Глава XI. Гарнье (2/2)
— Я не хотел подслушивать, — спешно добавляю. — Просто... я беспокоился за тебя.
Ксавьер колеблется, потом медленно приближается. Теперь между нами всего полшага.
— Что именно ты услышал? — спрашивает он спокойно.
Я провожу языком по губам.
— То, как она говорила, что некоторые привязанности могут быть… опасны. И неправильны.
Отвожу взгляд и прислоняю ладони к холодной поверхности камина, надеясь, что он не заметит, как они дрожат.
— Я испугался, — почти шепчу. — Что всё пойдёт иначе. Что ты вновь станешь далёк от меня… как прежде.
Он долго молчит. Мне кажется, что этот миг длится вечность. Но затем тихо произносит:
— Когда я был ребёнком, мне часто напоминали, кем именно я должен быть. Учителя, родственники, наставники — все, кроме меня самого, знали, как я должен думать, что чувствовать, с кем общаться. И я… я привык к мысли, что мои стремления ничего не значат. Что я не вправе выбирать.
Он на мгновение прерывается, и с новым вдохом голос его становится мягче, теплее.
— Но теперь… теперь я начинаю понимать, что хочу сам решать, что для меня истинно. И если есть хоть что-то, в чём я не сомневаюсь, — это ты.
Я поднимаю глаза. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его дыхания.
— Ты важен для меня, Аллен, — говорит он.
Произносит это так просто, как непреложную истину, которую не требуется ни объяснять, ни доказывать.
Я не знаю, что ответить. Любые слова кажутся слишком неуклюжими для того чувства, что распускается во мне: ясного, глубокого, почти тихого счастья.
И вдруг Ксавьер медленно протягивает руку и касается моей кисти. Его пальцы тёплые и бережные. Не сжимают, просто держат. Как обещание.
Я едва заметно подаюсь вперёд, позволяя собственным пальцам коснуться его в ответ. Смотрю туда, где соприкасаются наши руки. Чужая кожа мягкая, живая, будто дышит. Я слегка провожу кончиками пальцев по его ладони, чтобы запомнить это движение, эту живую тишину между нами.
По телу разливается жар, но это тепло не пугает. Оно проникает до самых глубин, наполняет, будто я долгое время замерзал и наконец оттаял.
Поднимаю голову. Синева его глаз слегка почернела.
Я сглатываю, затем негромко говорю:
— Ты тоже очень важен для меня… И я бы не хотел потерять то, что есть между нами.
Он моргает. На лице его проскальзывает нечто неуловимое, как вспышка света на воде. Он мягко проводит большим пальцем по моему запястью и, чуть помедлив, отступает на шаг.
— И я, — тихо отвечает.
Снаружи разгорается настоящий ливень, капли дробно барабанят по стеклу. Ксавьер бросает взгляд в сторону окна, затем вновь поворачивается ко мне.
— Останешься ещё ненадолго? Хотя бы пока идет дождь.
Я улыбаюсь легко и открыто, как, кажется, не улыбался уже давно.
— С удовольствием. Хоть до самого утра.
Уголок его губ чуть дергается — почти улыбка — и он делает шаг в сторону, оставляя между нами немного больше воздуха. Будто давая мне пространство, и вместе с тем — выбор.
Я медленно отхожу от камина и неторопливо осматриваюсь.
— Раз уж маркиз Олдервикский лично просит меня остаться… — протягиваю я с озорным прищуром, взглянув на него исподлобья. — У бедного меня, конечно, не остаётся иного выхода. Отказ был бы немыслим.
В его глазах вспыхивает знакомая искорка. Он ждёт продолжения, и я не заставляю его томиться.
— Видите ли, — говорю, — я исповедую теорию, что любопытство — не порок. А потому намерен здесь всё как следует исследовать. Но, согласитесь, вы сами напросились.
Ксавьер усмехается, позволяя себе редкую, почти безмятежную улыбку.
— Что ж… я готов к последствиям.
Я смеюсь, обхожу его и направляюсь к книжному шкафу.
— А начну, пожалуй, с книг, — заявляю, скользя взглядом по полкам. — Молодой господин, да вы настоящий библиофил! Коллекция — предмет зависти, — не сдерживаю восхищённого вздоха. — Кстати, Ксавьер, а не откроешь ли ты мне тайну своего второго имени?
Я оглядываюсь через плечо и замечаю, что он теперь сидит у стола: нога закинута на ногу, локоть покоится на спинке стула, подбородок опущен на ладонь. Его тёмно-синие глаза следят за мной пристально, но спокойно.
— Фрэнсис, — отвечает он.
Я киваю, чувствуя, как от выражения его лица вспыхивают щёки. Быстро отворачиваюсь и вновь сосредотачиваюсь на полках.
— Итак… что мы имеем? — бормочу себе под нос, позволяя пальцу лениво скользить по корешкам. — Эмерсон, Монтень, Вордсворт, Теннисон… «In Memoriam»... Гомер, Скотт, Платон, Макиавелли. Впечатляет.
Глаз цепляется за знакомую обложку: «Гордость и предубеждение». С лёгкой улыбкой вынимаю книгу и оборачиваюсь к нему:
— Ксавьер Фрэнсис Холланд… кто бы мог подумать, что вы романтик, — дразню я, покачивая томик в руке.
Он бросает на неё мимолётный взгляд.
— Одна из моих любимых книг, — отзывается без следа смущения.
— Вот как? — я улыбаюсь шире. — Столько времени вместе, а я и не подозревал об этой вашей стороне. Буду иметь в виду.
Я возвращаю книгу на место и продолжаю осматривать коллекцию. Мой взор скользит по тонким томикам стихов Шелли и Китса, и вдруг я замечаю несколько книг без названий на корешках.
— А это? — спрашиваю, указав на полку.
Ксавьер следит за моим движением.
— Мои дневники, — говорит он просто.
— О, — тихо произношу я и киваю, почтительно отступая на шаг. Руки автоматически прячу за спину, чуть покачиваясь с пятки на носок. Но вдруг слышу:
— Если хочешь, можешь взять один. Почитать.
Я замираю, удивлённый этим предложением.
Он... доверяет мне настолько?
Мой взгляд возвращается к безымянной тёмной обложке слева. Пальцы почти невольно тянутся к ней. Мне хочется узнать, что внутри. Что за строчки скрыты за гладкой кожей?
Он сказал, что можно… неужели правда?
Чтобы скрыть растерянность, я вновь прибегаю к шутке.
— Что ж, милорд, раз вы столь великодушно предлагаете, как я мог бы отказаться?
За спиной раздаётся тихий смешок.
Я беру в руки приглянувшийся дневник — сердце глухо стучит в груди. Не отрывая взгляда от обложки, осторожно опускаюсь на край кровати. Провожу пальцами по мягкой, чуть потёртой коже переплёта и, затаив дыхание, раскрываю первую страницу.
Глаза следуют за аккуратными, стройными строчками. Господи… даже в детстве почерк у Ксавьера был несравненно лучше моего.
Первая запись датирована третьим февраля:
«Сегодня в саду я увидел красного кардинала. Он сидел на ветке, будто пламя среди снега. Я хотел позвать бабушку, чтобы показать, но мне сказали, что наследники должны уметь восхищаться молча. Я решил написать об этом здесь. Чтобы не забыть».
Я невольно, с нежностью усмехаюсь. Очень поэтично. Читаю дальше.
Седьмое февраля:
«…Мне позволили выбрать книгу в библиотеке. Здесь их меньше, чем дома. Но я всё равно долго выбирал. Взял самую тяжёлую. Она пахнет бумагой и старой кожей. Лучший запах на свете…»
Десятое февраля:
«…Бабушка велела мне сидеть за отдельным столом. Это значит, что у меня теперь свой собственный серебряный прибор! Он блестит, как лёд на ветках в саду…»
Двенадцатое:
«…После занятий я тайком пробрался в оранжерею. Там цветут крошечные лимоны. Я сорвал один и спрятал в карман. Об этом бабушке лучше бы не говорить…»
Что ж, тут я с ним заодно. Подтягиваю ноги к себе, устраиваясь поудобнее, и переворачиваю страницу.
Шестнадцатое февраля:
«Сегодня миссис Эллис испекла для меня…»
— А что здесь написано? — спрашиваю я, указывая на смазанное слово. — Не могу разобрать.
Ксавьер пересаживается ко мне и слегка наклоняется.
— Имбирное, — подсказывает он.
— Ах, точно… — улыбаюсь я и читаю вслух:
«…имбирное печенье. Она сказала, что я выгляжу слишком серьёзным для своего возраста. Я съел всё печенье в тарелке. Было очень вкусно».
— Сколько тебе тогда было?
Он задумчиво морщит лоб.
— Судя по всему, это мой первый дневник. Я тогда только переехал к бабушке. Значит… девять, может, десять лет.
Я киваю и листаю дальше.
Пятое марта:
«…Уроки начинаются рано. Мне выдали новую форму, она колется в воротнике. Бабушка сказала, что привычки мальчишки нужно выкорчёвывать, как сорняки. Я не хочу быть сорняком. Но хочу побегать в саду».
Девятнадцатое:
«Сегодня на уроке этикета мисс Фрост велела мне стоять у стены с книгой на голове. Я подумал, что это очень глупое занятие и рассмеялся. Бабушка рассердилась. Наверно, в этом доме нельзя смеяться. Только стоять прямо».
Я хмурюсь.
Двадцать третье:
«…Я видел, как садовник Томас кормил воробьёв у крыльца. Они садились ему на ладонь. Я тоже хотел бы, чтобы кто-то сел ко мне на ладонь. Но мне велели держать руки за спиной».
Первое апреля:
«Сегодня мне снился Олдервик. Я сидел у окна и слушал ночное пение соловья. Здесь ночью очень тихо. Только часы тикают так громко, что хочется спрятать голову под подушку».
Шестое апреля:
«…С утра болела голова. Но бабушка сказала, что настоящий мужчина не жалуется и не показывает свои слабости. Я весь день пытался не морщиться. Кажется, у меня получилось…»
Десятое апреля:
«…Иногда я забываю, зачем я здесь. Бабушка однажды сказала, что в этом доме я смогу стать настоящим Холландом. Наверно, это хорошо. Но иногда я просто хочу домой».
На пожелтевшую страницу падает капля. Чернила начинают расплываться. Я провожу рукой под носом и отрываю взгляд от дневника.
— Аллен? — негромко зовёт Ксавьер, слегка склоняясь ко мне.
— Нет-нет… всё в порядке, — спешу заверить его.
— Что случилось?
Я качаю головой, но всё же говорю:
— Кажется, я… ненавижу вдовствующую леди Холланд. Она обращалась с тобой, как с… Но ты ведь был ребёнком.
Я поворачиваюсь к нему.
Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, с каким-то искренним изумлением. Молчит. А потом, чуть колеблясь, опускает руку на мою ладонь и мягко переплетает наши пальцы.
— Спасибо, — тихо говорит он. — Это давно прошло. Не стоит тебе об этом переживать.
Он старается говорить ровно, но я улавливаю дрожь в голосе.
Что-то сжимается внутри: нежность, жалость, тихая ярость, всё разом. Я сам не понимаю, откуда берётся решимость, но вдруг подаюсь вперёд и обнимаю его. В порыве, может, чуть поспешно и неуклюже, но от сердца.
Он замирает — всего на секунду — а затем осторожно обнимает в ответ. Его руки ложатся мне на спину, лёгкие, словно он всё ещё не до конца верит, что имеет на это право.
Я слышу его дыхание у себя над ухом. В нём не слова, а тепло, благодарность и признание. Я прижимаюсь ближе, зарываясь лицом в его шею, в то самое место, где аромат сандала особенно ярок, почти утешителен.
Не знаю, сколько мы сидим так, слушая друг друга, слушая дождь. Ни ему, ни мне не хочется нарушать это молчание. Поэтому я просто закрываю глаза и позволяю себе раствориться в этом мгновении.
Просто быть рядом.