Часть 2. Безумство. (1/2)

═────═⌘═────═

Pov Джон Сноу

Я смотрел на развалины и не мог отвести глаз. Пыль, дым, запах палёного дерева — всё это сливалось в один тяжелый комок в груди. И вдруг из-под обломков появилась она. Дейенерис. Но не та, что была со мной раньше.

В её взгляде не было тепла. Тот холодный, расчётливый блеск — как у охотника, выслеживающего жертву. Что теперь будет с нами? Я стоял, ошеломлённый, и во рту горчил страх.

Предательство пронзило меня, как лезвие. «Любила ли она меня вообще?» — мысли путались, карабкались по горлу и не давали дышать. Её лицо стало каменным, и мне стало ужасно больно думать, что то, что между нами было — могло сгореть в пепле Королевской Гавани. Может, в этот день она окончательно сошла с ума.

Глаза наполнились слезами, но я отводил их. Не здесь. Не сейчас. Я человек долга. Я поклялся защищать — не уступлю себе слабость. Меч в руке был тяжёл. Он звонил в моих костях.

Я шагнул вперёд. Сердце колотилось, а в груди горело что-то новое — не только любовь, но и правосудие.

— Дени, — моё слово резало воздух, — ты должна заплатить за то, что сделала.

Она посмотрела на меня так, будто не понимала. Лёгкая тень улыбки появилась на губах, почти искренняя. — Это не мне выбирать, — произнесла она спокойно. — Будь со мной. Построй новый мир со мной. Мы всегда шли к этому, с тех пор как ты был мальчиком-бастардом, а я не умела считать до двадцати.

Её дерзость ударила по мне больнее любого клинка. Слова падали мне на сердце тяжёлым грузом. Я чувствовал, как любовь сжимается и превращается в цепь. Руки будто связаны. Но долг — жестокий учитель. Я отступил от себя и разорвал эти оковы.

— Прости меня, моя королева. Я бы хотел иного. Но я не могу позволить беззаконие остаться без ответа. — Я поднял меч. Каждая мышца в теле дрожала. Сердце разрывалось от противоречия.

Её шаг назад был резким; она споткнулась о серую плитку, припорошенную сединой пепла и снега. Она, которую я любил, отшатнулась от меня. И в этот миг всё окончательно поменялось.

Я сделал ещё один шаг. Меч тяжело лежал в ладони — вес стали, который привычно отдавался во всём теле. Её глаза встретили мои, и в них мелькнул страх. Она отступила, споткнулась и рухнула на холодную плитку. Ветер играл седыми прядями, а зелень её глаз поблёкла до стеклянного блеска. Она всё ещё была прекрасна — и всё ещё смертельно опасна. Как может такой цветок быть оружием?

В груди что‑то рвалось на части. Любовь тянула назад, долг — вперёд. Сердце стучало так громко, что заглушало мысли. Я не мог закрывать глаза на то, что вижу. Я — человек чести. Я не могу позволить жестокости остаться без наказания, даже если преступница — та, кого люблю.

Меч был готов. Я ощущал его холодную тяжесть в ладони. Выбор, который предстоит сделать, мог определить всё — её судьбу и мою собственную. Два мира дергали меня в разные стороны: мир, где мы могли бы быть вместе, и мир, где справедливость важнее личного счастья.

— Прости меня, — выдавил я сквозь зубы. Голос сорвался. Я поднял меч. Всё вокруг звенело — только гул в ушах и треск далёних огней. — Это единственный выход.

— Стой!!! — её крик разорвал воздух. Дым жег ноздри, вдалеке что‑то падало. Она попыталась увернуться. Глаза её были полны ужаса. Я замер. Ноги не слушали, дыхание заедало. Что я должен делать?

Она говорила быстро, сбивая слова, как будто собирала осколки объяснений.

— Послушай… Я нуждалась в тебе. Я была зла на Серсею… — Голос ломался. Она на миг подняла лицо к небу, будто моля кого‑то, кто услышит. — Но дело не только в этом. Может, я и обезумела, — шептала она, — но я хотела защитить себя. И… и я ношу ребёнка. От тебя, Сноу.

Она вскочила, слова срывались с губ, и вдруг — одно признание, как удар в грудь.

«Он от тебя». «Миссандея определила беременность».

Мир лопнул пополам.

Беременна. Моё сердце — чужое слово. Моё имя в её устах — как приговор и как обещание одновременно.

Я застыл. Рука с мечом стала шестом льда. Голова звенела. В ушах — только собственное дыхание и раскаты далёкого пожара. Я пытался собрать в крошечный фрагмент мысли — мысль о справедливости, о долге, о том, что я должен сделать. Но теперь ещё и это. Ребёнок. Мой ребёнок.

«Это… невозможно», — прошипел я себе. Невозможность скользила по горлу, но глаза мои видели её, как никогда раньше: тело, ослабевающее от усталости и горя, глаза, полные мольбы, руки — грязные от пепла и крови.

Она плакала. Не от жалости, а от страха. От надежды. От последней, безумной надежды.

Я почувствовал, как тяжесть меча уходит из ладони. Не потому, что я вдруг стал слаб. Потому что ударить её — значит ударить и себя, и то, что между нами было, и то, что ещё может быть. Убить её — обречь ребёнка. А я поклялся защищать невинных.

«Пожалуйста, прости меня», — мои губы шевельнулись, но голос не сразу вышел. Он был тонким, как ломкая ветка. «Я...»

Слезы жгли глаза. Я не позволял себе их падения. Не здесь. Не сейчас. Но сердце — оно было издали слышно, как барабан в адской ночи, и с каждой его дробью решение брало формы.

Я опустил меч. Медленно. С контролем. Кажется, звук падающего металла эхом ударил по пустоте вокруг нас. Она, едва веря, уставилась на клинок, забыв отвести взгляд.

— Ты говоришь правду? — спросил я тихо. Не вопль. Не приказ. Вопрос, потому что мне нужен был ответ, последнее зерно истины, чтобы решить, как жить дальше.

Её губы дрогнули. Она кивнула, так тихо, что я мог принять это за мираж.

— Да, — едва слышно. — Он от тебя.

Внутри что-то рвануло — не только ревность или предательство, а целая сеть последствий: трон, двор, люди, которых я люблю, невинные, которые пострадают, если я поступлю опрометчиво. Но передо мной — её живот, округлившийся ещё не сильно, но уже реальный, её рука, дрожащая на моём плече.

— Прости… — шепчу, и руки дрожат, но не от холода.

Молчание. Тяжёлое, режущее, плотное, словно сталь. Её взгляд спрятан, губы сжаты. Доверие… моё доверие? Оно рассыпалось, как прах на ветру.

Она медленно поднимается. С плеч срывается снег, комки льда и пыли. Глаза становятся холодными, цельными. Сердце колотится. Что она собирается делать дальше?

— Пожалуйста, Дейенерис… не делай ничего опасного. Только не сейчас, когда носишь нашего ребёнка. — Мои слова трясутся, будто я сам вот-вот рухну.

Она ухмыльнулась. Лёгкая, но в глазах блестело тёмное отчаяние. — Меня хотят убить все мои приближённые. Что ещё опаснее? — Голос с едкой горечью пронзает меня, словно яд.

— Дени… кем ты стала? — Слова рвутся наружу, дышать трудно. — Тираном, ничем не отличающимся от тех, кто был до тебя? Пожалуйста… подумай о нашем ребёнке. Прошу тебя.

— Дай мне побыть одной, Джон. — Чеканит она, слова словно камни. Решимость и печаль в её голосе рвут меня на части.

Я чувствую её гнев, её обиду, её отталкивание. И я не смею упрекнуть её — ведь вина лежит на мне, тяжелая, горячая, давящая на сердце.

— Пожалуйста... Позволь мне помочь тебе. Ты не должна справляться с этим в одиночку.

— Я буду не одна, а с Дрогоном, — отвечает она, и её голос звучит уверенно, но я чувствую: эта уверенность — хрупкая, как тонкий лёд.

За её спиной Дрогон расправляет крылья. Воздух вибрирует от силы его дыхания, снег кружится в вихре. Он словно живое воплощение её власти — дикое, неукротимое существо, готовое защищать её до последнего вздоха.

— Позволь мне остаться с тобой, — говорю я, стараясь перекричать шум ветра. — Мы сможем противостоять этому вместе. Мы можем всё исправить.

Но она не слушает.

Её лицо меняется — становится жёстким, непоколебимым. Я вижу женщину, которая уже сделала выбор, и в этом взгляде нет места сомнению. Нет места мне.

Проходит мгновение — и она уже взбирается на Дрогона.

Её пальцы скользят по чешуе, ветер поднимает плащ, серебряные волосы бьют ей в лицо.