Глава 19. Вильгельмина (1/2)

Чем ближе был приём, тем громче гудел замок. Казалось, будто они готовились не к приезду послов, а к отражению вторжения тысячного войска. Повсюду сновали гонцы, слуги таскали свёртки тканей, списки гостей переписывались едва ли не по часам, а с верхних этажей доносились пронзительные голоса служанок, пытавшихся обставить комнаты так, чтобы угодить вкусу важных персон.

Суета была повсюду, и даже библиотека, обычно тихая и неприкосновенная, не устояла. В тот день дверь распахнулась с необычным размахом, и в помещение ворвался Седрик. И он был не один.

За ним следовали две портнихи с выражением вечной обречённости и охапкой тканей, из которых вполне можно было пошить шторы для всего дворца.

— У меня для тебя новости, — сказал Седрик, придерживая опасно накренившуюся стопку тканей в руках одной из портних.

Вильгельмина напряглась. Этого быть не могло. Её происхождение было слишком скромным, чтобы получить приглашение на столь высокий приём. Вильгельмина была уверена, что в день торжеств её отпустят на заслуженный отдых, впервые за эти изнурительные недели подготовки, и она наконец проваляется в своей комнате с кружкой чая и книгой из закрытого фонда. Но у реальности, как оказалось, были другие планы.

— Князь пожелал отблагодарить тебя за отличную работу, — пояснил Седрик, совершенно бессердечно спуская на неё портних, как двух голодных ларвеков.

— О нет. Нет-нет, боги, только не это, — простонала она, когда к её плечам уже приложили какой-то особенно сверкающий кусок ткани. — Три часа официальной церемонии, а потом ещё бал? Лучше уж в казематы.

— Ты не можешь просто взять и никуда не пойти, — терпеливо напомнил Седрик, перейдя в режим дипломата. — Твоё приглашение — это знак личного расположения князя. От такого не отказываются. Особенно публично.

— Может, сломать ногу? Или руку. Не пишущую.

— Не драматизируй, — усмехнулся он. — Просто прими это с достоинством.

— Ага, особенно когда с тебя снимают мерки под наряд, в котором невозможно будет дышать. Этикет, танцы, чужие взгляды… Это ты будешь там как рыба в воде: обворожительно улыбаться, обвивать словами и соблазнять большие чины выгодными предложениями. А я, максимум, перепутаю бокалы и разрушу торговое соглашение.

— Утрируешь.

— А вот и нет. Так что ты, как добросовестный советник, обязан во имя спасения короны исключить меня из списка гостей, — невинно улыбнулась она.

— Боюсь, тут моя власть заканчивается, — пожал плечами он. — Зато я попросил их сшить тебе платье, в котором хотя бы можно будет ходить. Насколько это возможно.

Одна из портних поднесла к ней переливчатую ткань. Вильгельмина обречённо вздохнула.

— В задних рядах тебя даже никто не заметит. Просто стой с достаточно восхищённым видом и кланяйся когда нужно.

— А если я переживу приём, можно мне, пожалуйста, один-единственный настоящий выходной?

— И где ты таких слов нахваталась? — прищурился Седрик. — Неужели где-то мятежники листовки раздавали?

***

Парадные двери тронного зала открылись с тихим, но внушительным скрипом. Магия, вплетённая в каждую панель и резьбу, чуть колыхнула воздух — будто зал заметил новых гостей и начал подстраиваться под их присутствие. Все важные знатные особы уже заняли почётные места и теперь ожидали появления князя.

Вильгельмина вошла вместе с последними приглашёнными, стараясь не привлекать излишнего внимания. Платье действительно оказалось удобным — по крайней мере, она ощутила это, когда сумела аккуратно проскользнуть между колонн почти к самой стене. Большинство, наоборот, стремилось занять места поближе, чтобы как следует разглядеть шёлка и украшения.

Для Вильгельмины же всё убранство зала до сих пор расплывалось перед глазами бесконечными таблицами и сметами. Она мечтала никогда больше не видеть эти свечи — пятьдесят штук на каждую люстру — и цветочные композиции, которые еле-еле успели доехать после того, как первая партия благополучно уплыла на переправе. Или эти ужасные ленты из какого-то редкого бархата, существование которого она до последнего считала мифом, выдуманным самим князем.

Хотя, возможно, так оно и было, просто Седрик умудрился выдать тот самый, изначально заказанный, за нужный, и даже убедить, что «теперь вообще другое дело». Впрочем, после того, сколько раз пришлось перевыписывать ширмы, он своё честно отмучился.

Пока остальные гости с интересом разглядывали убранство и обменивались впечатлениями, Вильгельмина мечтала лишь о том, чтобы Седрик больше никогда не упоминал её при князе, и тот просто забыл, что она существует. Тогда последующих добровольно-принудительных «наград», возможно, удастся избежать.

Единственной настоящей наградой было бы завтра торжественно метнуть факел в груду парадного хлама, в которую превратится вся эта блестящая помпезность, как только последняя карета покинет двор замка. Но, судя по выразительному взгляду Седрика, когда слуги пришивали к гобелену золотые кисти, которые уже должны были быть пришиты, на эту почётную роль Вильгельмина была далеко не первой в очереди.

Музыка изменилась почти незаметно. Флейты уступили место духовым, звук стал глубже, медленнее — будто сам воздух потяжелел, предупреждая: главное сейчас начнётся.

Свет в зале тоже изменился. Вдоль центрального прохода один за другим вспыхнули светильники — тонкие, высокие, как будто хранившиеся для особого случая. Их пламя не ослепляло, но собирало внимание, подчёркивая ось пространства. Теперь было ясно, куда будут смотреть.

Распорядитель выступил вперёд, вытянулся в струну и произнёс — громко, но без крика, голосом, отточенным для парадных залов:

— Его Светлость, князь Фобос, правитель Меридиана, хранитель трона и покровитель великих земель!

Зал замер. Гости склонили головы — кто с почтением, кто из осторожности, кто просто по привычке. Ожидание уплотнилось, став почти осязаемым.

Двери отворились. Фобос вошёл. Не спеша, точно, будто заранее знал, сколько именно времени займет каждый шаг. Он не подстраивался под ритм зала, наоборот — зал подстроился под него. Казалось, он не просто появился, а вернул себе пространство, которое всегда принадлежало ему. Каждое его движение — выверенное, размеренное — говорило не о репетиции, а о давно укоренившейся власти.

Он поднялся по ступеням, не оглядываясь и не торопясь, и лишь на миг задержался перед троном. Не ради паузы. Ради утверждения.

Когда он сел, это не было жестом победы или позой для зрителей. Это был факт. Весомый, завершённый, не требующий объяснений. Он занял трон так, будто не мир позволил ему сесть, а он сам позволил миру, наконец, выстроиться правильно.

Церемония началась. Легкий музыкальный аккорд, возглас распорядителя, долгие вступления. Один за другим к Фобосу подходили послы, кланялись, говорили о процветании и сотрудничестве, вручали свитки и медальоны. Фобос принимал всё с одинаково сдержанным достоинством: короткий кивок, выверенная фраза, в точности соответствующая рангу. Позади стояли глашатаи, зачитывавшие заслуги и титулы. В зале всё гудело от шелеста мантий, лёгкого звона украшений и плавных смен интонаций. Всё было… торжественно. И абсолютно бесконечно.

Боги, это же на три часа?

Вильгельмина принялась считать колонны. Потом — витражи. Потом — искать взглядом хоть кого-то знакомого. Седрик стоял ближе к центру зала, в кругу советников. Выпрямленная спина, сосредоточенное выражение, ни тени эмоций. Он выглядел так, будто ему здесь не просто место — будто он создан для таких залов.

И это почти убеждало.

Он был безупречен. Настолько, что казался частью зала — не человеком, а архитектурным элементом. Колонной или витражом. Несущим, точным, холодным. Ни единого неверного жеста, ни складки не там, где должна быть. Вписывался в картину так, будто его выточили по лекалам дворцового протокола.

Но Вильгельмина знала. Будь у него выбор, он бы сейчас сидел в своём кабинете с кружкой чая, среди свитков, чертил бы графики, морщил лоб и что-то тихонько бормотал себе под нос. А потом поднял бы глаза, заметил, что она заглядывает через плечо, и выдал бы едкую реплику.

Интересно о чём он сейчас думает? Вот и сейчас, наверняка, у него уже накопился целый ворох комментариев. Про совершенно безумный дар в виде гигантского гриба, который больше напоминал вызов здравому смыслу, чем жест доброй воли, или про посла, который упомянул «благотворное сотрудничество» уже восемь раз.

Если бы они стояли рядом, он с абсолютно серьёзным лицом что-нибудь пробормотал бы ей на ухо. А она бы фыркнула. Или не сдержалась бы и засмеялась вслух, и на них бы оглянулись. А он бы, конечно, сделал вид, что не при делах.

Ну ничего. Она его ещё дожмёт. Как только весь этот блестящий маскарад закончится и они окажутся в месте, где опять возможны «а ты заметил…» и «скажи честно, вот ты в какой момент начал мучиться?».

И он, как всегда, сначала будет отнекиваться. А потом всё равно выдаст.

Почему-то эта мысль — совершенно обыденная, глупая, домашняя — согрела её сильнее всех свечей в зале.

Церемония всё ещё продолжалась. Торжественная, затянутая, до головокружения однообразная. Вильгельмина незаметно перекладывала вес с ноги на ногу, чтобы они не затекли. Рядом, чуть в стороне, шептались две девушки в нарядах оттенков тёмной сирени и жемчужного золота. По тому, как они держались и как переглядывались, Вильгельмина сразу определила в них дворянок, наверняка из старых, но не слишком богатых домов.

Их разговор был наполовину шёпотом, наполовину игрой бровей, жестов и приглушённого смеха.

— Платье маркизы Орвиль, конечно, потрясающее, — прошептала Тальма, будто играла на сцене, — Я точно видела такую ткань у Кайлин, но она говорила, что всё раскупили ещё до полудня. Личный заказ?

— Или политический намёк, — подхватила Орелин. — Вышивка на рукавах ну очень намекает на герб дома Вальберов. Думаешь, предложение союза?

— Очень смелое предложение, — пробормотала Савина. — Вальберы только-только отмыли свою репутацию. Хотя… титул древний. И сыновья оба пока свободны.

Вильгельмина чуть склонила голову, сдерживая улыбку. В их интонациях не было злобы — только азарт. Как у исследователей, разгадывающих тайный язык зала.

— Смотри! — воскликнула Орелин. — Свиток с речью держит младший сын барона Трелиса. Не старший.

— Это что же, старший снова в опале? — прищурилась Тальма. — Жаль. Он куда привлекательнее. Прямо преступление — вычёркивать такого мужчину из списка.

— Да уж, младший и ниже, и щёки круглее, — вздохнула Орелин. — Хотя послушный, как оленёнок.

— Может, просто свиток лучше держит, — предположила Савина. — А старший в это время уронил голову в бочонок с вином.

— Или в чью-то юбку, — добавила Орелин с кривой ухмылкой.