, белки были испещрены лопнувшими сосудами. Его тело выгнулось в неестественной, мучительной дуге. Это был приступ – очевидно, но в этот раз он не был связан со сном. Он начался внезапно, посреди дня, в полном сознании, и это испугало её до чёртиков.

Его начало трясти. Конвульсивные, резкие спазмы заставляли его биться о пол. Гермиона с трудом удерживала его голову своими ладонями, чувствуя, как острые края камней впиваются в её кожу, оставляя на внешней стороне рук кровавые царапины.

А потом он закричал.

Этот крик был хуже, чем все те, что она слышала по ночам. Это был не крик страха. Это был крик боли. Настоящей, физической, невыносимой агонии. Как будто с него заживо снимали кожу и одновременно методично ломали каждую кость в теле. Крик, который, Гермиона готова была поклясться, живой человек мог издавать только в одном-единственном случае.

Под Круциатусом.

Её собственное дыхание перехватило. Ледяной ужас сковал её на мгновение. Но потом сработал инстинкт. Она прижала его голову к своему колену, пытаясь хоть как-то смягчить удары о камни, и заговорила, почти не осознавая слов:

– Держись… Держись, Драко, всё хорошо… Это пройдёт… Я здесь…

Её слова тонули в его рёве. Она чувствовала, как его мышцы деревенеют под её руками, как его тело разрывается изнутри от боли, которой не должно было быть. Которая осталась лишь в памяти. Но для его тела, для его нервной системы она была так же реальна прямо здесь и сейчас.

И в этот раз она не могла просто сидеть и ждать. Она прижалась лбом к его виску, мокрому от пота, и продолжала шептать ему на ухо, обнимая его трясущееся тело, пытаясь хоть каплю своего тепла, своего присутствия влить в его ад.

Когда его дыхание наконец выровнялось спустя целую вечность – а может, несколько минут, – Гермиона не выдержала и разрыдалась. Почему-то именно в этот момент на неё свалились все тяжести минувшего года: поиски долбаных крестражей, пытки Беллатрисы, одиночество, которое не могли заглушить Гарри с Роном, её попытки почувствовать удовольствие от жизни с Драко, который оказался намного более травмирован, чем она думала.

В тот первый раз, у Флитвика, ей просто хотелось почувствовать себя другой. Сделать то, что она никогда в жизни не позволила бы себе сделать. И нужно было найти того, кто не осудит или чьё осуждение не ударит по её душе. Малфой был идеальной кандидатурой. Ненависть, которая кипела в них годами, лишь подстёгивала заинтересованность и страсть. И ей нужно было только это. Только страсть. Она не собиралась подписываться на спасение очередной жизни. Но то ли он был так хорош в сексе, то ли она не могла перестать быть собой, но оставить его сейчас – значило предать саму себя, и этого она сделать не могла.

К тому же он всегда был её личным, практически родным врагом. Он не был посторонним человеком. Его благополучие никогда не стояло даже в сотне её приоритетов, но его беда – она цепляла её. И внезапно Гермиона осознала ещё одну ужасающую истину: у неё больше никого нет. Она понятия не имеет, как вернуть память своим родителям. Рон избегает её, и она прекрасно понимает почему. Вряд ли он рассказал во всех подробностях об их последней встрече своей семье и Гарри, но и они стали её избегать.

С другой стороны, они не пришли на слушание Малфоя, так что, вероятно, Рон, может, и не полностью, но рассказал, с чем был связан разрыв их дружбы. А это был он.

Мысли роились в голове, как назойливые мухи, перескакивая с одного на другое, поэтому она не заметила, как Малфой открыл глаза.

– Блять, – прошептал он хрипло и закрыл лицо ладонями. Гермиона всхлипнула, когда мелкие камни в очередной раз оцарапали её руки.

Драко резко поднял голову и, развернувшись на локте, схватился за её запястье. Он перевернул её ладонь, и его глаза сузились при виде ссадин и крови.

– Грейнджер, ты ёбнулась? – его голос был грубым, но без злобы, скорее… изумлённым.

– Твоя голова… – попыталась она объяснить.

– Подложила бы книгу! – выдохнул он, сжимая её запястье чуть сильнее, но не причиняя боли.

– Я не успела, – всхлипнула она снова, чувствуя себя глупо и беспомощно.

Драко смотрел на её руку неотрывно, его лицо было бледным и осунувшимся. А потом он сделал то, чего Гермиона не ожидала совершенно. Он медленно поднёс её ладонь к своим губам и коснулся ими тёплой кожи исцарапанных костяшек. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него по её руке пробежали мурашки.

– Спасибо, – прошептал он так тихо, что она едва расслышала. После чего перевернулся, упёрся лбом в её колено и добавил, его голос был приглушённым: – Я прошу тебя, Грейнджер. Очень прошу. Ничего не спрашивай и ничего не говори. Это тебя не касается.

– Хорошо, – прошептала она в ответ, снова чувствуя, как по щекам текут слёзы, но теперь по другой причине.

– И не бей меня больше, – он поднял на неё взгляд, и в его глазах читалась усталая, потаённая боль. – Мне, как видишь, и без этого больно.

– Извини, я думала…

– Ты ошиблась. А сейчас пойдём в гостиную. Твои руки нужно обработать.

По пути им встретился Рамзи. Увидев их – Гермиону в пыли, с заплаканным лицом и окровавленными руками, а Драко, бледного, в помятой рубашке, с тёмными кругами под глазами, – он ужаснулся.

– Господи, что случилось? Вы как будто подрались, – его глаза округлились.

– Почему ты не в теплицах, Рамзи? – резко спросил Малфой, его голос прозвучал устало, но всё ещё властно. Он не ответил на вопрос, а сразу перевёл стрелки.

– Я… немного запачкался там и пошёл искупаться, – смутился пуффендуец.

– Ты же живёшь в гостиной Пуффендуя. Она в другой стороне замка, – безжалостно констатировал Драко, сужая глаза.

– А, ну… – Рамзи замялся, покраснев. – Замок пустой, и я решил, что это отличная возможность воспользоваться ванной старост. Она же… ну… получше.

Драко замер на секунду. Его взгляд, до этого отсутствующий, внезапно стал острым и цепким.

– Она свободна сейчас? – спросил он, и в его голосе появилась странная, напряжённая нота.

Рамзи, почувствовав неладное, заёрзал.

– Э-э… Думаю, да. Я только закончил…

Не говоря больше ни слова, Драко резко развернулся и, всё ещё держа Гермиону за руку, почти потащил её за собой в противоположную от их башни сторону.

– Малфой, куда? – попыталась возразить она, спотыкаясь.

– В ванную старост, – бросил он через плечо, не сбавляя шага. – Там есть всё, чтобы обработать эти твои… царапины. И вода. Горячая вода помогает. Всегда.

Последнюю фразу он произнёс тише, словно больше для себя, и его пальцы непроизвольно сжали её запястье чуть сильнее. Рамзи остался стоять в коридоре, озадаченно смотря им вслед, явно не понимая, что только что произошло.

Он шёл так быстро, что ей приходилось почти бежать, спотыкаясь о неровности каменного пола. Его хватка на её запястье была железной, но теперь она чувствовала в ней не власть, а нечто иное – почти отчаянную необходимость. Они свернули в знакомый коридор, и он без колебаний толкнул тяжёлую дубовую дверь, ведущую в ванную комнату старост.

Драко захлопнул дверь за спиной, щёлкнул замком и наложил немое Коллопортус. Только тогда он отпустил её руку. Он прислонился спиной к двери, закрыл глаза и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, словно только сейчас позволил себе дышать полной грудью.

– Аптечка там, – он махнул рукой в сторону тумбы у раковины, не глядя на неё. Его голос снова был отстранённым, но без прежней колючести.

Гермиона медленно подошла к тумбе, нашла зелёную коробку и открыла её дрожащими пальцами. Она достала бинты и склянку с антисептическим зельем, а после с трудом открутила крышку. Внезапно его тень упала на неё. Он молча взял у неё из рук все необходимое.

– Дай, – буркнул он. – Ты всё разольёшь.

Он налил немного жидкости на бинты и, взяв её за запястье, начал обрабатывать ссадины. Движения его были удивительно аккуратными, точными, почти хирургическими. Он не смотрел ей в глаза, его внимание было полностью сосредоточено на её руке.

– Горячая вода помогает, – повторил он снова, на этот раз шёпотом. – Смывает всё.

Гермиона понимала. Он говорил не о грязи. Он говорил о памяти. Об ощущениях. О том, что прилипает к коже и не отстаёт.

– Драко, – начала она осторожно.

– Не надо, – он резко прервал её, не поднимая головы. – Просто… помолчи. Пожалуйста.

Он закончил обрабатывать одну руку и перешёл к другой. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким шипением газа в горелках под котлом с горячей водой и её собственным неровным дыханием.

Когда он закончил, он отступил на шаг, убирая руки за спину, словно боясь снова к ней прикоснуться.

– Ванна свободна, – произнёс он, глядя куда-то в сторону за её плечо. – Можешь помыться. Я постою здесь.

Он имел в виду, что постоит на страже. Что не позволит никому войти. Что даст ей то, в чём так отчаянно нуждался сам, – несколько минут полной безопасности и тишины. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить слово. Она поняла, что это не было жестом заботы о ней. Это был его странный, искривлённый способ сказать спасибо.

Она медленно повернулась к ванне. Руки дрожали, когда она пыталась расстегнуть пуговицы на испачканной пылью и кровью блузке. Пальцы не слушались, соскальзывали. Она вздрогнула когда его пальцы появились рядом. Медленные, осторожные. Он молча отстранил её руки и принялся расстёгивать пуговицы сам. Его дыхание было ровным, но губы сжаты в тонкую белую полоску. Он делал это с той же клинической точностью, с какой обрабатывал её раны, – без намёка на желание, только необходимость.

Он помог ей снять блузку, не глядя на неё, развернулся и отошёл обратно к двери, прислонившись к ней спиной и скрестив руки на груди. Он смотрел в потолок, явно давая ей приватность. Гермиона быстро сняла оставшуюся одежду и погрузилась в почти кипящую воду. Она аж ахнула от контраста – ледяной ужас сменялся обжигающим, почти болезненным теплом. Она погрузилась с головой, пытаясь смыть с себя всё: пыль, кровь, слёзы, память о его крике.

Когда она вынырнула, отдышавшись, он всё так же стоял у двери, не двигаясь, словно каменный страж.

– Можешь смотреть, – тихо сказала она. – Чего ты там не видел?

Его взгляд скользнул по ней, по воде, скрывавшей её тело под слоем пены, и снова устремился куда-то в пространство над её головой. Он подошёл к раковине, намочил полотенце под ледяной водой и приложил его к задней части своей шеи, зажмурившись. Он был всё ещё бледен, но уже не так смертельно.

– Ложись, – скомандовал он неожиданно, его голос прозвучал хрипло. – На спину.

Она послушалась, опустив голову на прохладный краешек ванны. Он намочил ещё одно полотенце в холодной воде, подошёл и аккуратно положил его ей на лоб и глаза. Прохлада была блаженной. Она вздохнула.

Он сел на корточки рядом с ванной, его локти упёрлись в колени, а глаза оказались на одном уровне с её прикрытым полотенцем лицом.

Так они и сидели в тишине несколько минут: она – в обжигающе горячей воде с холодным компрессом на глазах, он – на холодном кафельном полу, дыша ровно и глядя в одну точку. Тишина была густой, но уже не неловкой. Она была наполнена пониманием, тяжёлым и горьким, как дым после пожара.

Гермиона медленно сняла компресс с глаз. Вода остывала, но всё ещё была горячей. Она смотрела на его согнутую спину, на пальцы, сжимающие влажное полотенце на его шее.