Часть II. Глава VII. Лед (2/2)

Настенные часы громко отбивают шесть. Миссис Беккер бросает взгляд на циферблат и всплёскивает руками.

— Ох, уже шестой час! Как же летит время! — она поднимается, отряхивает подол фартука и с деловитым видом добавляет: — Скоро миссис Чапман спустится проверить, всё ли приготовлено к ужину. Думаю, вам пора возвращаться наверх, мистер Фейн.

Голос её тёплый, но в интонации звучит ясный намёк.

— Но непременно заглядывайте, как будет свободная минута. Тут, знаете ли, всегда нужны хорошие уши… а иногда и пара лишних рук.

— Благодарю вас, — отвечаю я, поднимаясь. — С удовольствием.

Выхожу из кухни с каким-то лёгким, странным воодушевлением. Только теперь осознаю, насколько истосковался по простому, непринуждённому разговору. Неужели в этом доме нашлись наконец те, кто не прочь провести со мной пару минут без налёта всей этой светской мишуры?

Улыбка не сходит с моего лица до самого вечера, а уже наутро ноги сами несут меня обратно в нижние этажи.

— Здравствуйте, миссис Беккер! — громко окликаю я, заглядывая внутрь.

— А вот и вы, мистер Фейн! — восклицает она, смеясь и не останавливая ножа, ловко скользящего по разделочной доске. — Не ожидала увидеть вас так скоро.

— Я ищу Джеда. Не знаете, где он?

— С самого утра возится в конюшне, — отвечает она. — Говорил, надо смазать упряжь да с сеном разобраться. Всё в делах, как и всегда.

— Спасибо! — я уже собираюсь уйти, но её голос останавливает меня.

— Постойте-постойте, куда вы так стремглав? — она вытирает руки, хватает полотенце и ловко заворачивает в него несколько тёплых мясных пирожков.— Вот, возьмите. Сами подкрепитесь и Джеду передайте. Уверена, с утра рта не раскрывал. Будет ждать до ужина. Упрямец.

— Благодарю! — говорю я, принимая свёрток. Аромат обжигающе-тёплый, насыщенный. Прижимаю его к груди и почти бегом выбегаю в коридор, на ходу накидывая пальто.

Ветер вырывается из-за угла, подхватывает полу и бросает мне в лицо снежную пыль. Я кутаюсь в шарф и ускоряю шаг.

Толкаю тяжёлую дверь и вдыхаю непривычный запах: сухая солома, влажная кожа, немного шерсти и металлический привкус железа от подков.

— Джед? — окликаю, озираясь в полумраке.

В ответ — глухой стук, негромкое фырканье, приглушённое цоканье копыт. Из глубины стойла выходит он: с охапкой сена, рукава рубашки закатаны, а на виске лёгкая паутинка пота.

— А, это ты, — отзывается, слегка удивлённый.

— Да. Я вот подумал… может, ты проголодался? — разворачиваю свёрток. Выпечка ещё тёплая, испускает аппетитный пар. — От миссис Беккер. Велела передать. И съесть.

Он замирает на секунду, затем отбрасывает сено и принимает еду, вдыхая запах.

— Ох… С мясом?

— Кажется, да. Но, если вдруг попадётся с изюмом, — я не виноват.

Джед хохочет. Смех у него низкий, хрипловатый. Он садится на перевёрнутое ведро у стены, откусывает и жмурится от удовольствия.

— Объедение. Как и всё у миссис Беккер. Спасибо.

Хмыкаю и неуверенно переминаюсь с ноги на ногу.

— Можно?.. — киваю в сторону сена.

— Конечно.

Я опускаюсь в угол, на мягкий ворох. Несколько секунд мы молчим. Слышно, как лошади изредка фыркают и постукивают копытами. Джед, не отрывая взгляда от еды, протягивает мне второй пирожок.

Принимаю и окидываю взглядом помещение.

— Ты, наверное, знаешь здесь каждый закоулок.

— Почти, — отвечает он. — С шести лет тут. Помогаю лорду Холланду, когда он в доме, а в остальное время — с лошадьми. Порой с ними проще, чем с людьми. Они не глядят на тебя сверху вниз.

Он на мгновение умолкает, а затем, чуть смущённо добавляет:

— Я, признаться, поначалу думал, что ты, как и прочие. Из тех, кто нос задирает. Кто в грязь не ступит. Кто кухней побрезгует.

Я усмехаюсь.

— Никогда не считал, что чай — это что-то зазорное.

Он снова смеётся и качает головой. Я доедаю последний кусок пирожка и провожу ладонью по шероховатой деревянной балке, вбирая тепло дерева.

— Миссис Беккер сказала, что ты… рос без родителей, — произношу несмело.

Он не смотрит на меня, но кивает.

— Мать умерла, когда мне было три. Отец… погиб на стройке годом позже. Соседи старались приглядеть, но у них и своих забот хватало. В какой-то момент решили, что проще отдать меня в приют. Только… я сбежал.

— И оказался здесь?

— Да. Его Светлость нашёл меня. Я тогда спал за сараем. Был октябрь, холод страшный. Я уже думал, не переживу. А он подошёл и спросил: «Голоден?» — и отвёл меня на кухню.

Слова встают в горле комом, но я пробую пошутить.

— Что ж… выходит, у нас с тобой есть нечто общее.

Он усмехается.

— Похоже на то.

Мы смотрим друг на друга и оба невольно улыбаемся.

— Может, тебе здесь нужна помощь? — спрашиваю я негромко. — Мне, в сущности, всё равно нечем заняться.

— Хочешь помочь? — вскидывает брови Джед.

— А почему нет… — я оглядываюсь, раздумывая о том, что мог бы сделать. — Только… тебе придётся показать. С лошадьми я, признаться, прежде дела не имел.

— Это не беда, — он отряхивает ладони и встаёт. — Пойдем, покажу.

Мы подходим к стойлу. Из-за перегородки выглядывает гнедая морда, мягкая грива лезет в глаза.

— Это Долли, — говорит он. — Самая спокойная из всех. Начнём с неё.

Протягивает мне щётку и показывает, как вести рукой. Я закатываю рукава и осторожно касаюсь тёплой, гладкой шерсти. Долли переступает с ноги на ногу, но остаётся на месте — значит, я делаю всё правильно.

— Вот так, — Джед подходит ближе и гладит её по шее. — Не бойся. Она тебя не тронет.

Я киваю и постепенно расслабляюсь.

— Как закончишь с Долли, переходи к Айви, — он кивает в сторону соседнего стойла и разворачивается.

— Подожди… ты куда? — нервно оборачиваюсь, а потом вновь смотрю на лошадь.

Он усмехается и поднимает охапку соломы.

— Не стану же я весь день дышать тебе в затылок. Мне ещё с сеном возиться.

— Легко тебе говорить. У тебя каждый день — щётка да сбруя, а у меня — латинский с алгеброй.

— Вот мы и выяснили, откуда у тебя такие худые плечи.

— А у тебя, похоже, одни мышцы и остались, — тут же парирую я. — Как говорит миссис Беккер.

— Ох уж эта миссис Беккер, — хмыкает Джед. — Если бы она тут всем заправляла, мы бы ели шесть раз в день и поили лошадей чаем.

Мы оба смеёмся.

Когда я заканчиваю с Айви, он вручает мне ведро с зерном.

— Осталось покормить. Поможешь?

Я киваю. Мы переходим от стойла к стойлу, и я знакомлюсь с остальными. Версаль, Тень, Гамлет, Жак, Спирит… Последняя моя явная любимица. Белоснежная шерсть, синие отблески в глазах. Она фыркает, тянется к ладони, будто пытается что-то сказать.

— Устал? — спрашивает Джед, возвращая ведро на место и закатывая рукава обратно.

— Немного. Но… это было замечательно. Я бы хотел вернуться ещё.

— В любое время, — пожимает плечами он. — Помощь тут всегда кстати, — и с лёгкой усмешкой добавляет: — Для первого раза не дурно, Фейн. Может, возьму тебя в постоянные напарники.

— Только не говори миссис Чапман, — хмурюсь нарочно. — А то прикажет копать картошку.

— Ну, если прикажет — зови. Я помогу.

Мы вновь улыбаемся друг другу.

***

Благодаря Джеду жизнь в Олдервике словно наполняется новым непривычным светом. Я сам не замечаю, как меняется мой распорядок дня: библиотека понемногу отходит на второй план, и я всё чаще спешу не к книгам, а к миссис Беккер на кухню, или в конюшню.

К моему удивлению, дядя с тётей это только поощряют. Однажды за ужином они замечают, что от моей рубашки пахнет лошадьми, и когда я, краснея, признаюсь, лишь смеются. Мама качает головой, но с мягкой улыбкой напоминает: не забывай об учёбе. Я честно выполняю всё заданное, а после снова бегу по полуподвальным коридорам, в пахнущие хлебом комнаты.

Джед почти всегда с лошадьми. В какие-то дни я ему помогаю: чищу стойла, расчёсываю гривастых обитателей конюшни, таскаю ведра с водой. В другие просто сижу рядом, на соломе, с альбомом и карандашом на коленях, наблюдая, как он, закатав рукава, управляется с Версалем или Спирит. Порой читаю ему вслух, нечто не слишком скучное: «Остров сокровищ», «Рождественская история», «Айвенго».

— Ты и впрямь читаешь такое по доброй воле? — хмыкает он как-то раз, слушая очередной чересчур сентиментальный отрывок.

— В ней красивый язык, — пожимаю плечами. — И герои живые.

— Всё с тобой ясно, Фейн. Настоящий поэт, не иначе.

Иногда я присоединяюсь к слугам на кухне за игрой в карты. Нас пятеро: Джуди, Пейдж, младший лакей Питер, Джед и я. Мы спорим, смеёмся, таскаем печенье прямо с противня и неизменно получаем нагоняй от миссис Беккер, которая при этом шутливо хлопает нас по рукам с такой заботой, будто вымешивает тесто.

Однажды нас застаёт миссис Чапман. Я замираю с картой в руке, словно меня поймали за чем-то предосудительным, и ожидаю худшего — укора, унизительных слов. Но она лишь бросает на меня тяжёлый взгляд и, не сказав ни слова, скрывается за дверью.

Дни незаметно сменяют друг друга. Зима постепенно уступает весне. Сначала неуверенно: в виде тонких капель на стекле и длинных мягких лучей солнца. А затем решительно — воздух наполняется запахом земли, по утрам всё громче щебечут птицы.

Мы с Джедом чаще выходим в деревню. Он выполняет поручения: отнести записку пастору, проверить товар у плотника, забрать плату за сено. Я же сопровождаю его. Без дела, просто иду рядом. Мы разговариваем: о мостовой, что рушится быстрее, чем её чинят, о Спирит, которая, по его словам, безнадёжно в меня влюблена. Я смеюсь. Искренне и легко.

В конце марта приходит письмо из Итона. Ксавьер пишет, что сперва навестит бабушку на Пасху, а затем вернётся в Олдервик, чтобы завершить семестр здесь, дома. Тётя Сара сначала расстраивается — слишком долго ждала сына — и, тем не менее, с каждым днём её лицо становится всё светлее.

А я… сам не понимаю отчего, но ожидаю его возвращения с каким-то смутным, необъяснимым волнением. И с удивлением признаю, что за эти долгие месяцы во мне так и не исчезла тоска: по его молчаливому присутствию, по спокойной уверенности, с какой он отвечал на вопросы мистера Уисдома. По той единственной улыбке, которую он однажды мне подарил.

И когда наступает тот самый день, моё сердце начинает отбивать секунды.

Дядя отправляется в Лондон, чтобы лично забрать сына из дома вдовствующей леди Холланд. Я же отрешённо наблюдаю за тётиной суетой, пока она в десятый раз проверяет сервировку, скатерти и фарфор.

— Возвращение наследника — это всегда праздник, — говорит она без тени иронии.

Я согласно мычу и гадаю: вернётся ли он прежним — молчаливым и отстранённым? Или, быть может, в его взгляде снова мелькнёт тот мягкий, тёплый свет, что поселился в моей памяти с декабрьского вечера.

К назначенному часу мы с тётей и несколькими слугами выходим на крыльцо. Ветер прохладен, но уже не колюч. Апрель только начинает вступать в свои права.

Тётя кутается в шаль, всматриваясь в дорогу. Я прячу руки в карманы, пытаясь унять странное щекотание в груди. Замечаю Джеда чуть поодаль — он переминается с ноги на ногу. Подхожу к нему. Он чуть улыбается и кивает. Мы стоим рядом.

Минута.

За поворотом медленно вырисовывается силуэт экипажа. Пальцы немеют. Сердце гулко отдаётся в груди. Я машинально поправляю ворот пальто и тут же досадую на себя за эту неловкую, совершенно неуместную тревогу.

— Вот они… — тихо говорит тётя Сара, и её лицо озаряется улыбкой.

Карета останавливается у ступеней. Лошади нетерпеливо фыркают. Первым выходит дядя: усталый, с дорожной пылью на плечах, но в хорошем расположении духа. А за ним…

Ксавьер.

Воздух словно застревает в горле.

Он стал выше. Черты лица резче, осанка по-прежнему выправлена с безупречной точностью. Но волосы… Волосы выглядят иначе: они больше не уложены по правилам пансиона, а мягко спадают на лоб. Он поднимает глаза — ясные, цвета весеннего неба — и его взгляд тотчас же находит мой.

На крохотное, призрачное мгновение всё замирает. А потом он отворачивается.

Я моргаю, словно отгоняя наваждение.

— Мама, — произносит он, подойдя ближе.

— Милый… я так тосковала по тебе, — отвечает тётя, обнимая его крепко и тепло. — Добро пожаловать домой.

Ксавьер вновь оборачивается ко мне. Кивает едва заметно. Без улыбки и без тени прежней мягкости.

Внутри что-то незримо обрывается. Я уже готовлюсь приветствовать его, как велит вежливость, но тётя опережает меня.

— Давайте войдём. Всё же ещё прохладно, — говорит она, мягко касаясь руки сына.

Дядя отдаёт распоряжения слуге насчёт багажа, остальные начинают медленно расходиться. Я ощущаю, как Джед подходит ближе. Его рука мягко ложится мне на плечо.

— Пойдём? — спрашивает он негромко.

Киваю невпопад, делаю шаг, но мой взгляд вновь останавливается на Ксавьере. Он замирает у самой двери и смотрит на нас через плечо. Мне чудится, будто в его лице что-то на миг меняется, прежде чем он отворачивается и исчезает в доме вслед за герцогиней.

Из-за всеобщей суеты к ужину все собираются позже обычного.

На столе фаршированная куропатка, карамелизированная морковь, сливочное пюре, зелёная фасоль с миндалём и ягодный пирог с густыми сливками. Всё выглядит и пахнет так, словно миссис Беккер решила превзойти саму себя.

Вскоре приходит мама, только что вернувшаяся из Лондона, с розовыми от ветра щеками. С лёгкой улыбкой она приветствует Ксавьера. Тот поднимается и учтиво склоняет голову.

— Добрый вечер, миссис Фейн.

— Мне кажется, ты сильно вытянулся, — говорит тётя Сара с мягкой гордостью. — Правда, дорогой?

— Сложно было не заметить, — откликается дядя, разрезая куропатку. — Как прошёл семестр?

— Хорошо, — отвечает Ксавьер ровно. Его пальцы лишь слегка касаются серебряных приборов, будто проверяя, всё ли на месте.

— Учителя, надо полагать, довольны? — голос тёти звучит так, словно в нём отразился солнечный луч.

— Да, — снова сдержанный кивок.

Я опускаю глаза в тарелку. Пюре и фасоль теряют всякий вкус. Всё вдруг кажется прежним, как будто время повернуло вспять.

— Думаю, будет справедливо устроить небольшую проверку, — шутит мистер Уисдом, откидываясь на спинку стула. — Пару вопросов по геометрии или риторике. На досуге, разумеется.

— Разумеется, — отзывается Ксавьер, и в уголке его губ вдруг появляется едва заметная тень улыбки.

По залу прокатывается лёгкий смех.

— В любом случае, дорогой, мы так рады, что ты наконец дома, — продолжает тётя. — Решение провести летний семестр здесь было самым разумным. Кто вообще придумал держать детей летом в школе?

— Чтобы они не расслаблялись, — вставляет герцог.

Я кладу вилку, аккуратно откладываю салфетку в сторону. Желание остаться одному становится почти физическим.

— Прошу прощения… — говорю негромко. — Мне нужно закончить задание по алгебре. Могу ли я… пойти в библиотеку?

На лице тёти на миг отражается лёгкое удивление, но она спешит кивнуть.

— Конечно, милый. Если наелся — ступай.

Мама бросает на меня тревожный взгляд. Я стараюсь улыбнуться ей ободряюще насколько могу.

Поднимаюсь к себе. Каждый шаг отзывается в пустом коридоре глухо, как в сердце. Комната встречает меня прохладой. Я сажусь на край кровати и долго смотрю в одну точку. В голове тихий, неясный шум, а в душе — жгучая досада. Механически перевожу взгляд на стол.

Учебники. Тетради. Задание.

Собираю их в стопку и выхожу. Преодолев полпути, вспоминаю о забытой чернильнице. Хлопаю себя ладонью по лбу и возвращаюсь.

Путь до библиотеки кажется бесконечным. Прохожу мимо гостиной — слышен смех тёти. Дохожу до конца коридора, перехватываю книги поудобнее и поворачиваю ручку двери.

Внутри полумрак. Моргаю, давая глазам привыкнуть. Шаг — и я замечаю силуэт у окна.

Ксавьер.

Он стоит ко мне спиной. Взгляд обращён наружу. Уличный свет мягко очерчивает его профиль, волосы, плечи.

Дверной замок тихо щёлкает, и он поворачивается ко мне. Несколько секунд тишины. Затем он вдруг произносит:

— Здравствуй.

Я открываю рот, но горло пересыхает.

— Ах… да. Здравствуй, — выговариваю с запозданием так и не сдвинувшись с места. И вновь лишь гораздо позже осознаю неуместность подобного приветствия.

Но он ничего не говорит. Лишь смотрит на меня, а затем медленно подходит к столу и невзначай касается его кончиками пальцев.

— Ты упоминал, что собираешься заняться алгеброй, — говорит он негромко. — Если хочешь… я мог бы тебе помочь.