XV • 1920 • Отец Герман (2/2)
Георгий, собравшись в дорогу, ожидал его на крыльце гостевого домика.
- Ну что, идем? – увидев отца Германа, нетерпеливо спросил он.
- Георгий, может быть, не пойдешь нынче? – умоляюще предложил монах. –Переночуешь эту ночь в монастыре, отец Антипа не дал благословения. Нельзя тебе сегодня идти, никак нельзя.
Апраксин поглядел ему в глаза.
- Нет, братец, пойду. Мне торопиться надо. Больше всего, рискует тот, кто не рискует, – усмехнулся он, подмигнув молодому монаху.
Поняв, что уговорить офицера нет никакой возможности, бывший юнкер сдался.
Они вышли из монастырских ворот. Полная тишина стояла над великими, белоснежными русскими равнинами. Лунный свет осыпал своим серебром чистый, девственный снег вокруг. Генерал неожиданно бросил лыжи на снег и, освободив руки, слепил снежок, метнув его в монаха, демонстрируя свое веселое настроение.
- Помнишь, как мы когда-то играли? – с улыбкой спросил он.
Отец Герман, поддавшись игривому куражу, тоже слепил неуклюжий снежок одной рукой и запустил его в генерала.
- Вот тебе!
Апраксин тотчас упал в сугроб и расхохотался. Молодой монах улыбнулся, подошел к нему и протянул руку, помогая подняться. Отряхивая его огромный тулуп от снега, он вдруг спросил:
- Помнишь, как зимой 1913 года, ты приехал навестить меня в пансионате?
- Конечно, помню, мы играли во дворе в снежки, а потом все семиклассники побежали к забору глазеть на проезжающий дилижанс, в котором сидели премиленькие девочки гимназистки, воспитанницы княжны Оболенской. А ты остался...
Отец Герман как-то странно посмотрел на офицера и махнул рукой.
- Пустое это... А помнишь, как мы после лепили с детворой снежную бабу, и ты специально бегал в лавку на соседней улице, чтобы купить ведро для ее снежной головы?
- Помню, конечно, помню, – вздохнул генерал, поднимая со снега лыжи.
Тем временем вечер неспешно менял краски, все больше сливаясь с воцаряющейся лунной ночью. По дороге они все еще предавались воспоминаниям о днях, проведенных в Павловске, вместе с Всеволодом, Катей, Софьей Романовной и ее вечными причитаниями.
- Георгий, помнишь в Павловске, я читал книгу Гюисманса «Наоборот»? Ты еще хотел узнать мое мнение на ее счет. Так вот, я теперь скажу тебе. Герой этой книги изъеден грехами, как червивое яблоко. В этом отравляющем произведении описано отрицание всего чистого, доброго, человечного. Герой упивается своими грехами, как чем-то великим, ставя их на пьедестал своей возвышенной низменности. По моему мнению, это образ антимонаха, беса, да-да именно беса, – утвердительно закивал монах. – Этот Эссент этакий светский «друг» сатаны, но потому как у лукавого не бывает друзей, несомненно, он его слуга. Помнишь, в Святом писании притчу о добром самарянине? Когда человек шёл из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников, которые избили его и оставили умирать на дороге. Мимо него прошли священник и левит, но даже не взглянули на него. Только самарянин сжалился над ним. Перевязал его раны, налил масла и вина, посадил на своего осла, отвёз в гостиницу, дал два динария хозяину этой гостиницы и сказал: «Позаботься о нём, и если что потратишь сверх, я, придя, отдам тебе». В своей книге Гюисманс описывает подобный случай, только наоборот, именно наоборот! Эссент встречает юношу шестнадцати лет и приводит его в публичный дом. Там он платит хозяйке за него большую сумму, чтобы та предоставляла этому юноше свои услуги несколько раз в неделю. Однако, когда деньги закончатся Эссент рассчитывал на то, что этот мальчик пойдет воровать, чтобы продолжать блудить, а после и убьет кого-нибудь... Ведь здесь проводится явная параллель с Библией, неужели ты не этого не понял, Георг? –однако, не дав возможности генералу ответить, с протестом и возмущение продолжил: – А это полотно Гюстова Моро в доме Эссента «Соломея», это же не иначе, как воплощение порока и вселенского преступления, посреди которого застыла безжизненная голова святого Иоанна Предтечи. Я наслышан был прежде, что автор этой книги был известен как любитель черных месс и кружков сатанистов, поэтому не удивительно, что у него такие кривые мысли... – эмоционально закончил он, когда вдали среди мачтовых сосен показалась длинная снежная просека.
Монах поглядел на задумчивого и молчаливого офицера, внезапно остановившегося и развернувшегося к нему лицом.
- Теперь ты стал по-настоящему взрослым, и я рад, что ты так рассуждаешь. Наверное, ты и впрямь Божий избраннец... – он сложил руки под благословение и, склонив голову, тихо произнес: – Благословите, отец Герман!
Монах дрожащей рукой молча благословил. Георгий поцеловал его руку, а после крепко обнял.
- Дальше не провожай, дальше я сам, – прошептал он, едва касаясь губами мочки его уха, после отстранился и заглянул в прекрасные глаза юноши. – Дай я погляжу на тебя в последний раз...
Молодой монах почувствовал, как к горлу подступает ком, лицо генерала, освещенное бледным светом луны, было так близко, что он ощущал его дыхание на своем лице.
- Ты знаешь, я как и прежде люблю тебя, только теперь, моя любовь не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Моя любовь безгрешна и чиста, и она абсолютная, понимаешь? Прости меня, что когда-то, поддавшись искушению, чуть не ввел тебя во грех, и спасибо за твое благородство и порядочность, – сквозь слезы проговорил он, в ответ одной рукой обнимая Георгия.
- Ну что, ты, Дмитрий, не за что тебе меня благодарить... Прощай, родной... – резко оборвал Апраксин и быстро зашагал по просеке в сторону леса.
- Там на пути будет сторожка лесника... – сглатывая ком в горле, крикнул вслед ему монах, задыхаясь от слез, но генерал не обернулся, словно и не слышал.
Так и стоял молодой монах на морозе, чувствуя, как слезы леденеют на его ресницах, и созерцая, как Георгий медленно растворяется в лунной полоске света...
Всю обратную дорогу отец Герман не мог унять слез, что сами собой катились по холодным щекам. Подойдя ближе к селу, он утер замерзшие щеки и обеспокоенно поглядел на погруженные в сумерки избы вдали, где не было в окнах огней. «Странно, в этот час, неужто все село разом уснуло?» – подумал обеспокоенно он.
Добравшись до дома плотника, тихонько постучал в окно. В темном проеме показался силуэт хозяйки с зажжённой в руке свечой. Увидев батюшку, женщина махнула рукой приглашая в дом. Стоило ему войти в избу, как она торопливо затворила за ним дверь и боязливо зашептала:
- Беда, беда, батюшка. С Изборска приехал красный комиссар с солдатами, весь день обыски по всему селу устраивали.
- Что же ищут? – взволновано спросил монах.
- А что найдут, то и забирают, – всхлипнула женщина. – Вон мужнин тулуп последний забрали, да бочку из сарая, больше то и нечего, все уже раньше зобрано. Оттого все и сидят впотьмах как мыши. Боязно, а вдруг вернутся?
- Успокойтесь, Марья Егоровна, если брать нечего, не вернутся, – пытался утешить хозяйку дома молодой монах. – Я пришел мужа Вашего причастить, старец Антипа благословил.
- Ну как же, как же, конечно, – засуетилась женщина, приглашая батюшку в другую половину дома, где лежал ее захворавший супруг.
Причастив больного мужчину, отец Герман еще долго беседовал с ним, стараясь хоть немного отвлечь его от горестных мыслей, и покинул дом плотника за полночь.
Выйдя на сельскую дорогу, ведущую к монастырю, он быстро зашагал, ежась от крепчающего к ночи мороза. Отец Герман снова подумал о Георгии: «Как он? Добрался ли до места?» И на душе было неспокойно и муторно.
- А ну, стоять, стрелять буду! – услышал он за спиной злобный окрик.
Монах обернулся, из темноты на него надвигались два темных силуэта.
- О, поп, – приблизившись, заржал один из вооруженных людей.
- Ну, и чего ты тут шастаешь, чернец? – оскалился второй, жуя окурок папиросы.
- Приходил навестить больного человека, – спокойно ответил отец Герман.
- Докýмент, давай.
- У меня нет документов, я насельник монастыря, – как и прежде спокойно пояснил монах.
- Да, что с ним говорить, коль нет докýмента, вяжи его. Пусть товарищ комиссар с ним разбирается, пристрелить его ай нет.
Один из них вынул из кармана обрывок веревки и туго замотал руки монаха за спиной.
Его привели на бывшую конюшню, которую большевики, как оказалось, использовали теперь как временную тюрьму. В воротах их встретил слегка захмелевший непрерывно икающий пузатый стражник, в длинном овчинном тулупе.
- Куда его? – рявкнул один из конвоиров, ударив отца Германа в плечо.
- А давай сюды, – указал стражник на первое от ворот стойло. – Там-то уж все занято, –махнул он рукой в сторону длинного конюшенного прохода.
Монаха втолкнули в денник и заперли двери на засов.
«Слава Богу, Георгий успел уйти», – подумал он, облокачиваясь о покрытую инеем деревянную стену. По шорохам и едва доносившемуся шёпоту было понятно, что в стойлах есть еще люди. Конвоиры вскоре ушли, а стражник уселся на бочку, стоявшую напротив стойла, где был затворен отец Герман. Мужик вынул из-за пазухи бутыль самогона и, сделав звучный глоток, громко отрыгнул.
Молодой монах закрыл глаза и начал смиренно молиться:
- Да воскре́снет Бог, и расточа́тся врази́ Его́, и да бежа́т от лица́ Его́ ненави́дящии Его́. Я́ко исчеза́ет дым, да исче́знут; я́ко та́ет воск от лица́ огня́, та́ко да поги́бнут бе́сы от лица́ лю́бящих Бо́га и зна́менующихся кре́стным зна́мением, и в весе́лии глаго́лющих: ра́дуйся, Пречестны́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день, прогоня́яй бе́сы си́лою на тебе́ пропя́таго Го́спода на́шего Иису́са Христа́, во ад сше́дшаго и попра́вшего си́лу диа́волю, и дарова́вшаго нам тебе́ Крест Свой Честны́й на прогна́ние вся́каго супоста́та.
О, Пречестны́й и Животворя́щий Кре́сте Госпо́день! Помога́й ми со Свято́ю Госпоже́ю Де́вою Богоро́дицею и со все́ми святы́ми во ве́ки. Ами́нь.
- Чё, поп, зябко? – услышал он голос пьяного стражника.
- Да нет, благодарю, мне вполне тепло.
- Чё жа тебя твоя поповска одёжа греет? – хохотнул он.
- Меня Господь согревает, – радушно улыбнулся монах.
- От вы попы малахольные какие, – икнул он. – Какой, к четям собачим, Бог? Нет Его и не было никогда.
- Что же ты, братец, некрещеный? – вежливо спросил священнослужитель.
- Ну, крещенный и чё с того?
- Наверное, и на богослужения прежде ходил?
- Ну, и что жа, что ходил? – недовольно отозвался стражник.
- Значит, был в твоем сердце Бог?
Мужик снова приложился к бутылю с самогоном.
- Бог этот ваш, – он задумался и, сдвинув овечью шапку глубоко на газа, почесал сальный затылок, – один опий для народу, вот.
- Кто же тебе такую глупость сказал? – усмехнулся отец Герман.
- Так вождь наш, Ленин, и сказал, – снова икнул он.
- Ленин ваш, самый настоящий черт, и душу твою уже купил, вон за бутыль самогона и сладкий посул о счастливом будущем.
- Да, я тя пристрелю за такие речи, морда твоя поповская.
- Ну, что ж, пристрели, – ухмыльнулся молодой монах. – Моя жизнь на этом не закончится, ты убьешь мое тело, душу же мою ты убить никогда не сможешь! А вот твою душу, любезный, черти в аду драть будут целую вечность, и захочешь покаяться, да не сможешь. Вот где беда, братец. Потому как человек без Бога существо пустое, немилосердное.
- Эка ты загнул, ты мне эта тут брось... Милосердие – поповское слово, – брезгливо скривился стражник.
- По-твоему, милосердным быть плохо? – с состраданием поглядев на мужика, спросил отец Герман.
- Я ничего не думаю! Мне нечего думать, за меня теперича товарищ комиссар думает, ему точно ведомо, что без этого вашего милосердия жизнь нынче правильнее будет.
- Есть такое пари Паскаля...
- Чево? – перебил его стражник. – Какого еще Скаля? – недовольно, но все же с интересом спросил он.
- Был во Франции такой физик, философ, классик французской литературы Блез Паскаль, так вот он говорил, если Бога нет, то ты, не веря в Него, ничего не теряешь. Однако, если Господь есть, то ты, если не веришь в Него, теряешь все!
Мужик, ничего не ответив, задумался, тяжело вздохнул и снова потянулся к бутылю с самогоном. Вдруг с другого конца конюшни его кто-то окликнул. Он поперхнувшись, закашлялся, слез с бочки и пошел, покачиваясь, по конюшенному проходу в другой конец.
Какое-то время до отца Германа доносились негромкие голоса, вскоре они стихли, и стражник вернулся на свой пост. Поглядел исподлобья на молодого монаха, о чем-то подумал. После подошел к стойлу и, выругавшись, распахнул двери денника, развязал веревку, что стягивала руки священнослужителя, и, отворив тяжелые ворота, напустил в конюшню морозного пару.
- Давай, выметайся отсель... – злобно пробасил он.
- Почему только меня отпускаете, а как же другие? – возмутился монах.
Стражник скинул с плеча винтовку, наставив дуло на него дуло.
- Я сказал, пшел вон, покуда башку твою поповскую не продырявил...
Отец Герман вышел в ворота, которые тут же затворились, и медленно побрел в сторону монастыря.
Там воздух звенел,
Там звезды кричали,
Там Бог не посмел
нарушить молчанье…
Замерло все
В немом удивлении,
И Ангелы смотрят
В оцепенении...