Часть 22 (2/2)

— В тебе не был злой дух, — говорил мужской голос после того, как смолк женский. — В этом белом есть злой дух. Его хворь можно лечить, потому что она от заразы, которую он взял очень давно, но злой дух не даст это сделать.

— Пусть Канксерихи изгонит злого духа, — ровный голос Штирлица.

Женщина протянула что-то нараспев.

— Она говорит, она не будет этого делать, злой дух отнимет ее силу.

— Он умрет без ее помощи.

— Белый заслужил это, — после очередных слов женщины перевел мужчина. — Белый впустил в себя злой дух очень давно, еще раньше, чем заболел эта зараза в жаркой стране.

Шелленберг вспомнил, как он заболел на задании в Африке — его тогда свалило с температурой, рвотой и поносом на несколько недель, и после той поездки он, кажется, ни разу не чувствовал себя полностью здоровым.

— Пусть лечит заразу. Со злым духом мы как-нибудь сами управимся.

— Злой дух не даст ему справиться. Это расплата.

— Тогда пусть заплатит позже. Пусть поживет еще в кредит.

— Что значит «кредит»?

— Ничего. Какой есть способ продлить ему жизнь?

Какое-то время стояло молчание, потом женщина действительно запела — раньше она говорила, как бы напевая, но теперь она затянула одну гласную, то повышая, то понижая звук, то приглушая голос, то усиливая его до зычной звонкости.

— Она говорит, что ты можешь ему отдать часть своей силы, которую она дала тебе в прошлый раз. Твой дух — добрый. Твоя мужская сила охотника — велика.

— Так бы сразу и сказали, — рассмеялся Штирлиц. — Все можно, вопрос цены. Я готов, что нужно делать?

Все трое вошли в хижину, Вальтер поспешно закрыл глаза — ему было страшно увидеть этих двоих, он решил слепо довериться Штирлицу.

— Ложись рядом, дай руку.

Вальтер почувствовал, как рядом опустилось тяжелое теплое тело, его руки коснулась горячая рука.

Затем запястье обхватила какая-то нить, которой женщина плотно примотала его руку к руке Штирлица.

— Пей, — слова были обращены явно не ему — Штирлиц рядом привстал, затем снова лег.

— Теперь все зависит от него. Он будет видеть сны, как ты в прошлый раз. Он должен во сне сделать выбор, а ты ему дашь помощь.

Женщина зашуршала и забряцала какими-то предметами, а потом пронзительно закричала, забормотала и снова запела, и Вальтер провалился в небытие.

***

Вальтер читал доклад — как обычно, упоенно и вдохновенно. Он наслаждался вниманием огромного зала и чувствовал себя на сцене, как рыба в воде. До тех пор, пока не заметил пристального внимания двух господ в эсэсовской форме, сидевших прямо в центре зала.

Это внимание отличалось от внимания восхищенной аудитории, и Вальтер стал нервничать, что выразилось в навязчивом жесте открывания и закрывания запонки на манжете рубашки — красивой дорогой запонки с синим камнем.

Еле дождавшись окончания лекции, скомкав выводы, Вальтер судорожно собрал свои записи и торопливо покинул аудиторию. Пройдя по длинному коридору, в конце Вальтер не удержался и обернулся — господа следовали за ним, явно собираясь его окликнуть и пригласить для беседы.

Вальтер с тоской подумал, что, наверное, отказаться не представится возможности, но в этот момент эсэсовцев обогнал статный молодой мужчина в штатском и быстрым пружинистым шагом направился к Вальтеру.

— Герр Шелленберг, разрешите минуту вашего внимания, — незнакомец приблизился, широко улыбаясь, и Вальтер забыл, как дышать. Это был он. Тот, кого он ни на секунду не забывал с той самой встречи на Цюрихском озере.

— Герр Шелленберг, кажется, вы обронили, — незнакомец протянул на ладони Вальтеру запонку с синим камнем.

— Спасибо, — пробормотал Вальтер, принимая безделушку, коснувшись горячей ладони.

— Было приятно увидеть вас снова, — незнакомец слегка поклонился и сделал шаг к выходу.

— Стойте! — почти крикнул Шелленберг. — Как вас зовут? Вы в прошлый раз не представились.

— Мы с вами скоро увидимся, — не ответил на вопрос незнакомец и поспешно удалился, не дожидаясь приближения господ из СС.

— Герр Шелленберг! — окликнул Вальтера пожилой господин в форме, не давая тому уйти вслед за цюрихским незнакомцем.

Шелленберг вынужденно остановился, обернулся и лучезарно улыбнулся, испытывая жесточайшее дежавю.

Он будто знал, что будет дальше — как они пройдут в библиотеку, как попросят кофе, как будут разговаривать о католической церкви, об СД и СС, о задачах, стоящих перед Рейхом.

Предложение господ о сотрудничестве прозвучало у него в голове на секунду раньше, чем слова были произнесены вслух.

Вальтер поставил пустую кофейную чашку на стол и твердо сказал:

— Ваше предложение чрезвычайно лестно для меня, но я вынужден отказаться, поскольку не считаю себя достойным оказанной чести.

***

Вальтер очнулся от того, что в него вливали какую-то горькую жидкость. Он сделал несколько глотков, закашлялся и сел. Его рука больше не была связана с рукой Штирлица. Штирлиц лежал рядом, и то ли спал, то ли был без сознания. Над ними стояла толстая женщина с обнаженной грудью и красивым лицом, нежно-шоколадного оттенка. Увидев, что Вальтер очнулся, она что-то произнесла, резкое и отрывистое.

— Я не понимаю, — прохрипел Вальтер. — Что с ним? — спросил он по-немецки, указывая на Штирлица.

Женщина вышла и вернулась с высоким мужчиной в широкой набедренной повязке и птичьими перьями на голове, с татуировками на щеках и лбу.

— Белый человек отдал другому белому человеку свою силу, — сказал мужчина на ломаном испанском. — Белый человек сделал правильный выбор, злой дух покинул его.

— Штирлиц… Макс… Белый человек в порядке? — перешел Вальтер на испанский.

— В порядке? — мужчина нахмурил татуированный лоб.

— Он жив? Он здоров?

— Белый человек спит. Он здоров, но его сила теперь не такая, как раньше. Часть его силы твоя. Ты сделал правильный выбор во сне, и теперь ты здоров.

Женщина тем временем повязала Вальтеру на запястье тесемочку с костяшкой, а затем — такую же спящему Штирлицу.

— Ты должен носить этот амулет, и он носить этот амулет тридцать три дня, чтобы злой дух снова не вошел в тебя, и в него. Ты здоров.

— Средневековье какое-то, — растерянно произнес Вальтер по-немецки, покрутив костяшку в пальцах.

— Ты жди здесь, пока спит белый человек.

Мужчина с женщиной ушли, а Вальтер улегся обратно на циновку.

Какое-то время он лежал, глядя в соломенный конусовидный потолок хижины, а затем лег на бок, повернувшись к Штирлицу, и стал его разглядывать.

И тут же поймал себя на мысли, что за все время работы вместе со Штирлицем ему первый раз удалось так прямо и долго рассматривать это лицо — обычно это все были взгляды вскользь, украдкой, мельком, исподтишка: уставиться на точеный профиль на совещании и тут же отвернуться, стоило Штирлицу взглянуть на Вальтера, а если случалось смотреть долгое время Штирлицу прямо в глаза, то пространство между ними начинало сразу сгущаться, и Вальтер всегда находил повод отойти, отвести взгляд, переменить позу.

Сейчас Штирлиц глубоко спал, длинных сомкнутых ресниц не касался тот характерный трепет, который обычно предшествует пробуждению, морщины на лбу и носогубная складка разгладились, лицо было спокойно и безмятежно. Но Вальтер знал, что стоит Штирлицу открыть глаза, и на него снова из глубины посмотрит засасывающая черная пустота, прочно поселившаяся во взгляде. Вальтер осторожно протянул руку и коснулся многодневной щетины, почти бороды — Штирлиц совсем перестал следить за своей внешностью, не носил костюмов и брился теперь крайне редко. Под щетиной на подбородке проглядывался бледный длинный шрам, которого раньше не было. Вальтер с состраданием перевел взгляд на обезображенную руку и аккуратно погладил изуродованные пальцы, всегда такие горячие и сильные, а потом взял эту такую знакомую раньше и такую незнакомую теперь руку в свою ладонь и слегка сжал.

— Скажите, что все это было не зря, и вы теперь здоровы, — произнес над головой хриплый со сна голос. Вальтер вздрогнул и поднял глаза — Штирлиц проснулся и пытался сесть, жестко потерев глаза пальцами свободной руки.

— Мне снился университет, — невпопад ответил Вальтер, садясь вслед за Штирлицем.

— Мне тоже, — сказал Штирлиц, пристально разглядывая Вальтера. — Я оставил вас в коридоре на съедение господам из СС. Что было дальше?

— А дальше я отказался от предложенной мне чести и, видимо, отправился трудиться в адвокатскую контору в Дюссельдорф, — Вальтер, кряхтя, поднялся, машинально отметив, что вставание далось ему гораздо легче, чем до этого.

— Что это означает?

— Человек в набедренной повязке изволил сообщить, что злой дух изгнан, — Вальтер весело рассмеялся — он чувствовал давно забытую силу в теле и это доставляло ему неизъяснимое наслаждение.

— Это вождь Квыбырахи, а ворожила его жена Канксерихи. Они курандейро.

— Господи, Штирлиц, вы же материалист, вы же коммунист, в конце концов! Какие курандейро, что за деревенские суеверия? — Вальтер снова с удовольствием рассмеялся.

— Я нынче пацифист и космополит, — возразил Штирлиц. — А курандейро подняли меня на ноги, когда я без палки ходить не мог после того, как меня прошил автоматной очередью свой же солдат на развалинах Берлина. Вы же не думаете, что я притащил вас невесть куда, не проверив предварительно чудодейственную силу их магии на себе?

Вальтер отметил, что Штирлиц встал с циновки, хоть и по-прежнему ловко и пружинисто, но с секундой заминкой, и посерьезнел.

— Они сказали, что вы отдали мне часть своей силы.

— Не переживайте, непохоже, чтобы от меня сильно убыло. Да и потом — вы отдали больше, так что мы даже не в расчете, — отмахнулся Штирлиц и добавил: — Ну что, теперь в «страну гражданства»?

— Бетти Буп?

— Нет, Бетти сделала все, что могла. От Игуасу ходит авиетка на Буэнос-Айрес, там даже паспорта не спрашивают.

— А дальше?

— А дальше я связался с тем замечательным капитаном, который проворачивал наши с вами дела с миссиями в Южную и Северную Америку. Как удачно, что вы не сдали его на допросе.

— Я его не сдал, потому что после допросов у англичан вообще мало что помнил — я плохо перенес многочасовое сидение в ледяных ваннах.

— Вот тебе и цивилизованный народ, авангард либерализма, — сокрушенно покачал головой Штирлиц, выходя наружу и сощурившись от яркого солнца.

— Штирлиц… Макс, послушайте, плаванье будет долгим.

— Вы куда-то торопитесь?

— Вы же не хотите засунуть меня на парусник в одежде, в которой я хожу уже… я даже не знаю, какие сутки, и без душа? Я сейчас готов убивать за горячий душ.

— Что ж, раз вы настолько энергичны, то я окончательно уверовал в ваше полное выздоровление. Надеюсь, вы столь же энергично сможете держаться в седле. Чем скорее мы доберемся до Буэнос-Айреса, тем скорее вы сможете себя привести в ваш обычный дендистский вид.

— В качестве подчиненного вы мне нравились больше, — уязвленно заметил Вальтер, бодро запрыгивая в седло, и взмахнул поводьями, отгарцевывая от Штирлица. — Раньше ваша язвительность не простиралась дальше моего звания. Оставить вас здесь, что ли…

Штирлиц широко улыбнулся и схватил покорную лошадку под уздцы.

— Валяйте, — усмехнулся он, вскидывая свое тело в седло за спиной Вальтера. — Сможете зарабатывать игрой на виолончели. Денег-то у вас нет, должности тоже. Да и документы у меня.

— Все-таки вы отменный мерзавец, — покорно вздохнул Вальтер, и они тронулись в обратный путь бодрой рысцой.

В Буэнос-Айресе, пока Вальтер отмокал в огромной ванне гостиничного номера отеля «Плаза» — Штирлиц решил, что остановка в наиболее крупном и помпезном отеле привлечет меньше внимания, на что Вальтер резонно возразил, что в их нынешнем виде они, как раз, в «Плазе» привлекут наибольшее внимание, но Штирлиц запихнул Вальтера в номер и отбыл в неизвестном направлении.

Вернулся он через четыре часа с новехонькими чемоданами, набитыми одеждой, и сразу же ушел в ванну.

Пока Шелленберг возлежал в пушистом халате на огромной кровати и размышлял, а как, собственно, Штирлиц планирует здесь ночевать вдвоем, Штирлиц вышел, гладко выбритый, причесанный и облаченный в элегантный костюм, приподнял одну бровь и поинтересовался:

— А вы по какому поводу разлеглись? Мы должны быть на причале через час.

— Как через час? Мы что, не будем здесь ночевать?

Вверх поползла вторая бровь Штирлица, он насмешливо уставился на огромную кровать, в которой потерялся тощий Вальтер, но промолчал.

— Понял, встаю, — обреченно сполз с кровати Вальтер — он смертельно устал и хотел элементарно выспаться без приступов боли, не просыпаясь в холодном поту и ознобе.

— Сочувствую, но не могу даже пообещать качественный сон в отдаленном будущем — ближайшие 20-25 дней нам предстоит провести в стесненных условиях небольшого парусного судна, болтаясь в океане вблизи побережья.

— А я-то полагал, что я расплатился за грехи и изгнал злого духа, — разочарованно протянул Вальтер и ушел одеваться.

***

Потянулись долгие однообразные дни плавания.

Помимо того, что Вальтер плыл в буквальном смысле этого слова, он еще и плыл по течению в переносном смысле.

Он просто много спал в крохотной каюте на жестком тюфяке, или жевал, не чувствуя вкуса, еду, о которой позаботился Штирлиц, или часами недвижимо просиживал на борту, под горьким океанским ветром, глядя, как Штирлиц сидит или стоит у борта чуть поодаль, подставляя лицо ветру, вглядываясь куда-то вдаль, как будто что-то вспоминая или о чем-то печалясь. В такие минуты лицо Штирлица становилось каким-то молодым и светлым — если не смотреть ему в глаза. Но Вальтер избегал смотреть Штирлицу в глаза, да и вообще избегал общения — по-пустому говорить не хотелось, а ответов на его вопросы у Штирлица, скорее всего, не было.

— Почему Торонто? — спросил все-таки Вальтер на второй неделе их бесконечного плавания.

— У вашего покорного слуги теперь там в собственности автосалон, — отозвался Штирлиц. — Ричард — Дик — Шелтон, совладелец автосалона Shelton-Mansell Motors в пригородах Торонто — Уиллоудейле и Ричмонд-Хилле.

Они сидели на палубе, сегодня отчего-то вместе, и Вальтер решился завести этот разговор, хотя обыкновенно они оба, не сговариваясь, избегали общения.

— Автосалоны есть в каждом городе мира.

Штирлиц достал из кармана помятую газетную вырезку — текст был на английском, но названия газеты нигде не было видно — и зачитал, переводя на немецкий:

— 17 июня 1951 года восемь мужчин собрались в старом отеле «Фронтенак» в Кингстоне, провинция Онтарио. Двое из них — Джек Лак и Джек Фидлер — местные жители, Лак является членом автомобильного клуба Сент-Лоуренс. Трое из них — Берт Паншон, Хью Янг и Том Пирс — представляли Клуб спортивных автомобилей из Торонто. Остальные трое — Норм Хейн, Джек Фи и Джим Ганн — члены Клуба спортивных автомобилей из Монреаля. Они встретились, чтобы изучить возможность создания организации национального масштаба, занимающейся автомобильным спортом и рассмотреть аспекты получения национального и международного признания Организации. К концу дня они основали Канадский комитет автомобильного спорта (CASC), назначив себя временным исполнительным комитетом, чтобы управлять CASC до тех пор, пока не будет избран исполнительный комитет. Они поручили секретарю Джиму Ганну связаться с Королевским автомобильным клубом в Великобритании и обратиться к международному руководящему органу автомобильного спорта (Международной автомобильной федерации — FIA) с просьбой признать CASC в качестве канадского органа, отвечающего за автоспорт.

— Детские мечты?

— Наверное, я достаточно в своей жизни послужил делу борьбы с маленьким и большим горем. Когда мне было 14 лет, я думал о светской хронике, о гонках и автомобилях — впрочем, я вам рассказывал об этом, — продолжил Штирлиц, убирая заметку обратно во внутренний карман куртки. — Когда я пришел к папе с письмом от Майбаха — а я написал письмо Майбаху, и он мне ответил, для меня это была настоящая сенсация, признание моей значимости — так вот, папа назвал мою сенсацию игрушечной и сказал, что Майбах ответил мне только потому, что я ребенок, а следовательно, я воспользовался своей слабостью, чтобы привлечь внимание. И тогда он мне показал статью в газете об объявлении всеобщей мобилизации в России, началась Первая мировая война… С тех пор я ни дня не жил, а лишь служил…

— Я видел эту газетную вырезку, под заголовком «Вильгельм Майбах пишет школьнику», — улыбнулся Вальтер. — И ваша фотография. Для меня это был настоящий шок.

— Вы тогда узнали?

— Да, в Мюнхене. Это был ваш прокол — вам не следовало рассказывать своему нацистскому шефу о гонках и ралли, — в голосе Шелленберга проскользнула давно забытая тень прежнего самодовольства. — Оказавшись в Мюнхене тогда по делам, я, памятуя о вашем детстве, захотел зайти в автосалон и вдохнуть той атмосферы, которая вас вдохновляла.

— И какая же была ваша первая реакция? — заинтересовался Штирлиц.

— После того, как чуть ли не час просидел в оцепенении на какой-то лавочке? Сперва пошел в гестапо, — вздохнул Вальтер, передернув плечами, снова ощущая тот ужас, который тогда пережил. — Потоптался на крыльце, вспомнил, что обещал пристрелить вас лично, вернулся в Рейх. Разыскал тогдашнего резидента, работавшего по России, встретился с ним в Остмарке… в Австрии, — поправился Вальтер. — Он вас до сих пор ненавидит.

— Нолмар? Да, доставил он мне тогда неприятностей, даже пришлось посидеть в эстонской кутузке.

Они помолчали.

— И по прибытии в Рейх вы потащили меня на прогулку с неучтенным оружием в кармане?

Вальтер отмолчался.

— Не смогли пристрелить? Почему?

— Знаете, мне всегда нравилась концепция «догадываться и знать — не одно и то же», — отрубил Вальтер, и больше они в тот день не разговаривали.

В следующий раз они разговорились уже ближе к концу плавания — они как-то слишком долго сидели рядом у борта, очень близко, и Вальтер вдруг почувствовал отголоски той самой вязкости, которая раньше всегда овладевала им от близости Штирлица, помноженной на невозможность дотронуться.

И если раньше, будучи большим начальником, он бессовестно пользовался своей властью и позволял себе неуместные тактильности, то сейчас он был зажат и скован.

Когда вязкость достигла непереносимого уровня, он, неожиданно для себя самого, вдруг попросил:

— Почитайте что-нибудь на русском?

Штирлиц долго молчал, и Вальтер уже подумал, что тот его не услышал из-за океанского ветра, но Штирлиц начал говорить на этом тяжелом, завораживающем языке, в котором доминировало резкое чистое «р», отчего казалось, что Штирлиц зачитывает кому-то приговор:

В раскатах гневных

Из бури отвечал Господь:

Кто ты,

Чтоб весить мир весами суеты

И смысл хулить моих предначертаний?

Весь прах, вся плоть, посеянные мной,

Не станут ли чистейшим из сияний,

Когда любовь растопит мир земной?

Сих косных тел алкание и злоба —

Лишь первый шаг к пожарищам любви…

Я сам сошел в тебя, как в недра гроба,

Я сам томлюсь огнем в твоей крови.

Как Я — тебя, так ты взыскуешь землю.

Сгорая — жги!

Замкнутый в гроб — живи!

Таким Мой мир приемлешь ли?

— Приемлю….

— Звучит обвиняюще, — Вальтер не сразу решился нарушить тишину после того, как Штирлиц замолчал. Он повернулся к Штирлицу и теперь рассматривал его все еще четкий профиль.

— Прощающе, — возразил Штирлиц, по-прежнему глядя куда-то вдаль, не поворачиваясь к Вальтеру.

— Вы можете простить? — вздохнул Вальтер, отвернувшись и тоже уставившись в горизонт.

— Отмщенье — Мне, и Аз воздам за зло, — пожал плечами Штирлиц. — Я не судья.

— Одно дело понимать, а другое — принимать, — в каком-то ожесточении повысил голос Вальтер. — Меня судили такие же «преступники», ничем не лучше меня. Американцы изводили меня вопросами о том, с какой целью я пытался добыть штамм чумы крупного рогатого скота, а при этом в период с 1946 по 1948 год ЦРУ и американские врачи намеренно заразили более полутора тысяч гватемальцев сифилисом и гонореей без их согласия, с целью проведения медицинских экспериментов. Но они горделиво кичились на этом лицемерном процессе своим фальшивым моральным превосходством, взвешивали мой дебет и кредит в моей книге Добра и Зла. Неееет, они судили меня лишь по праву победителя, и ни по какому больше! А все те трусы, кто в период моего могущества получали от меня различные преимущества, тут же скинули меня со счетов, стоило мне свалиться, так почему я должен…

— Это же все суета, Вальтер, — мягко перебил Штирлиц, поворачиваясь, наконец, к нему. — Да и потом, никогда не судите о всей ситуации в целом, находясь в положении жертвы, это не объективно и не приводит к истинным суждениям.

— Вас избивали в тюрьме свои же, вам вырвали ногти, сломали ноги, вашу семью… — Вальтер осекся, но через секунду упрямо продолжил. — Вы служили им всю свою жизнь, и что получили взамен?

— А я разве служил за благодарности, награды и звания? — легко удивился Штирлиц. — Я служил великой идее — да, Вальтер, великой. Я служил мечте всех обездоленных и униженных о счастье и равенстве для всех. Да и потом… Наверное, вам это покажется странным, но, теперь, по прошествии времени, я уже не склонен отказывать своим мучителям в определенной степени правоты. Лес рубят — щепки летят… Русская пословица. Мы с вами давно выросли из коротких штанишек утопий, я полагаю? Вы же не думаете, что политические методы в разных по названию режимах как-то отличаются по своей сути? Когда я ехал в Швейцарию «вести» пастора, в поезде я встретился с генералом вермахта — не помню сейчас, как его звали, а впрочем, возможно, он и не представился мне, в то время все были поражены беспрестанным страхом… Он сказал мне, что государства — как люди, им претит статика, их душат границы. Война — это движение…

— А говорили, что стали пацифистом, — уныло упрекнул Вальтер. — И оправдываете войны…

— Я не оправдываю. Просто, наверное, не считаю себя вправе осуждать. Не считаю себя вправе осуждать моих бывших руководителей, потому что моя страна ни дня не находилась в состоянии покоя, с первых дней революции — а, да пожалуй, и раньше, Россия всегда была во враждебном окружении… Вы задумывались, за счет чего живет Англия, к примеру? Эксплуатация колоний — а она не может быть вечной, и приходится изобретать все новые, скрытые формы колонизации, прикрываясь лозунгами… За счет чего живут Штаты? Как сказал мне все тот же генерал — «этих идиотов погубит их же собственная техника, они будут наращивать свою военную мощь и захлебнутся ею». Они живут за счет своего оборонного комплекса, и вот-вот настанет момент, когда в Америке уже будет не военная промышленность для государства, а государство — для военной промышленности. Поверьте мне Вальтер — и Хиросима тому прямое доказательство — пройдет еще десяток лет, и американцы развяжут множество кровавых современных войн на планете…

— Какое это имеет отношение к вашему всепрощению?

— К всепрощению — никакого… К пониманию, наверное… Когда государство, как и человек, попадает во враждебное кольцо, оно начинает включать защитные механизмы — усиливает пропаганду, усиливает идеологию, усиливает дисциплину. Если ситуация враждебного окружения продолжается достаточно длительное время — защитные механизмы постепенно начинают пронизывать всю ткань общественного бытия: культуру — прежде всего культуру! — экономику, политику, даже спорт… Вы не поверите, какая звенящая пошлость сейчас соседствует в Советском Союзе наряду с истинными талантами, которые по-прежнему никуда не делись… Как бы там ни было, моя родина замахнулась на реализацию самой заветной мечты человечества, и это дорогого стоит, и за это можно было отдать все… Я и отдавал все…

— Моя родина замахнулась на то, что вылилось в приговор трибунала, но, знаете… Пусть моя страна не права — но это моя страна, — вздохнул Вальтер.

— Знаю. И также знаю то, что закулисным режиссером действий Германии был далеко не фюрер. Я работал после войны в этой вашей ITT. Такого там начитался… Удивлялся только тому, как я раньше этого всего не видел. И как американский и английский капитал вооружал Германию, и как финансировал ее промышленность… И как стравливал с Советами, прикрываясь угрозой большевизма…

— Угу. А потом присвоил себе карательные функции, — едко заметил Вальтер, не желая проникаться настроением всепрощения.

— Отмщенье Мне, и Аз воздам за зло, Вальтер, — повторил Штирлиц. — Не тратьте жизнь на ненависть.

— А знаете, я переведу для вас Достоевского, пожалуй, — вдруг рассмеялся, немного погодя, Штирлиц. — «Братьев Карамазовых».

— Я читал «Бесы», — проворчал Вальтер, пытаясь скрыть дрожь удовольствия, которая охватила его при звуке смеха Макса.

***

Раньше Вальтер думал, что у него нет будущего, теперь же оно было, но оно было таким же туманным, страшным в своей неизведанности и бескрайним, как эта даль океана за горизонтом, в которую они вглядывались сейчас вместе, но совершенно порознь.

Наконец, на двадцать третий день своего томительного плавания они высадились на берег в районе Галифакса, и начался длинный сухопутный маршрут — пешком, на лошади, на автомобиле.

Наконец они прибыли в богом забытую деревушку с сакраментальным названием Утопия.

— Здесь находится исторический форт Уиллоу, созданный как склад снабжения для британских войск во время войны 1812 года, — тоном экскурсовода заявил Штирлиц, останавливаясь возле типичного фермерского дома — из красного кирпича, со стенами, увитыми плющом, с огромной каминной трубой на крыше и большими окнами.

— Электричество и вода есть, отопление — печное, — радостно заявил Штирлиц, выгружая чемоданы. — Придется вам освоить колку дров.

— Я буду здесь жить? — уныло спросил Шелленберг, оглядывая это довольно ветхое хозяйство. — Ваших денег не хватило на квартиру в центре Торонто?

— Мы — пока — будем здесь жить, — мягко поправил Штирлиц, подталкивая Шелленберга ко входу в дом. — Вы еще недостаточно оправились после болезни, к тому же не решили, чем будете заниматься.

— А какие у меня вообще варианты хоть чем-то заниматься? — горько усмехнулся Вальтер, оглядывая обстановку — деревянный выбеленный пол, такие же потолки, массивная грубая деревенская кухня, вызывающая ассоциации со свисающими с потолочных балок связками лука, трав и чеснока — непременный атрибут рачительной сельской хозяйки; гигантский камин посреди столовой, витая лестница на второй этаж.

— Вы — доктор исторических наук, можете преподавать в университете Торонто. Выпишете книги в личную библиотеку, восстановите ваши прежние книжные богатства. Благодаря Гейдриху мало кто знает вас в лицо — и, скорее всего, все они уже казнены или скрываются. А что касается Нюрнбергских хроник, то я надеюсь, что в скором времени вы отъедитесь и отоспитесь, и не будете походить на того призрака, который, шатаясь, говорил «не виновен» на камеру, — Штирлиц прервался, увидев, что Вальтер еле стоит на ногах. — А пока — просто отоспитесь, как мечтали.

***

Открыв следующим утром глаза, Шелленберг не сразу осознал, где он. В огромное запыленное окно — придется намывать самому, прислуги что-то в этой глуши не наблюдается — тускло светило спрятанное за облаками солнце. С улицы доносился равномерный стук.

Вальтер подошел к окну и распахнул его — было прохладно, моросил мелкий противный дождик.

«Не бескрайние берега Африки», — машинально отметил Вальтер, высовываясь в окно и тут же установив причину равномерного характерного стука — Штирлиц колол дрова.

Вальтер закрыл окно, спустился вниз, натянул огромную стеганую куртку Штирлиц прямо поверх пижамы и вышел во двор.

Штирлиц был раздет по пояс, невзирая на промозглую погоду, на спине блестели капельки пота и дождя, под кожей перекатывались бугры мышц. Шелленберг заметил хаотичные полоски заживших шрамов — следы кнута ретивых следователей.

— Не похоже, что у вас убавилось сил, — довольно грубо сказал Вальтер, маскируя грубостью внезапно нахлынувшее сострадание, усилившееся, когда Штирлиц повернулся — на груди и животе белели кружки пулевых отверстий, Вальтер насчитал семь штук.

Штирлиц отложил топор и просто стоял перед Вальтером, его лицо ничего не выражало.

— И что, это теперь наша жизнь? — дрогнувшим голосом спросил Вальтер, избегая смотреть Штирлицу в глаза, уставившись на один из звездообразных кружочков. Волнами накатывало тоскливое отчаяние, каждая следующая волна круче предыдущей.

Штирлиц приблизился и взял Вальтера за руки, сжав его локти в своих ладонях.

— А чем она плоха?

— Да всем! — Вальтер сорвался в крик. — Зачем она? Зачем мы? Доживать свой век, без роду без племени, под чужими именами, без семьи, без права быть самим собой…

— А кто вам мешает быть самим собой? А вы были самим собой хоть секунду в Рейхе? — Штирлиц слегка тряхнул Вальтера, вынуждая посмотреть в лицо, но Вальтер упорно уставился Штирлицу куда-то в подбородок. — Вы были самим собой, присутствуя на допросах? Или составляя приказы на участие айнзацгрупп в расстрелах? Или, может, вы были самим собой, виляя и хитря на допросах в Нюрнберге, или лежа в ледяной ванне в лагере у англичан? Вы хоть секунду были самим собой, Вальтер? Вы можете сейчас все начать с начала. У вас есть чистая биография и неплохие стартовые условия в виде добротных документов и, заметьте — денег. А я вас уверяю — далеко не каждый в этой стране может позволить себе даже предметы первой необходимости, не говоря уже о собственном жилье и автомобиле. Вам всего сорок два. Вам дарована жизнь — это неплохой дар, миллионы погибших в этой войне с удовольствием поменялись бы с вами местами. Вы можете преподавать, «сеять разумное, доброе, вечное», хоть немного искупив все то, что вы — мы — натворили.

— Опять какой-то русский классик? — кисло спросил Вальтер.

— Угу. Некрасов. И если будете себя хорошо вести, может, я вам даже переведу кое-что. Не отказывайтесь от жизни, Вальтер, это бесценный дар, и не вам решать, жить вам или умирать, это решает господь.

Вальтер хотел съязвить о верующем коммунисте, но взглянул в глаза Штирлица и проглотил насмешку — впервые за долгое время он не увидел в этих спокойных серых глазах засасывающей черной пустоты.

И в эту секунду, глядя в эти глаза, он вдруг почувствовал, как отчаянно он хочет жить!

Жить — просто просыпаясь по утрам без боли и страха.

Жить — затапливая камин холодными вечерами и читая странных русских поэтов, пусть и в неуклюжем переводе, а может, даже, выучить русский и читать в оригинале.

Жить — управляя автомобилем, когда ветер рвется в открытое окно, а мимо проплывают бескрайние зеленые поля и мелькают белоствольные березы.

Вальтер поднял руки и положил ладони на разгоряченную мокрую грудь Макса — он не раз прикасался таким жестом к лацкану пиджака или пуговицам кителя, но первый раз — так.

И, как это тысячу раз бывало раньше, глядя в эти умные внимательные глаза, которые так часто наполнялись горячим состраданием ко всему живому — к старым евреям, к грязным детям, к паршивым уличным псам, и вот теперь к нему, Вальтеру, — Шелленберг отметил, как Штирлиц снова что-то высматривает у него самого в глазах, но не яростно и отчаянно, как прежде, а безмятежно и светло.

Хотелось спросить что-то, хотелось что-то отдать этому человеку, который был рядом с ним на протяжении всего этого длительного и мучительного пути, но Вальтер просто стоял тихо, боясь сбить это умиротворение, позволяя Штирлицу продолжать искать у себя в глазах что-то очень ему нужное.

А Штирлиц просто смотрел в этот глубокий синий и вспоминал то далекое, однажды прочитанное, о том, что синий — это типично небесный цвет, и что при сильном его углублении развивается элемент спокойствия, а переходя в светлое, он, как высокое голубое небо, становится беззвучным, приводя к состоянию безмолвного покоя…