Он. (2/2)

Пора сломать тебя окончательно.

Ты хотела правду? Получишь.

Хотела знать, кто убил твою мать? Я покажу тебе.

И пусть это раздавит тебя, уничтожит без остатка.

Джим вышел из душа и застыл в дверях.

Эвелин не ушла. Она сидела на его диване. В его свитере. С телефоном в руках. Безмятежная. Спокойная. Как будто то, что случилось в душе, было не насилием — а просто беседой.

Она листала ленту. Или статью.

Он подошёл к полке с книгами. Что-то достал. И кинул перед ней папку. Тонкую. Не маркированную. Без подписи.

— Тебе что, нечем заняться? — бросил он, не глядя.

Эвелин подняла взгляд.

— Новая цель? — спросила она.

— Тебе решать. — пожал он плечами.

Её пальцы замерли в паре сантиметров от папки.

Томас.

Тогда я тоже решала сама.

Эвелин не сразу прикоснулась.

Потом — всё же осторожно, как будто папка могла быть заминирована, открыла.

Сверху — фотография.

Чёрно-белая. Бумага плотная, с лёгким глянцем.

Мама.

Молодая. Смотрит прямо в камеру. Улыбка сдержанная, но тёплая. Волосы заправлены за уши. Шея открыта.

Эвелин провела по фото пальцем.

И захлопнула папку.

Она не смотрела на Джима. На глазах застыли не упавшие слёзы.

— Ты узнал, кто её убил? — голос дрожал.

От веса вопроса. И от значимости ответа.

Она искала его двенадцать лет.

Джим стоял у окна, не поворачиваясь.

— Конечно. Для меня не существует секретности.

Эвелин встала, быстро оделась и, захватив папку, покинула квартиру Джима.

Улицы Южного Кенсингтона были почти безлюдны. Фонари отражались в лужах, как в разбитых зеркалах. Она поймала кэб через пару минут. Села на заднее сиденье, не называя адрес вслух — просто показала его на экране телефона.

— Кенсал-Грин, — кивнул водитель. — Не близко.

Она не ответила.

Дорога заняла почти сорок минут. Они выехали на север, пересекли центр. Улицы становились старше. Тише. Мрачнее.

Водитель бросил взгляд в зеркало.

— Здесь?

— Да. Остановите у ворот.

Она расплатилась, вышла.

Кенсал-Грин был таким, каким она его помнила: высокие арки, статуи ангелов, поросшие мхом. Никаких людей. Только тишина, изредка нарушаемая завыванием ветра.

Могила была ближе, чем казалось. Она дошла до неё быстро. Как будто сама дорога её вела.

Оливия Девере.

Надгробие аккуратное, покрытое влагой. Ни свежих цветов. Ни лампадок. Просто камень. Просто имя.

Эвелин присела на корточки. Она не плакала. Не молилась.

Положила папку рядом на мокрую плиту.

— Я всегда хотела знать, кто тебя убил.

— И сейчас у меня есть ответ. Он здесь. — Она кивнула в сторону папки.

— Но я боюсь.

— Боюсь на него взглянуть.

Влажный воздух щипал горло. Голос дрогнул, но она продолжила:

— А ты знаешь?

— Ты сама… знаешь, кто это был?

Пальцы провели по краю папки.

— Может, посмотрим вместе?

— Ты знаешь, что я сделаю с тем, кто это сделал?

Она чуть улыбнулась. Безрадостно.

— А знаешь, что самое странное?

— Мне сказал он.

— Не полиция. Не отец. Не архив. Он.

Папка осталась закрытой.

Эвелин не спешила.

— Может, он хотел сделать мне больно.

— Может, именно поэтому дал мне папку.

— Чтобы добить. Сломать. Он любит такое.

Она посмотрела на надпись на камне, будто ждала ответа.

— Но, знаешь что?

— Он стал… только порядочнее.

— Потому что он хотя бы не врёт. Никогда.

Эвелин подняла ворот пальто.

— Я останусь ещё ненадолго, ладно?

— Просто… посижу.

И она осталась.

На коленях. В ночи.

Рядом с мамой.

Когда пальцы окончательно замёрзли, она всё же взяла папку.

Перелистнула титульные листы.

Страницы шуршали в тишине, будто боялись быть услышанными.

Следующий лист — сухой, аналитический. Факты. Хронология. Она уже видела их.

На следующей странице, на самом её верху, был написан заказчик.

Ричард Девере.

Папка выскользнула из пальцев. Лист за листом разлетелись по сырой плитке.

Она смотрела вперёд. На голые деревья. На мокрые ангельские крылья у соседней могилы. Не издавала ни звука. Ни всхлипа.

Эвелин не наклонилась за бумагами. Не попыталась собрать. Просто стояла.

Папа.

Папа убил маму.

Папа…

Эта мысль не врезалась — она размылась, как чернила под дождём.

Она собрала разлетевшиеся листы. Сама не заметила, как оказалась за воротами кладбища. Повернула налево — и пошла.

Наказать убийцу — это справедливо. Я же всегда так делала.

Но если убийца — мой отец?

Несмотря ни на что он вырастил меня. Научил разговаривать. Ходить. Стрелять…

Но любви во всём этом не было.

Он заботился — как бездушная машина. Следил, чтобы всё функционировало. Чтобы я не болела. Не опозорилась. Чтобы соответствовала.

Он не смотрел на меня, как на человека.

Как на дочь.

Эвелин остановилась у витрины ночного магазина. Смотрела не на продукты. На собственное отражение.

Даже Джим… Психопат, игрок.

Он взращивал во мне монстра — но делал это с удовольствием. С искренним азартом.

Через час Эвелин вернулась домой. Домой к Джиму. На часах почти четыре часа ночи.

Аккуратно открыла дверь, разулась, повесила пальто.

В спальне было темно. Джим лежал на боку, спиной к ней. Но она видела по его дыханию, что он не спит.

Эвелин разделась до белья. Прошла к кровати. Легла рядом. На спину. Не касаясь его.

Просто рядом.

Минуту молчала. Смотрела в потолок.

А потом спокойно сказала:

— Ты единственный, кто честен со мной.

Никакой реакции. Ни малейшего движения. Но он слушал. Это было ощущаемо.

Она также спокойно продолжила.

— Я люблю тебя, Джим.

Она не ждала ответа.

Закрыла глаза.

И осталась.