Часть 7 (1/2)
Испания. Бургос. Октябрь 1937 года.
Макс Отто фон Штирлиц.
Штирлиц стоял на аэродроме Бургоса, облокотившись на дверь автомобиля, курил и кутался в плащ. Вечер был довольно прохладный, градусов семь, не больше.
Самолет Люфтваффе Юнкерс Ю-52, на котором вылетел из Берлина обершарфюрер СС Вальтер Фридрих Шелленберг, задерживался.
С тех пор, как они виделись тот единственный раз у Гейдриха, а потом ходили вместе обедать, прошло больше года. За обедом Шелленберг был обаятелен, улыбчив, о работе не заговаривал, умело плел вязь разговора без неловких молчаний, быстро нащупал точки соприкосновения со Штирлицем в литературе, живописи и музыке, и Штирлиц вынужден был сам себе признаться, что если бы Шелленберг априори не был врагом, то Штирлиц был бы им совершенно очарован. От тощего мальчишки не осталось и следа еще тогда, к тридцать третьему, а сейчас исчезла и та наивность и легкая неуверенность в себе, которую Штирлиц отметил на том докладе в Боннском университете. Шелленберг был самоуверен, лощен и, с одной стороны, обтекаем и подвижен, как ртуть, а с другой — мягкое мурлыканье в секунду могло смениться стальным начальственным тоном, а улыбка — исчезнуть в плотно сжатых губах. Впрочем, Штирлицу он эту перемену продемонстрировал лишь единожды в кабинете.
Отныне, по сути, Шелленберг стал его единственным руководителем, несмотря на то, что Штирлиц по-прежнему был выше его по званию, а что касается служебной иерархии, то в мутной воде СС сам черт не разберет, кто кому подчиняется. В любом случае, все шифровки с заданиями он получал от Шелленберга, туда же отчитывался о выполнении. За истекший год Штирлиц получил доступ к информации обо всех цепочках поставок оружия — как франкистам, так и республиканцам.
Он отправил в Центр десятки шифровок, предупреждающих о поставках некачественного оружия республиканцам, но никакой обратной реакции не получал и на практике никаких изменений не наблюдал.
Более того, то, что он видел по части поставок оружия республиканцам со стороны Советов, тоже ввергало его в недоумение — создавалось ощущение, что Советы, поставляя оружие своим союзникам в Испанию, не поддерживали их, а попросту решили избавиться от всего морально устаревшего оружия.
Находясь в эпицентре событий, Штирлиц отчетливо понимал, что назревает катастрофа мирового масштаба и что на территории Испании происходит обкатка оружия будущих противоборствующих сторон, однако качественное, современное, надежное оружие поставляла только Германия. Он допускал, что, возможно, будучи исполнителем, он видит лишь маленький кусочек картины, а в Центре собирают данные со всех точек и видят картину целиком, но это не спасало его от той грызущей тоски, которая поселилась в нем здесь, в Испании.
А еще он видел, что один за другим исчезают советские резиденты — их отзывают домой, и больше об их судьбе никто ничего из своих не знал или не хотел говорить.
Полковник НКВД Максим Исаев не обладал всей полнотой информации, а вот до офицера СС Макса Отто фон Штирлица, имевшего доступ к информации политической разведки Рейха, порой доходили крупицы сведений, которые ввергали его в отчаянье. Так, он совершенно точно знал, что советский резидент в Испании был расстрелян немедленно после отзыва. Мог ли Штирлиц верить, что все отозванные агенты были предателями, изменниками, перебежчиками? Нет, зная всех этих людей лично, он не верил в это.
Все, что он мог делать — это убеждать себя, что дома происходят процессы, подобные тем, что сотрясали республиканский Конвент Франции — Марат, Дантон, Робеспьер…
Он старался не задавать себе при этом вопроса, кем он считал Сталина — Робеспьером или Наполеоном?
Сейчас перед миром была куда более страшная угроза — угроза нацизма, и он не мог размениваться на сомнения в правильности выбранной линии. И если в двадцать седьмом, двадцать восьмом, да еще в тридцатом ему казалось, что в Центре ошиблись насчет угрозы нацизма, и он бомбардировал Лубянку шифровками с просьбами отозвать его домой, то в тридцать третьем, после прихода к власти Гитлера, он, наконец, осознал всю неотвратимость и реальность угрозы.
До сих пор Штирлиц — сколько ни думал о причинах, приведших к власти фюрера — не мог объяснить себе этот феномен. Да, рознь между социал-демократами и коммунистами, отсутствие общего фронта не могли не помочь ультраправым одержать победу, но почему именно Гитлер?! Были серьезные силы в Германии начала тридцатых годов, стоявшие на консервативных, устойчиво антикоммунистических позициях: армия, в первую очередь; «Стальной шлем»; «Немецкая национальная партия». Отчего не этот блок пришел к власти, а Гитлер? Игра на прекрасном термине «социализм», на его притягательной силе для рабочего класса? Выдвижение — наряду с термином «социализм» — примата его национальной принадлежности? То есть в пику Москве — не Интернационал, не счастье всем, но лишь избранной расе господ, нации немцев? Неужели одержимый национализм, то есть преклонение лишь перед самими собою, столь могуществен и слеп в начале своего пути, что может застить зрение исторической памяти? Ни одно национальное движение, построенное на идее примата расы, никогда не одерживало и не сможет одержать окончательной победы, это ясно каждому. Тогда каким же образом Гитлер смог одурачить народ Гёте, Вагнера, Гегеля, Гейне, Бетховена и Баха? Неужели народу, целому народу, было угодно, чтобы вину за то, что в стране нет хлеба и маргарина, возложили на евреев, цыган и интриги Коммунистического Интернационала? Может быть, людям вообще угодно переваливать вину за существующее на других? Спасительные козлы отпущения? Значит, Гитлер и разыграл именно эту низменную карту, обратившись к самому дурному, затаенному, что существует в человеке, особенно в слабом и малообразованном! Но ведь это более чем преступление — делать ставку на низменное и слабое; это только на первых порах может принести дивиденды; конечный результат предсказуем вполне: общий крах, национальное унижение, разгром государственности…
Во всех этих тоскливых размышлениях Штирлиц уже давно стал плохо себя чувствовать — он ощущал постоянную, какую-то дурную, как с похмелья, усталость, вся Испания казалось ему душной и слишком томной.
Немного встряхнуться ему помог тот праздник, который был у него буквально несколько недель назад, когда командование разрешило ему переход фронта под Гвадалахарой, тщательно залегендировав для Берлина «необходимость встречи с агентурой СД, внедренной в республиканскую Испанию». На «окне» его встретил Гриша Сыроежкин — они подружились еще тогда, когда Дзержинский отправил Исаева в Таллин по делу о хищении бриллиантов из Госхрана, а Гриша был на связи с ним и Шелехесом-младшим, резидентом ЧК в Эстонии.
Сыроежкин привез его в маленький особняк близ Валенсии, там уже собрались Владимир Антонов-Овсеенко, Михаил Кольцов, Родион Малиновский, Хаджи Мурат Мамсуров, Яков Смушкевич и Роман Кармен. С каждым из этих людей Максима Исаева связывала дружба с тех давних и прекрасных лет Революции, когда Антонов-Овсеенко часто заходил к Дзержинскому; Родион Малиновский был у Василия Блюхера, который переправлял Исаева во Владивосток; с Яковом Смушкевичем, нынешним советником республиканской авиации, его дороги пересекались в Китае, когда там были Блюхер и Михаил Бородин, — помогали создавать революционную Красную Армию.
Он пробыл у друзей всего лишь одну ночь. Никто не сомкнул глаз. Вспоминали тех, с кем дружили: Павла Постышева, Якова Петерса, Николая Подвойского, Михаила Кедрова, Григория Петровского, Николая Крыленко, Артура Артузова.
Потом Исаев вышел в маленькую комнату вместе с Антоновым-Овсеенко — тот был генеральным консулом в Испании.
— Максим, — сказал Антонов-Овсеенко, закуривая, — я знаю, что ты захочешь сейчас написать рапорт об отзыве на Родину, я знаю, что силы твои на исходе, я понимаю все, мой товарищ… Но я не стану передавать твой рапорт в Центр, оттого, что борьба с фашизмом — а он многолик, как оборотень — только еще начинается, и это будет долгая и кровавая борьба.
Антонов-Овсеенко тяжело затянулся, долго, изучающе посмотрел на Исаева, потом, вздохнув, странно улыбнулся:
— Знаешь, мне, как человеку военному — как-никак прапорщик с пятого года, тридцать два года стажа — известны все военные приказы… Но есть один, которого нет в уставах: «Приказано выжить»… Понимаешь?
— Понимаю, — ответил тогда Исаев. — Но отдают ли там, дома, себе отчет в том, что…
Антонов-Овсеенко перебил его:
— Максим, там отдают себе отчет во всем. Ясно? Во всем.
Антонов-Овсеенко не мог сказать Исаеву многого, но о том, что война с Германией неизбежна, руководство Советского Союза осознавало уже с начала тридцатых годов – сообщения об этом поступали изо всех точек мира.
Покинув Россию еще в двадцать четвертом году, Исаев не знал, что 04 февраля 1931 года И. В. Сталин выступил с речью «О задачах хозяйственников» на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности. Эта речь не печаталась в зарубежной прессе и была размещена только в газете «Правда». В своей речи Сталин призвал за десять лет догнать передовые страны, которые опередили СССР на пятьдесят – сто лет. «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут», - сказал Сталин.
Модернизация вооружения была запланирована на третью пятилетку, которая должна была завершиться только к сорок второму году, поэтому СССР просто не могли снабжать современным вооружением союзников в Испании.
С учетом беспрерывно поступающих донесений о грядущей войне, руководство СССР гнало индустриализацию гигантскими темпами – стремительно создавался Мурманский флот, укреплялся Тихоокеанский флот, создавались машиностроительные заводы, готовые выпускать не только трактора, но и танки.
Знай об этом Штирлиц, ему было бы хоть немного легче посреди этого информационного вакуума, порождающего горестное недоумение.
Не знал Штирлиц также и об истинных причинах тотальной зачистки в НКВД.
Работая в Испании, далеко от центров принятия решения руководством СД, а к информации Абвера и вовсе не имея доступа, Штирлиц не мог даже догадываться, что СД совместно с Абвером приступили к использованию троцкистов в вопросе выявления и перевербовки агентов НКВД, находящихся за рубежом.
Самого его спасло от провала только то, что он был настолько давно и глубоко законспирирован, что информацией о нем обладал крайне узкий круг лиц.
Стоявшие в оппозиции к Сталину троцкисты настолько глубоко проникли в высший партийный аппарат, профсоюзы и ряды НКВД, что, в случае начала войны, СССР оказался бы зажат между двумя враждебными силами. Троцкому, готовившему вооруженные протесты в СССР, сохранили, тем не менее, жизнь, и выслали из СССР под условием прекращения всяческой политической деятельности. Но, оказавшись за рубежом, он нарушил все условия и стал мишенью для пересекающихся интересов США, Великобритании и Германии.
Да, полковник НКВД Максим Максимович Исаев многого не знал, и мог только, сжав зубы, работать на вверенном ему участке.
«Приказано выжить, — повторил тогда себе слова Антонова-Овсеенко Штирлиц. — Но лишь по закону совести. Иначе следует исчезнуть. Жизнь, купленная ценою бесчестья, — это не жизнь, а существование…».
И снова после того глотка воздуха Штирлиц погрузился в душное испанское существование.
Чтобы избыть из себя это мешающее томление, он возобновил свои занятия живописью. Это была единственная возможность отдохнуть: цвета Испании таковы, что сами по себе просятся на холст. Штирлиц писал и маслом, и акварелью, и гуашью, и в карандаше. Когда он стоял у мольберта, наступало расслабление, и он ощущал цвет, форму и солнце, все время солнце: такова уж Испания — здесь во всем чувствуется особое, желтое, синее, дымно-серое, раскаленно-красное, голубоватое, белое солнце… В Испании его потрясли два цвета — красный и желтый. Ему казалось, что пропорциональное соблюдение этих двух цветов может дать точное выражение Испании на холсте. Он долго пробовал писать, но потом осознал, что желание соблюсти абсолютную фотографическую похожесть мешает ему понять суть предмета.
«Для меня бык — это бык, а для Пикассо — предмет, необходимый для самовыражения. Я иду за предметом, за формой, а талант подчиняет и предмет, и форму своей мысли, и его не волнует скрупулезность в передаче детали», — думал тогда Штирлиц.
Он имел несчастье показать картины некоторым сослуживцам. «Это похоже и прекрасно, — говорили они ему, — а мазню испанцев, где ничего не понятно, противно смотреть». Это ему сказали о живописи Гойи.
А еще он часто пробовал писать Сашеньку, писать ее лицо и в карандаше, и акварелью. Однажды он пробовал писать ее маслом, но после первого же дня холст изорвал. Сашенькино лицо, ее черты всегда были для него неуловимы, изменчивы, подвижны, неизменными всегда оставались лишь ее большие глаза цвета неба, в глубине которых сияли готовящиеся взойти на небосвод звезды. Плотность масла не годилась для передачи эфемерности ее облика, к тому же он никак не мог ухватить нужный цвет.
Сейчас, стоя на аэродроме в ожидании начальника, куря сигарету за сигарету и думая снова о цвете Сашенькиных глаз, Штирлиц почему-то вдруг подумал о Шелленберге.
Штирлиц не вполне понял, зачем тот приезжает. Все директивы Шелленберг бесперебойно передавал либо шифровками, либо, в отсутствие секретности, по телефону в посольстве. Значит, случилось или готовится случиться что-то экстраординарное. Разумеется, цель приезда Шелленберга не касается скромной персоны Штирлица, но то, что он понадобился — хотя бы встретить — уже удача, можно и нужно попытаться приблизиться.
Штирлиц невольно подумал, что сближение, собственно, и без его стараний происходит, непонятно по чьей инициативе. Просто во время традиционных созвонов по защищенной связи посольства Шелленберг завел моду кратко интересоваться делами Штирлица, не относящимися к службе, а Штирлиц, восхищаясь ловкостью новоиспеченного руководителя, порционно выдавал личную информацию, которая не могла ему навредить, но помогала войти в более близкую орбиту к начальнику.
В небе показалась точка, быстро разрастающаяся в птицу, затем донесся рев пропеллеров, и вот уже по посадочной полосе покатился юнкерс Люфтваффе.
— Как долетели, обершарфюрер? — после нацистского приветствия поинтересовался Штирлиц.
— Унтерштурмфюрер, — самодовольно ответил Шелленберг, проигнорировав «Хайль!» и подавая Штирлицу руку для рукопожатия.
— Примите мои поздравления, — с полупоклоном сказал Штирлиц. — В управлении уже, наверное, привыкли отмечать по одному вашему званию в год. Пожалуй, в следующем году потребуют новый повод.
— Не завидуйте, Штирлиц, — рассмеялся Шелленберг, беря его под руку и идя по направлению к машине. — С вами тоже отметим завтра. Должен же я догонять в звании своего подчиненного!
Штирлиц отметил, что, несмотря на внешнюю обычную свою браваду и легкость в общении, шеф выглядел бледным и утомленным. Штирлиц хотел уже распрощаться у входа в отель, но Шелленберг заставил его подняться в номер.
— Выпить не предлагаю — нечего, а в ресторане этого отеля вряд ли найдется пристойное вино и, уж тем более, коньяк, — сказал Шелленберг, вынимая из портфеля и протягивая Штирлицу папку. — Изучите эти материалы за завтрашнее утро и найдите, ради бога, приличный ресторан в этой дыре, где можно нормально пообедать и выпить. Часа в два. Мне нужно ваше стороннее мнение, так сказать, «свежий взгляд». Боюсь, у меня самого уже взгляд изрядно замылился. Заодно отметим мое назначение и… — с этими словами Шелленберг снова повернулся к портфелю и достал коробку с фирменной надписью «Winsor & Newton».
— Вы как-то пожаловались в разговоре, что у испанцев последнее время невозможно достать нормальные краски и кисти — ну еще бы, какие тут музы, когда такие пушки разговаривают весь год — я решил воспользоваться вашим предстоящим днем рождения и пополнить ваши запасы, — Шелленберг протянул коробку Штирлицу.
— Заранее не поздравляют, у вас пятнадцатого, а сегодня лишь седьмое, но пятнадцатого меня здесь уже не будет, так что не обессудьте, — и он виновато развел руками.
Это был роскошный набор профессиональных красок и кистей от всемирно известной английской фирмы. Значит, Шелленберг летел не из Берлина. Это уже интересно.
А еще интересно было то, что у Макса Отто фон Штирлица день рождения был пятнадцатого октября, а у Максима Исаева, равно как и у Всеволода Владимирова — завтра, восьмого октября. А если учитывать позднее время — то почти уже сегодня. У Штирлица что-то предательски затеплело внутри — что-то, чему хотелось одновременно поддаться и сопротивляться.
— Спасибо, — просто сказал он, принимая подарок.
— Все, идите, — замахал на Штирлица руками Шелленберг, мягко подталкивая его к выходу, — а то я сейчас паду, как кляча, с недосыпа. Всю Европу за неделю облетел, кажется, что живу в самолете и питаюсь одними черствыми бутербродами. Жду от вас усердия не столько в бумагах, сколько в поиске нормальной еды.
От Шелленберга Штирлиц поехал к Клаудии, где он снимал жилую комнату и мастерскую под занятия живописью. Тот факт, что Клаудия на неделю уехала к тетке в провинцию, отчего-то именно сегодня его обрадовал. С приездом Шелленберга как будто подул северный ветер, разгоняющий вечное усталое испанское томление и духоту.
Любовница Штирлица Клаудия, о которой знали в аппарате Гейдриха, что она работает на немецкую разведку, зеленоглазая темноволосая красавица Клаудия сейчас была бы олицетворением этой томной духоты и разрушила бы внезапно нахлынувшее настроение еще раз попробовать нарисовать Сашеньку.
Он отчего-то именно сейчас так ясно вдруг вспомнил оттенок ее глаз, и в совокупности с неожиданным приобретением роскошных профессиональных красок это побудило в нем творческий порыв.
Привычными уже мазками он набросал черты родного лица, разметавшиеся от океанского ветра короткие светлые волосы и снова, как обычно, остановился на глазах.
Походил по мастерской, ероша идеально уложенные волосы, — здесь, наедине с собой и с портретом Сашеньки он мог позволить себе этот нервический жест — и внезапно остановился перед поразившей его мыслью. Он подошел к запертому на ключ бюро, отпер его и достал из маленького ящичка со всякой мелочевкой запонку с синим камнем. Почему он вспомнил о ней именно сейчас?
Штирлиц подошел к мольберту, положил запонку на полочку, направил на камень свет и замер.
Это был идеальный оттенок.
***
Без пятнадцати два Штирлиц припарковал автомобиль у отеля, где остановился Шелленберг.
Несмотря на то, что он закончил рисовать Сашеньку далеко за полночь, а встал в пять утра, чтобы успеть проанализировать документы шефа, он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, впервые за долгое время.
Он был доволен портретом — это раз, а еще он получил важную информацию из документов Шелленберга — это два.
Еще в начале этого года у Франко возникли экономические проблемы с его главным союзником — Германией. Испанские (да и многие немецкие) предприниматели были недовольны монопольным положением во взаимной торговле двух фирм — HISMA и ROWAK, созданных сразу после мятежа. HISMA, в частности, заставляла платить за импортируемые из Германии товары за несколько месяцев вперед до их фактической поставки, требуя в противном случае комиссионный сбор в 14% от стоимости сделки.
Франко, начиная с весны, ставил вопрос о заключении нормального германо-испанского торгового соглашения со сбалансированными ценами (HISMA и ROWAK завышали цены на немецкие товары и занижали на испанские). К тому же мятежникам была очень нужна валюта, а единственным обильным источником ее в Европе была Великобритания. Однако, если продолжать поставлять железную руду и сталь в Великобританию за валюту, то, получив экономическую выгоду, можно в то же время обидеть немцев и лишиться необходимого немецкого оружия и их легиона «Кондор». Очевидно, Берлин начинал осознавать, что укрепившийся Франко ускользает из рук и необходимо срочно захватить командные высоты, прежде всего, в горнодобывающей сфере (для перевооружения страны немцам недоставало железной руды, легирующих материалов и пиритов, а все это как раз было в Испании).
Геринг требовал скорейшего заключения с Франко соглашений, гарантирующих преобладание Германии в испанской экономике. Франко переговоры затягивал, не желая портить отношения с Англией. Мощное наступление республиканцев в минувшем июле пришлось немцам весьма кстати — настолько кстати, что Штирлиц не исключал участия Рейха не только на стороне Франко, но и негласно на стороне республиканцев. С Франко была сбита спесь, тот еще раз убедился, что без «Кондора» войны не выиграть.
Какое-то время Франко удавалось сидеть на двух стульях, балансируя между Англией и Германией, но три месяца назад в Бургосе была подписана целая серия секретных германо-испанских экономических договоренностей. По дополнительному соглашению от 12 июля 1937 года к торговому договору между Германией и Испанией от 7 мая 1926 года обе стороны предоставляли друг другу статус наибольшего благоприятствования. Это соглашение не скрывалось от общественности и сильно напугало англичан. Но более важными были другие соглашения, о которых тогда ничего не сообщалось и о которых сейчас узнал Штирлиц из документов Шелленберга.
Это были секретные протоколы от 12, 15 и 16 июля, в которых Франко согласился, что Германия будет первым государством, с которым после войны будет заключено полномасштабное торговое соглашение. Перед началом экономических переговоров с другими государствами немцам будет предоставляться полная информация и возможность заключения аналогичных договоров в приоритетном порядке. Поставленные Германией Франко военные материалы оформлялись как кредит в рейхсмарках из расчета 4% годовых. В качестве залога его погашения Испания должна была поставлять в Германию сырье и продовольствие. Самым важным для немцев было одно из положений протокола от 16 июля, разрешавшее образование испанских обществ с немецким участием для разработки полезных ископаемых.
Использовав протокол от 16 июля, HISMA сразу же стала приобретать концессии на испанские рудники, купив уже семьдесят три из них к сентябрю. На шахтах начались работы по увеличению их мощности. Все это в документах Шелленберга именовалось «проект Монтанья».
Казалось бы, счастью нет предела.
Однако, прочитав все соглашения и протоколы, Штирлиц понял, что зацепило профессионального юриста Шелленберга. Хитрый Франко, описывая различные экономические реверансы в сторону Германии, всюду добавил фразу: «в соответствии с испанским законодательством». Предполагать, что немцам в захолустном Бургосе был предоставлен полный свод испанского законодательства, было бы наивно и глупо, следовательно, немцы от жадности заглотили наживку без должной перепроверки. Шелленберга ко всей этой экономической операции не привлекали, ответственным являлся Геринг.
А вот сейчас в заветной папочке лежала копия древнего, как бивни мамонта, но действующего испанского правового акта, где лично рукой Шелленберга было подчеркнуто несколько пунктов, из которых явствовало, что доля иностранного капитала в совместных компаниях горнодобывающей сферы не должна превышать двадцать пять процентов!
А еще лично преданные Шелленбергу люди из разных источников сообщали ему, и только ему, что счет идет не на дни, а на минуты, и в ближайшие сутки, максимум двое, Франко готовит какой-то сногсшибательный декрет в обстановке строжайшей секретности.
Штирлиц, вслед за Шелленбергом, сложил два и два и пришел к выводу, что не сегодня-завтра разразится грандиозный скандал с денонсацией экономических договоренностей. И, видимо, вопрос заключался в том, как повести себя в этой ситуации лично Шелленбергу. Промолчать и пошатнуть Геринга? Вылезти с инициативой, подмазавшись к Герингу и заработав лавры провидца? Штирлиц не знал даже, а в курсе ли всей ситуации Гейдрих, и не играет ли шеф сольную партию. А это уже порождает вопрос — как поступить самому Штирлицу, на кого ставить — на Шелленберга или на Гейдриха?
Из документов явствовало, что Шелленберг получил информацию только вчера, потому прервал свой визит в Англию и спешно вылетел в Бургос для перепроверки данных и принятия решения. Штирлиц был привлечен для участия в такой перепроверке и для аналитики.
«Спешно вылетел, но успел заехать за подарком», — отчего-то вдруг подумалось Штирлицу, пока он шел по холлу гостиницы к шагавшему ему навстречу элегантному, как всегда, улыбающемуся Шелленбергу.
— Ну, дружище Штирлиц, я готов к обжорству, — промурлыкал Шелленберг, протягивая Штирлицу сразу обе руки — одну для рукопожатия, а второй потрепав его по плечу.
Штирлиц еще в первую встречу понял, что Шелленберг чрезвычайно тактилен. Если расстояние беседы и субординация позволяют, то он постоянно мимолетом и невзначай дотрагивается до плеча, локтя, манжеты собеседника либо, сопровождая к двери, кладет ладонь между лопатками коротким неназойливым жестом. Если собеседник находится на удалении либо если он выше рангом, то Шелленберг будет поглаживать пачку сигарет, пепельницу, статуэтку на каминной полке, книгу. Штирлиц открыл шефу дверь автомобиля, мягкая рука скользнула по предплечью и исчезла.
Еще вчера, когда Шелленберг пожаловался на вынужденную голодовку, Штирлиц сразу принял решение вести его в свою любимую таверну, а не в помпезный ресторан. Во-первых, там была отличная домашняя кухня, а главное — только там подавали настоящую тортилью, причем не портили подачу, не перекладывали это крестьянское, шипящее, в оливковом масле чертовски вкусное блюдо на тарелку, благодаря чему не терялось нечто такое, что собирало картофель, яйца, кусочки хамона и зелень в единое, совершенно новое качество. Во-вторых, место это было непопулярное и в плане возможности ведения задушевных разговоров многократно проверенное и надежное. В-третьих, там было несколько столиков, расположенных в нишах таким образом, что сидящий за ними видел всех, но его не видел никто. В это идеальное место Штирлиц, изредка поддакивая, и вез сейчас разливавшегося соловьем шефа, восхваляющего красоты Испании.
— Если вы предпочитаете белое вино, то вынужден вас разочаровать, в Испании вы приличного белого не сыщете, особенно сейчас. Но тинто у них выше всяких похвал, — заметил Штирлиц, когда они расположились за столиком.
— Значит, белое будем пить с вами в Италии, а пока заказывайте на ваше усмотрение, — подперев голову рукой, Шелленберг пристально смотрел на Штирлица. — Ну, дорогой Штирлиц, не томите.
— За ваше назначение, — невинно поднял бокал Штирлиц, не отказав себе в маленьком удовольствии потрепать нервы шефу.
— И желательно, чтобы темпы роста сохранялись, не без вашей помощи, — парировал Шелленберг, не теряя доброжелательной улыбки.
— Вряд ли вы от меня ждете, чтобы я вам сложил два и два, тут и без моего физико-математического образования можно сложить, — пожал плечами Штирлиц. — Вы хотите знать, куда бы отнес вывод я? Гейдриху, Герингу или Гиммлеру?
— Про Гиммлера, кстати, я не думал, — мотнул бокалом в сторону Штирлица Шелленберг, поигрывая вином на дне.
— Отчего же? Если ваши в высшей степени разумные законодательные инициативы относительно структурирования СС и СД реализуются, то Гиммлер станет наиболее вероятной фигурой…
— А не рано ли вы списываете со счетов Гейдриха? — резко перебил Шелленберг, ставя бокал на стол, на миг теряя ребяческое выражение лица: уголки губ опустились, глаза посерели, линия челюсти стала чуть жестче.
— Не стоило лететь в Бургос ради того, чтобы послушать бравурные речи без капли аналитики, разве этого добра не в избытке в Рейхе? — Штирлиц наполнил бокал шефа и подал ему. — Хотя я безмерно рад вашему приезду, повеяло свежим северным ветром. Испанская истома до смерти надоела. Ну и подарок ваш пришелся как нельзя более кстати.
— Так используйте шанс выбраться из вашей испанской истомы и перебраться поближе к северному ветру.
«Столкнув лбами весь генералитет Рейха и двинув тебя на очередную должность», — улыбаясь и отпивая из бокала, подумал Штирлиц.
Им принесли шкворчащую тортилью, и Шелленберг прервал свои политические измышления на выражение восторгов и последующее поедание этого испанского шедевра.
Штирлиц стремительно размышлял.
Кому бы Шелленберг сейчас в зубах ни принес эту бомбу, риск поставить не на ту фигуру был колоссально велик. В руководстве Рейха шла бесконечная грызня за близость «к телу», и предугадать, кто вознесется, а кто отправится на виселицу следующим, было невозможно. «Ночь длинных ножей» показала это со всей отчетливостью — Гитлер был готов в любой момент расправиться с любым, самым верным соратником.
Штирлиц был убежден, что информацию ушлый Шелленберг собирал из таких источников, которые были замкнуты на него лично, и вероятность, что когда-либо станет известно, что Шелленберг не доложил важные сведения, была если не равна, то стремилась к нулю.
Теперь дальше. Завтра Франко денонсирует все экономические соглашения. Это однозначно ударит по Герингу. Более самостоятельной фигурой станет Канарис — в нем сразу усилится надобность: нужно будет активизировать цепочки снабжения оружием воюющие стороны, возможно, потребуется притормозить снабжение франкистов и улучшить снабжение республиканцев. Гитлер захочет щелкнуть по носу Франко, показать, что без его легионов тот мигом утратит контроль. Более того, очевидно же, что после всего этого Гитлер уже не поверит Франко и придет к выводу, что стопроцентная победа Франко не в интересах Германии. Чем дольше будет длиться гражданская война, тем сильнее франкисты будут привязаны к Берлину долгами за поставки оружия.
Затягивание войны и ослабление вооружения франкистов на руку и мне тоже — если Советы смогут оперативно воспользоваться провалом в поставках вооружения франкистам и ускорить поставку танков Т-26 в Испанию, то можно будет переиграть немцев и вместо легкого затягивания конфликта создать перелом в нем. Тут нужно действовать не просто быстро, а стремительно, ибо если немцы поймут, что возможен перелом, то они быстро подгонят мессершмиты и сравняют Испанию с землей ковровыми бомбардировками. А такого вооружения у противника пока нет.
Значит так, все сходится. Шелленберг кладет информацию под сукно, это раз. Достань он ее, все равно никто ею толком не воспользуется, только заранее подготовятся, чтобы кивать друг на друга, а то еще сам Шелленберг крайним и станет, как гонец, приносящий плохую весть.
Франко идет ва-банк, Геринг теряет лицо, Канарис возвышается, а это уже плохо для Гейдриха — это два. Не верю, что Вальтер не думал о Гиммлере, скорее всего, уже подстраховался и заручился протекцией Гиммлера против Гейдриха или близок к этому. Гиммлер слаб и ведом, в отличие от Гейдриха. Если в его руках сконцентрируется будущая объединенная структура, а рядом с ним будет Вальтер, а рядом с Вальтером — я…
Сладко заныло под ребрами. Штирлиц оторвался от своей тарелки и посмотрел на Шелленберга. Смотреть, с каким аппетитом тот ест, было сущим удовольствием — как котенок, которого принесли с мороза и дали сметанки. С минуту Штирлиц, улыбаясь, смотрел на шефа, потом сказал: