Часть 8 (2/2)
Положившись на то, что он верно определил характер взрывного устройства, и оно не было уже приведено в действие из какого-нибудь отдаленного места, Шелленберг рискнул не изменять программу поездки Гитлера…
…Он стоял под опорой моста рядом со взрывчаткой и с гнетущим чувством слушал, как кортеж Гитлера проезжает по мосту. Четыре минуты растянулись в какое-то бесконечное действие.
«Какой нелепый случай, — думал он, глядя на аккуратные цилиндрики и на какую-то старую замшелую трещину в опоре моста. — Секунда — и меня не станет, со всей моей мышиной возней, карьерными устремлениями… Кэтте будет жить в моей квартире, Гейдрих все так же ходить по борделям, начнется и закончится война, только меня не будет».
Смешно, но в ожидании глупой гибели мозг стал цепляться за мелочи — Шелленберга внезапно ужасно озадачила судьба картины Штирлица. Ему вдруг стало обидно, что Кэтте ее выкинет, а Штирлиц даже не будет об этом знать…
— Оберштурмфюрер, — раздался голос над ухом. Вальтер повернулся. — Саперы прибыли, позвольте?
— Да, пожалуйста, — Вальтер устало провел рукой по волосам. Странно, как мало ему надо, чтобы расклеиться и впасть в сантименты. Не позволительная для разведчика роскошь.
«Поживем еще, — гораздо веселее подумалось ему. — Поживем…».
Следующий инцидент, пришедшийся на окончание его дежурства, он уже воспринял спокойно. Один австриец, вооруженный охотничьим ружьем с оптическим прицелом, начал прицеливаться из окна в направлении маршрута проезда Гитлера, но был арестован прежде, чем ему удалось проверить надежность своей позиции. А вечером Шелленберг с облегчением сложил с себя эти обременительные обязанности вместе со всей Австрией — позвонил Гейдрих и приказал возвращаться в Берлин для выполнения следующей миссии.
***
Карусель событий закручивалась все быстрее.
По прибытии в Берлин Шелленберг вместе с Мюллером тут же вылетел в Рим, чтобы совместно с итальянской полицией разработать мероприятия по безопасности предстоящего визита Гитлера в Италию. Для этой цели Вальтер подыскал около пятисот сотрудников своей разведки, знающих язык, которые под видом безобидных туристов должны были отправиться в Италию. По договоренности с различными туристическими бюро, часть которых также сотрудничала с разведкой, эти агенты на поездах, самолетах или кораблях переправлялись из Германии и Франции в Италию. При этом Шелленберг позаимствовал у русских систему «троек», при которой около ста семидесяти групп из трех человек должны были выполнять одинаковые задания в разных местах, ничего не зная друг о друге. В результате ему удалось получить великолепную информацию о «подводных течениях» и настроениях населения в фашистской Италии.
Не успел Шелленберг вернуться из Рима, как Гитлер обеспокоился американо-японскими отношениями, а также вероятностью вторжения англичан в случае войны в Европу с территории Африки.
Об этом Вальтеру сообщил Гейдрих, вызвавший его к себе сразу по возвращении из Рима.
Но начал он не с Африки и не с англичан.
Вальтера который день мучила изжога — в Риме, в отрыве от стряпни Кэтте, на кофе и сигаретах он снова спровоцировал затяжные приступы болей в правом подреберье.
Вальтера мучила изжога и мучил Гейдрих, который озадачился личным контролем над арестом латышского журналиста, подозреваемого в том самом недавнем угоне мессершмитта в Испании.
Шелленберг искренне недоумевал, как структура может работать подобным образом, когда высший руководитель сочетает надзор за простой полицейской операцией со стратегическим планированием. Такая организация означает лишь одно — полное отсутствие оной. И глубочайший кадровый голод, раз руководство мечется между подготовкой аналитики для фюрера и личным контролем над низшим из исполнителей. Лично Вальтер уже устал разрываться между сбором и анализом информации для фюрера, которую печатали аршинным шрифтом, ибо фюрер был подслеповат, расследованием банальной уголовщины в Испании и бесконечными личными поручениями Гейдриха.
Вот и сейчас Гейдрих никак не мог принять решение, каким видом транспорта доставлять арестованного латыша в Берлин для допроса — господи, они его там на месте даже допросить не могут, везут чуть ли не в ставку фюрера.
— Вальтер, — сказал Гейдрих по телефону, — мне что-то не хочется везти к нам латыша самолетом. Может быть, целесообразнее отправить его морем, а? Зайдите ко мне, Вальтер, побеседуем.
— Вы не правы… Везти его мимо Британии целых пять дней, учитывая нрав Бискайского залива, нецелесообразно, — сказал Шелленберг. — Он странный, медлительный парень, а я боюсь медлительных латышей в море.
— Почему?
— Тут уж мне подсказывает интуиция, — улыбнулся Шелленберг.
Он еще не разучился улыбаться по заказу.
— Если что-либо произойдет с самолетом — шансов спастись никаких: они летят над горами, а случись что на море…
— Можно дать приказ убрать его в случае опасности, — предложил Гейдрих.
— Эту возможность я как-то упустил, — рассмеялся Шелленберг, — видимо, из жадности: полученную вещь так обидно терять…
— В общем, надо его вывозить оттуда если не сегодня, то завтра: я очень боюсь, что англичане и латыши поднимут визг, и тогда нам придется долго и нудно беседовать с Риббентропом — он будет требовать доказательств. Он не хочет ссориться с иностранцами. Как будто я хочу этого…
— Хаген прислал радиограмму, что латыш плох и везти его сейчас невозможно, — попытался возразить Вальтер.
— Это ерунда. Пусть продолжает болеть в каюте…
— В порт мы его повезем на машине?
— Ничего страшного. Дадут снотворного… Он проснется на море — это хорошая прогулка.
— Можно дать приказ шифровальщикам?
— Да. Пусть он подышит морским воздухом.
— Я выясню, какие суда стоят в портах Испании, группенфюрер.
— Вы дьявол, Шелленберг… Вы опрокидываете мое предложение… Мы потеряем шесть дней, пока отправим туда наше судно. С первым попавшимся отправлять его глупо, вы правы…
— Почему? Пусть его везут пятеро-шестеро наших… Им дадут большую каюту, и все.
— Нет. Нам тогда придется входить в контакт с ведомством морских торговцев: вдруг они завернут корабль в другой порт? В Британию, например, бункероваться?
— Значит, самолет? — спросил Шелленберг.
— Какой-то вы сегодня вялый и неконструктивный. Я хотел спора, а вы играете в поддавки.
«Еще недавно спор был уделом слабых, а самоутверждаться мне было предложено путем беспрекословного исполнения приказов», — подумал Вальтер.
— Просто меня мучит изжога, — мягко улыбнулся Шелленберг, — поэтому я так вял. Надо проверить поджелудочную железу: меня очень мучит изжога.
— При чем тут поджелудочная железа? — поморщился Гейдрих. — Вы хитрый и умный, даже когда вялый и с изжогой. Кто, кстати, готовит материалы о «лондонском периоде» Пальма?
— За всю операцию ответственным является Хаген, — Шелленберг знал, что Гейдрих это помнил, он сам утверждал Хагена.
— Пусть за ним понаблюдает тот ваш человек, — Гейдрих щелкнул пальцами, якобы вспоминая.
«Интересно… Ваш человек… Он такой же ваш, как и наш, к чему эта комедия?» — мысль вдруг засбоила, Шелленберг не смог понять, к чему клонит Гейдрих, а потому просто выжидательно молчал.
— Вы сегодня меня расстраиваете, Вальтер, — раздражился Гейдрих. — Подключите к делу Штирлица, пусть присматривает за Хагеном. Не в плане руководства, а, скорее, в плане оценки его работы. А теперь об Африке… — и Гейдрих полностью переключился на задачи Шелленберга в Африке, посчитав тему с латышом закрытой.
… Сегодня был день связи со Штирлицем по телефону из посольства.
Шелленберга кольнуло нехорошее предчувствие. Он не мог понять мотивов Гейдриха — зачем это нарочитое забывание имен, к чему громоздить конструкцию из надсмотрщиков…
«А если Хаген провалит эту операцию? — стукнуло Шелленбергу. — Если они не довезут этого латыша до Берлина? Какова будет роль Штирлица? Я не начальник ему, я лишь передатчик воли Гейдриха. Я не могу инициативно приказать ему взять всю операцию на себя или, напротив, устраниться от нее».
Резкая трель звонка вырвала его из размышлений.
— Хайль Гитлер, оберштурмфюрер, — бодро возвестил знакомый голос.
— Гауптштурмфюрер, — устало поправил Шелленберг — пять дней назад ему присвоили новое звание. — Вы пропустили уже два праздничных обеда и должны реабилитироваться.
— Слушаю, — по-военному кратко ответил голос, которому бы больше подошли разговоры об искусстве, по мнению Вальтера, чем военные рапорты.
— Вот что, Штирлиц, — аккуратно начал Шелленберг. — Руководство считает необходимым ваше участие в операции, курируемой офицером Хагеном. Однако степень вашего участия должна сочетать меру дружеской заботы о младшем по званию коллеге, с одной стороны, и невоспрепятствования его творческим начинаниям в работе, с другой. Вы меня хорошо поняли, дружище?
— Надеюсь, что не утратил это умение, — Вальтер услышал, что голос в трубке улыбнулся.
— Если это когда-нибудь произойдет, это будет черный день в жизни немецкой разведки, — с облегчением выдохнул Шелленберг, поняв, что Штирлиц, как обычно, понял его в малейших оттенках: обозначить участие в операции, но отойти в сторону в случае провала. — Удачи, дружище.
— Хайль Гитлер!
Разговор со Штирлицем несколько приободрил Шелленберга, и к поездке в Африку он готовился уже с более ясным сознанием.
Однако, несмотря на все качество подготовки, включая маршруты, легенды и контакты, поездка в Африку, которую предпринял Вальтер, в высшей степени выявила всю неподготовленность немецкой разведки к такого рода работе. Приключения начались уже на границе с Португалией, когда его фотоаппарат «Лейка» возбудил повышенный интерес таможенных чиновников.
Стоило ему как следует «нюхнуть» практической работы, и он сразу заметил, что «погода» здесь совсем другая, чем за столом, крытым зеленым сукном. Шелленберг постоянно страшился разоблачить себя из-за какой-нибудь оплошности, на улицах Дакара в каждом любопытном взгляде безобидных прохожих ему чудился изучающий взор сотрудника Сюрте. Стоило кому-нибудь пойти той же дорогой, что и он, ему уже казалось, что за ним установлена слежка. Тогда он, как правило, останавливался у какой-нибудь витрины, киоска или просто делал вид, что поглощен созерцанием проходящих мимо автомашин, пока подозрительная фигура не скрывалась из виду. После этого из предосторожности он определенное расстояние проделывал в обратном направлении.
Ночами его преследовали беспокойные мысли: он вспоминал события прошедшего дня и самокритично обнаруживал те или иные ошибки и промахи, допущенные им, и, в конце концов, погружался в тревожный сон, полный тяжелых сновидений, а утром просыпался весь в поту.
Спустя девять дней он с облегчением вновь прибыл в Лиссабон с необходимыми фотоматериалами. В пути он прятал фотопленку под повязкой, которая была наложена на левое бедро, где он сам сделал себе небольшой порез бритвой, так что марля была пропитана кровью. Герметически упакованная пленка прочно приклеилась к ноге вместе с марлей, пропитанной кровью, отчего бедро выглядело так, будто оно распухло в результате заражения раны. То, что он прихрамывал, вызывало у таможенников и пограничников живейшее сочувствие, что и помогло проскочить неразоблаченным.
Впервые тогда ему стало ясно, как мало знают ответственные руководители, стоящие во главе разведки, о практических трудностях, связанных с выполнением их заданий.
Несмотря на то, что в Африке он жутко разболелся с температурой, рвотой и неудержимым поносом, едва он успел вернуться, как опять попал в водоворот лихорадочной работы, не долечившись — заканчивался чехословацкий кризис, начинались хлопоты с Данцигом и Польшей. До глубокой ночи Вальтер, глотая горстями таблетки, разбирал и проверял огромную массу донесений, поступавших от агентов, чтобы составить точную картину военных приготовлений Польши.
Весь тридцать восьмой год стал «годом кризисов» — Германия глотала кусок за куском, не имея, по сути, к этому надежных организационных, материальных и кадровых предпосылок.
В этот же период, в тот самый момент, когда Гитлер принимал участие в Мюнхенской встрече, посвященной годовщине путча 9 ноября 1923 года, министр пропаганды Геббельс организовал так называемую «хрустальную ночь». В качестве повода для этого было использовано убийство атташе германского посольства в Париже, совершенное молодым польским евреем.
В Берлине все магазины, принадлежащие евреям, были разгромлены, товары разграблены или выброшены на улицу. В других городах Германии дело обстояло точно так же.
Был убит девяносто один человек, сотни ранены и покалечены. Около тридцати тысяч евреев арестовали и отправили в концентрационные лагеря Заксенхаузен, Бухенвальд и Дахау. Были сожжены или разгромлены более двух с половиной сотен синагог, семь с половиной тысяч торговых и коммерческих предприятий, сотни жилых домов, принадлежащих евреям. Материальный ущерб составил около двух миллиардов рейхсмарок. Кроме того, три с половиной тысячи легковых автомобилей, принадлежавших евреям, были лично присвоены членами партии…
…В ночь на десятое ноября Шелленберг шел по Курфюрстендам. Он не изменял своей привычке ходить с работы и на работу пешком. Некогда фешенебельная улица Берлина выглядела, как после бомбежки — горели дома, на тротуарах валялось битое стекло, кругом раздавались рыдания и проклятия.
Как в бреду Вальтер добрел до дома и рухнул в кровать, игнорируя испуганные вопросы жены.
«Это еще только начало, — тупо думал он. — Что же будет дальше? Программа партии подстроится под реальность — так ты думал, да? Черта с два. Это ты уже прогнулся под проклятую реальность. Пьешь с Гейдрихом, ходишь с ним по борделям, пресмыкаешься перед Гиммлером. Та работа, которой ты учился, никому не нужна, все твои доклады умирают в столе у высших партийных бонз. И это еще только начало…».
Вальтер провалился в тяжелый мутный сон под легкие поглаживания Кэтте, которая в этот раз почувствовала, что муж не просто устал, а происходит что-то страшное, и истерика будет неуместна.
Утром, вопреки обыкновению, Вальтер вызвал машину. Он чувствовал себя больным. За ночь он несколько раз вздрагивал, просыпался, снова проваливался в чуткий нервный сон. Между засыпаниями он принимал решение об оставлении службы, но тут же понимал, что, учитывая вовлеченность его в дела разведки, со службы у него теперь только один выход — вперед ногами, засыпал обратно, просыпался, мысленно проговаривал с Гейдрихом кадровые и структурные изменения, опять же понимал бессмысленность этого разговора, и так его больная жалкая мысль носилась по кругу и тыкалась в глухие тупики.
На работу он пришел желтый, мятый, и сразу же был вызван к Гейдриху. Он ждал каких-то заданий в связи со вчерашним еврейским погромом, но Гейдрих швырнул какую-то тонкую папку на свой стол перед Вальтером, который примостился на краю кресла у стола.
— Ознакомьтесь, сделайте любезность.
Вальтер открыл первую страницу, и перед глазами все поплыло — это был отчет Хагена о деле мессершмитта. Операция провалилась, латышский журналист Пальма бесследно исчез, даже не доехав до аэродрома: выбор средства передвижения в итоге оказался непринципиален, удар был нанесен заблаговременно.
«Господи, я буду виновен в провале дела, которое мне даже не было поручено, — глотая вязкую слюну, думал Шелленберг. — А может, оно и к лучшему… Пусть разжалуют в рядовые… Надоело все до смерти».
Он читал отчет Хагена и даже мысленно боялся задавать себе вопрос, а что же со Штирлицем. Отчет Хагена был сумбурным и малоинформативным, грешил нарушениями хронологии и пробелами, как будто часть времени автор был пьян.
— Ну, есть что сказать, дорогой мой Вальтер? — Гейдрих фамильярно присел на край стола, нависая над Шелленбергом.
— Хотелось бы ознакомиться с отчетом штурмбаннфюрера Штирлица, — максимально спокойно сказал Шелленберг, отодвигая отчет Хагена и принимая, наконец, менее напряженную позу в кресле, закидывая ногу на ногу. Хотелось курить, но во всем управлении действовал запрет на курение, и Гейдрих не выносил табачного дыма, поэтому курил Шелленберг, в нарушение правил, исключительно у себя в кабинете, рискуя нарваться на штрафы.
С полминуты Гейдрих просто смотрел Шелленбергу в глаза — Шелленберг тешил себя мыслью, что выражение его лица умиротворенно и в меру подобострастно — затем медленно пододвинул вторую папку, а сам встал и отошел к окну.
Шелленберг, с трудом подавляя желание суетиться, хотя Гейдрих и стоял к нему спиной и не мог видеть его движений, неторопливо пододвинул папку, раскрыл и начал методично читать.
После первых же трех строчек, написанных твердым размашистым почерком, его накрыло волной ярости. В нарушение четких указаний Шелленберга отойти в сторону в случае провала, Штирлиц представлял дело так, будто это он лично провалил операцию. Однако по мере того, как Шелленберг читал отчет, ярость схлынула, и накатило безмерное облегчение, смешанное с восхищением. Дочитав отчет до конца, Шелленберг уже с трудом мог скрыть ликование. Штирлиц, как художник, нанес в своем отчете несколько слоев искусными мазками, и у любого, кто его читал, складывалось четкое ощущение: операцию провалил младший по званию коллега, а старший по званию брал всю вину на себя и покрывал незадачливого офицера.
— Ну, теперь-то у вас есть, наконец, свое мнение, Вальтер, или у вас снова что-нибудь болит? — раздраженно спросил Гейдрих, видя, что Шелленберг закрыл отчет, но молчит.
«Он должен прийти к этой мысли самостоятельно. Мне нужно сейчас как-то несильно притопить Штирлица, чтоб Гейдриху было приятно его вытаскивать, обвиняя меня в тупости», — лихорадочно соображал Шелленберг.
— Вы совершенно справедливо ранее обратили внимание на недостаточную подготовку гауптштурмфюрера Хагена, требуя прикрепить к расследованию этого дела более опытного штурмбаннфюрера Штирлица, однако в том, что штурмбаннфюрер провалил это задание, есть не только его вина — которая, несомненна, велика, — но и моя. Боюсь, я неверно истолковал поручение и наделил штурмбаннфюрера недостаточными полномочиями, запрещая ему устанавливать избыточный контроль над операцией, следствием чего…
— Да что вы мямлите, Шелленберг! — воскликнул Гейдрих, прерывая подчиненного. — Вы с самого утра решили испытать мое терпение, что ли? С чего вы так резко поглупели? Ясно же, что Штирлиц не имеет никакого отношения к пьянству Хагена! Спасти это дело с таким ведением изначально было невозможно, если только полностью отстранять Хагена и менять его на Штирлица. Интересно другое — Штирлиц очень деликатно и полностью перекладывает всю вину на себя. В нашем осином гнезде это редкость, да, Вальтер? По всему видно, что это кадр, способный на личную преданность начальству. Признайтесь, что вам самому в подобной ситуации захотелось бы выкрутиться и выйти сухим из воды, да? — Гейдрих рассмеялся, похлопав Шелленберга по плечу. — Расслабьтесь, дружище, я вас не упрекаю, я ценю вас за ваши мозги, хоть они сегодня и скрипят.
Поискав в мысленной картотеке лиц подходящее выражение, Вальтер выбрал «тонко улыбнуться» и немедленно его нацепил.
— Хагена разжаловать в рядовые, — заговорив сухим и отрывистым тоном, Гейдрих сел за стол. — Штирлица сразу после рождества — в Берлин к вам в отдел. В звании оберштурмбаннфюрера.
Вальтер уронил выбранное выражение с лица и поперхнулся.
— Зависть — плохое чувство, Вальтер! — рассмеялся Гейдрих. — Не расстраивайтесь, вам дадим штурмбаннфюрера. Будет стимул лучше работать, чтобы догнать в звании своего подчиненного.
— Хайль Гитлер! — вопреки обыкновению от дверей рявкнул Шелленберг. И вроде даже с недосыпу и голодухи звонко получилось.
***
День связи со Штирлицем из посольства был только через два дня, но Шелленберг не хотел отправлять сухую шифровку. Он хотел если не видеть лица, то хотя бы слышать голос. К тому же ему хотелось, чтоб Штирлиц помучился в неведении за то, что поначалу так его напугал.
— Хайль Гитлер!
— Приветствую, дружище, — за два дня Шелленберг снова отлежался, отъелся, вернул себе здоровый цвет лица и мурлыкающий тон. — Группенфюрер просил передать, что чрезвычайно доволен вашей работой. В течение месяца-двух вам надлежит закончить все дела в Испании и прибыть в Берлин, с нового года приступаете к работе на Принц-Альбрехтштрассе в отделе контрразведки. Так что жду вас… оберштурмбаннфюрер.
— Благодарю, гауптштурмфюрер, — в голосе отчетливо слышалась улыбка.
— Штурмбаннфюрер, — не отказал себе в удовольствии поправить Шелленберг, рассмеявшись. — Но мне все еще приходится вас догонять. Хайль.
— Хайль!