Глава 5. Девять красных линий (2/2)

Взяла серебришко, схватила стекляшку,

Всё собирает сорока в кармашки!

Виолетта рассмеялась — тихо, почти беззвучно. Присказка была такой простой, такой детской, но в ней было что-то живое, настоящее. Девушка посмотрела на свои руки, на пальцы, что всё ещё теребили край куртки.

Сорока-воровка.

Её анимагическая форма, её суть.

Может, это и есть её путь? Не сражаться, не ломать себя об стены, а просто… взять то, что нужно, и лететь дальше?

— Хорошо, бабуль, — шепнула Морроу. — Попробую по-твоему. Но сначала — традиция.

Виолетта вытащила из сумки букетик полевых цветов и положила на могилку. А потом достала бутылку с водой, маленький складной нож, платок, бинт и флакончик с зельем из остатков её аптечных запасов.

Девушка закатала рукав школьной рубашки, обнажив левую руку. Кожа была чистой — петли стирали всё, кроме памяти. Но Виолетта ясно видела их на этом месте: тонкие, белесые шрамы, что она наносила в прошлых циклах. Это был её самый мрачный, самый надёжный способ помнить, где она и кто она сейчас. Он начался с шестой петли, когда Морроу поняла, что теряет счёт времени, путает события циклов. Ей не нравилось резать себя. Но рубцы были её якорем, её способом помнить, в каком она цикле, и держать панику на цепи.

Лезвие блеснуло в рассветном свете. Холодный металл коснулся кожи, и Виолетта на мгновение замерла. Затем, сжав зубы, сделала первый порез. Быстрый, резкий, но аккуратный.

Один.

Два.

Три.

Кровь выступала ровными, тёмными каплями, стекая по руке. Виолетта считала порезы про себя, как мантру, чувствуя, как острая, чистая боль вытесняет хаос в голове, упорядочивает мысли, возвращает её в собственное тело.

Восемь.

Девять. Девятая жизнь.

Закончив, девушка убрала нож. Шипя сквозь зубы, вылила на порезы кровоостанавливающее зелье, а затем прижала к руке платок. Боль была доказательством. Боль была якорем.

— Знаю, знаю, — сказала Виолетта, глядя на могилу. — Вы сейчас там, небось, ругаетесь. «Летта, что ты творишь, зачем себя режешь!». Мне это тоже не нравится. Но так надо, правда. Без этого я… я иногда забываю, где я. Когда всё повторяется, когда всё одинаковое… — она замолчала, подбирая слова. — Мне нужно что-то своё. Что-то, что не отберут. Что-то, что заземлит.

Девушка аккуратно смыла кровь, перевязала бинтом раны и закатала рукав. Поднялась на ноги, чувствуя лёгкую слабость, но вместе с ней — ясность. Морроу кивнула могилам, будто прощаясь.

— Я начну с малого, — сказала Виолетта, убирая за собой, а затем погладила камень могилки. — С сороки-воровки. У меня уже были мысли о ней. А раз уж и присказка вспомнилась, то так тому и быть. Я давно не давала ей волю. Пусть порезвится. А там посмотрим, куда крылья приведут.

Виолетта повернулась и пошла к выходу, чувствуя, как свежие порезы ноют под рукавом. Боль была её спутником, но она не пугала. Она была доказательством, что Виолетта Вера Морроу ещё здесь. Что она ещё борется.

И что, несмотря на всё, она не потеряла себя.