Глава 3. Проклятие дома Блэк. (1/2)

Малфой-Холл, 17 декабря 2009 года — первый кровавый приступ Элизабет Малфой.

— Нарцисса!

Имя ударило в слух, хотя пришло глухо. Туман перед глазами не рассеивался.

— Нарцисса, — повторил Гарольд Грейнджер. Голос стал жёстким и прямым. — Прекрати молчать. Мы задали вопросы. Помеченный, плата, проклятье крови. Что это значит?

Она не отвечала. Слова не складывались, не подчинялись. Мир вокруг выглядел грязным и несправедливым. От осознания происходящего её мутило.

Произнесение запретного требовало усилий, которые казались невозможными. Это было тяжелее, чем признать ошибки, которые должны были остаться погребёнными.

Гарольд смотрел недовольно, крепко сжимая крохотную руку внучки, всё ещё не проснувшейся. Люциус стоял поодаль. Стук его трости выводил из себя; он не останавливал движения, но молчал, а в глазах лежал откровенный страх.

Нарцисса нервно прошагала к кровати Элизабет, села рядом и взяла ее вторую руку.

— Родовое проклятие — это сбой естественного порядка. Когда наследники расплачиваются за ошибки предков, которые посмели вмешаться в то, что уже было предначертано.

— О чем ты? — спросил Гарольд.

— О нас, — ответила она. — О Блэках. Много столетий назад судьба постановила, что наш род угаснет. Линия прервется. Без продолжения. Без наследников.

— Однако этого не произошло, — вставил Люциус, прекратив стучать тростью.

— Как видишь. Потому что один из Блэков отказался принять конец рода.

— Очевидно, призвали тёмные силы, — продолжил Люциус, вставляя свои догадки.

— Я бы назвала их потусторонними.

— Ещё хуже.

— Один из моих предков призвал Папу Легбу. Он заключил сделку. Род получил продолжение, наследника. Тем самым был нарушен естественный порядок.

Боль прошила её насквозь. Она прижала крошечную руку Элизабет к губам.

— Мы — ошибка судьбы. Нас не должно было быть. Ни меня. Ни Драко. Ни Лиззи. Ни тех, кто был до нас.

— Как вы могли связаться с духами? — голос Люциуса сорвался, становясь резким. — С этими... сущностями нельзя иметь дело. Они требуют больше, чем дают.

— Ты меня в этом винишь? — крикнула она, повышая голос. — Эта сделка произошла задолго до моего рождения!

— О таком предупреждают заранее! Когда речь шла о нашей помолвке, о нашем браке, о детях, Абраксас никогда бы не позволил мне связать жизнь с тобой, если бы знал!

— Я должна была родиться с предупреждением на лбу?

— Ты внесла в мой дом проклятие, договор с духами, самую порочную и запретную магию. Прежде за подобное казнили без раздумий. Если бы мой отец был жив… он бы сейчас…

— Прекратите! — вмешался Гарольд. — Нарцисса, что значит «помеченный»? Какую цену должна заплатить наша Лиззи?

— Помеченный — это тот, кто носит кровавую метку, — сказала Нарцисса. — Недуг, который передаётся только по линии Блэков. Такой ребёнок… принадлежит семье, но не до конца.

— Что значит — не до конца? — спросил Гарольд. Раздражение в его голосе усилилось до предела.

— Значит, что они долго не живут… — снова вставил Люциус. Слова прозвучали как приговор. — Я угадал, дорогая?

— Да, — холодно и решительно подтвердила Нарцисса, не оставляя ни малейшей надежды.

В глазах Гарольда, уже взрослого, многое пережившего мужчину, отца, дедушку, появился настоящий ужас.

— Насколько мне известно … — она сделала паузу, проведя ладонью по покрывалу рядом с Элизабет, — они не доживают до десяти лет. Почти все Помеченные умирали детьми.

— Почти? — переспросил Гарольд.

— Есть исключения. Альциона Блэк, моя прапрабабка, дожила до восемнадцати, а потом всё равно захлебнулась кровью. Ещё моя сестра Беллатриса… но у неё другая история.

— Беллатриса? — удивился Люциус. — Она тоже была Помеченной?

— Кровавый недуг ломал её до девяти лет, а потом всё внезапно прекратилось. Мы так и не разобрались, что стало причиной. Наступила ремиссия, и метка ушла сама.

— С ней всё ясно, — недовольно оборвал Люциус, сжимая трость. — Лучше скажи: почему помеченные так мало живут? Духи торопят своё, да?

— Люциус, какой же ты омерзительный!

— Я омерзительный? Это ты убегаешь от ответа. Это ты тянешь время. Тебе задали вопрос. Чем платят Блэки?

Нарцисса застыла. Взгляд её впился в него. Она увидела всё сразу: измотанность, страх, который он скрывал за маской, подавленность, почти полную потерю контроля. Он цеплялся за остатки сил, чтобы не рухнуть. Но хуже всего было другое — в глубине глаз таилось знание. Он уже знал ответ.

Очевидно догадался сразу. И неудивительно: интерес мира духов скуден, неизменен, всегда один и тот же.

И сейчас её муж смотрел на неё с надеждой, с тихой, почти детской надеждой, что она скажет: «Ты ошибся. Это не так».

Нарциcса хотела дать ему то, чего он так просил, но не могла.

— Душой, — выдохнула она еле слышно.

Люциус резко качнулся вперёд и всем весом вдавил трость в пол — будто это был последний оплот, не позволяющий ему рухнуть.

— Что? — спросил Гарольд, растерянно, с хрипотой.

— Душой, — повторила Нарцисса громче. — Помеченные расплачиваются душой. Они не просто умирают. Душа уходит навечно, чтобы служить Папе Легбе. Род Блэков продолжается за счёт других наследников. Такова сделка.

Гарольд вскочил с кровати:

— Нет… нет… Этого не может быть! Как это оставить? Как снять проклятье?

— Никак. Это невозможно.

— Я хочу её спасти! Мою девочку, — Гарольд не отпускал тему. — Нужно что-то предпринять…

— Я понимаю, — тихо ответила Нарцисса. — Но нельзя ничего сделать. Блэки перепробовали всё, никто не хотел хоронить своих детей.

Люциус опустился на диван, не вступал в диалог, просто отвернулся к стене. Он больше не выглядел собранным — только измотанным.

Гарольд не сдавался.

— Тогда я заплачу. Своей душой. Если этому вашему Папе Легбе нужна душа — пусть берёт мою.

— Твоя душа не подойдёт. Платят только по линии Блэков и только помеченный. Если бы можно было заменить, я бы отдала свою без раздумий.

Гарольд сжал кулаки.

— А твоя сестра? С неё же спало. Она прожила долгую жизнь, между прочим дольше, чем хотелось бы.

Нарцисса поморщилась, уловив яд в словах. Намёк был прозрачен: Азкабан, пытки, крики Гермионы в подвалах Малфой-Мэнора. Магловские родственники знали всё о Второй войне — и не простили. Зубы точили до сих пор.

— Гарольд, — спокойно сказала она, — мы не знаем, как это произошло. Метка ушла сама.

— Да просто никому не нужна была такая чёрная душа, — наконец заговорил Люциус. — Вот от неё и отказались.

— Нет. Проклятие сошло с Беллатрисы, когда ей едва исполнилось девять. Она не касалась непростительных заклинаний. Дело было в другом.

— Тогда в чём? — спросил Люциус ровно.

— Я не знаю, — ответила Нарцисса, отводя взгляд к Элизабет. — Я уже сказала... не знаю.

— А если метка с Беллатрисы так и не спала? — продолжил Люциус, в глазах вспыхнула надежда. — Что если с проклятьем можно что-то сделать… задержать, контролировать?

— Нельзя! — перебила она. — Кровавая метка спала с Беллы, и приступы больше её не трогали. Вот и всё.

— А если она скрыла от вас свои приступы? Что если есть способ… — попытался Люциус.

— Нет способа! — вскрикнула Нарцисса, злость наконец прорвалась наружу. Она злилась на него, на себя, на весь род, на ту древнюю ошибку, что висела над ними дамокловым мечом. — Моя сестра перестала быть Помеченной. В девять лет всё кончилось. Иначе она не выжила бы в Азкабане. С таким недугом это было просто невозможно.

Дверь отворилась без предупреждения. Драко появился первым — осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, черты заострились от пережитого ужаса.

Гермиона вошла следом, едва волоча ноги: лицо опухшее от слёз, кожа мертвенно-бледная, дыхание прерывистое, рыдания только-только утихли. Последней переступила порог Верóника Грейджер — сутулая, с потухшим взглядом и скованными движениями.

Вся семья была раздавлена одной бедой.

Люциус побледнел до предела, кожа почти стала прозрачной. Гарольд не находил себе покоя. Семья разваливалась на части, а горе выжгло последние остатки сил.

Нарцисса ощущала вину остро, как открытую рану. Она — источник заразы, прокажённая в их семье. Хотелось заткнуть себе рот, растоптать собственные признания. Ведь она знала: выхода нет.

Гермиона вытерла лицо рукавом, шагнула к кроватке Элизабет.

— Она ещё проснулась?

Гарольд покачал головой:

— Нет. Не проснулась. Зато мы разобрались в ситуации..

Пауза растянулась, полная подтекста.

— Ты, дорогая, — добавила она, обращаясь к Гермионе, — здесь абсолютно ни при чём. Тут нет твоей вины. Это всё они. — Гарольд кивнул на Нарциссу и Люциуса. — От них пришла эта зараза.

Драко замер, удивление отразилось на его чертах.

— Что?

Люциус повернулся медленно, указал на Нарциссу.

— От неё. В смысле.

— Они обрекли нашу Лиззи на проклятие, — сказал Гарольд. — И кровавая эпилепсия — это только начало. Дальше она заплатит своей душой.

— Папа… что ты такое говоришь?

— Правду! Наше дитя проклято. И всё из-за них!

Драко нахмурился, переводя взгляд между всеми.

— Я не понимаю.

Гарольд повернулся к нему.

— За ней придёт Папа Легба. Заберёт душу. Фирменное проклятие рода Блэк — платят дети за ошибки предков. Ирония, да? Спасли род, а теперь расплачиваются внуки.

Драко резко посмотрел на мать.

— Мама?

Нарцисса молчала. Стояла неподвижно, взгляд прикован к кровати.

Гарольд не унимался.

— Ей осталось совсем немного! Лиззи Помеченная. Такие не живут долго. Десять лет — максимум.

Он повернулся к Нарциссе, голос стал громче.

— А ты чего молчишь? Скажи им!

Нарцисса не ответила. Лишь губы шевельнулись, вырвалось одно слово — тихо, почти беззвучно:

— Лиззи...

Карие глаза под пушистыми ресницами уже были раскрыты. Элизабет смотрела, переводя взгляд с одного лица на другое — от матери к отцу, к деду, к бабушке. Она лежала тихо, но внутри всё напряглось. Голоса взрослых долетали до неё целиком, каждое слово врезалось в память. Она решила: хватит прятаться за закрытыми веками. Она здесь. Слышит. Понимает.

— Мой бриллиантик, ты проснулась… — Гермиона придвинулась ближе, опускаясь на край детской кроватки.

Тонкий голосок перебил её:

— Папа Легба… когда он заберёт мою душу?

— Глупости, — поспешила ответить Гермиона. — Никто не заберёт твою душу.

— Но такие, как я, ведь долго не живут. Значит… я никогда не вырасту?..

Эти слова пронзили комнату быстрее любых объяснений. Все метнулись к кровати, окружили малышку, закрывая её как щитом. Только Гарольд не пошевелился. Он остался там, где стоял, будто прирос к полу.

— Это неправда, — проговорила Гермиона, медленно проводя пальцами по волосам дочери. — Ты вырастешь в красивую, сильную ведьму. У тебя будут друзья, любовь, свой дом. Всё у тебя будет. Обещаю.

Элизабет посмотрела на мать. Уголки губ приподнялись, но в этом движении не было детской веры. В её лице появилась странная отчуждённость, которая не вязалась с шестилетним возрастом. Что-то умудрённое, тихое, слишком взрослое.

— Мам… а ты говорила, врать нехорошо.

Рука матери остановилась на плече у дочери. Она больше не смогла произнести ни слова.

Элизабет медленно перевела взгляд на деда. Гарольд стоял в стороне, не приближаясь; слёзы катились по его щекам, но он не вытирал их и не делал ни шага вперёд. Он просто смотрел — и в этом молчании уже не было ни попытки спасти, ни обещания борьбы.

В тот день внутри неё завершилось то, что обычно занимает десятилетия. Маленькая Лиззи прошла через то, что взрослые переживают годами: услышала приговор, поняла его смысл и приняла без слёз и вопросов.

Иллюзия «защиты взрослых» умерла окончательно. Никто не придёт с волшебным решением. Никто не встанет между ней и Папой Легбой. Никто не выкупит её душу ценой своей. Эта мысль не вызывала ни гнева, ни слёз — только спокойное понимание: дальше придётся обходиться самой.

Но если бы дедушка Гарольд тогда что-нибудь сказал, пообещал спасение — она бы поверила ему, только ему одному.

Но он не подошёл.

Надежда угасла в нём раньше.

Элизабет смотрела на него долго, и в её карих глазах — точной копии его — отразилась та же тишина: пустая, без искры, без борьбы.

Две одинаковые пары глаз, разделённые комнатой, соединённые одним приговором, — и в обеих не осталось места надежде.

Замок Тёмного Лорда, комната Элизабет. Сейчас.

Дверь за Волан-де-Мортом закрылась давно, но Беллатриса не сделала ни шага. Она не повернула головы, не изменила выражения лица. Стояла посреди комнаты, как чужой предмет мебели, который забыли убрать.

Элизабет уже несколько минут наблюдала за этим молча. Сначала — с интересом: у каждого свои способы пережить встречи с Лордом. Потом — с лёгким раздражением. Потом — с тем ощущением, которое появляется, когда понимаешь: за тобой наблюдают не сейчас, а вообще.

Замкнутое пространство, в котором находилась полностью потерявшая рассудок, но от того ещё более опасная ведьма, тоже не способствовало спокойствию.

Время тянулось. Обстановка оставалась неизменной. Беллатриса всё так же смотрела в сторону двери, и её лицо не выражало никакой перемены.

Элизабет приподнялась на локтях, скользнула взглядом по спине тёмной ведьмы, по линии её шеи, по застывшей фигуре. Она всегда плохо переносила моменты, в которых другой человек забывал о её существовании.

— Что вы там надеетесь увидеть, или это новый способ медитации? — спросила она. — Я могу выйти, если мешаю.

Беллатриса резко закрыла глаза, затем вновь распахнула их дважды. Как человек, которого вернули в тело без предупреждения.

— Ты не спишь? — спросила она, прищурившись. Вопрос прозвучал не как забота и не как упрёк. Скорее, как проверка гипотезы.

— Уже нет, — отозвалась Элизабет, не поднимаясь с кровати. Она лениво потянулась, скрестив руки за головой. — Вы так внимательно стережёте эту дверь, что стало любопытно. Ждёте, когда оттуда выйдет что-то важное? Или кто-то… особенный?

— Молись, чтобы эта дверь не открылась. Иначе твои шансы пережить вторую встречу с лордом равны нулю. Или… ты сама уже жаждешь второго раунда?

— Второго не хочу. Да и если честно… там и первый был лишним.

— Ох, переносить тебя невозможно, — Беллатриса выдохнула. — Иногда мне кажется, что твоя сущность создана только для того, чтобы проверять моё терпение.

Элизабет только попыталась открыть рот, как тёмная ведьма уже развернулась к ней спиной — демонстративно и без тени воспитания показывая, что разговора дальше не будет. А жаль.

Перепалки с сумасбродной ведьмой стали её единственным развлечением в монотонной тюремной жизни. В ней было что-то от Минервы: та тоже бесилась, ходила за ней по пятам, вмешивалась куда не следовало и всегда находила повод для недовольства.

Странно, но это сравнение даже кольнуло. Кажется, Элизабет начинала скучать по директрисе. Кто бы мог подумать.

Малфой была уверена, что Беллатриса уйдёт. Но та подошла к тумбочке у стены — той, в которую Элизабет никогда ничего не складывала. В её комнате вообще не было вещей. Ничего своего. Просто место, выделенное на время.

Тёмная ведьма открыла ящик. Внутри стояли склянки, расставленные аккуратно, как стационарные предметы. Она взяла одну, потом вторую, поставила рядом. Щёлкнула пальцами. На столешнице появилась кружка.

Пара движений — и она снова оказалась у кровати. Подала Элизабет кружку. Пар поднимался густой, запах ромашки был узнаваемым.

— Пей.

Малфой взяла — неохотно, но без сопротивления. Нюхнула. Сделала глоток.

— Неплохо. На яд не похоже.

— Жаль, — протянула Беллатриса. — А иногда мне так хочется избавить мир от твоего поганого языка. Ты за ним вообще не следишь! Что ты сегодня устроила?

Блондинка мысленно закатила глаза. Всё по старой схеме. Точь-в-точь Минерва, только с другим уровнем опасности.

— Я ничего такого не сказала. Ничего, за что меня стоило бы пытать.

— Ты сказала достаточно, чтобы тебя прикончили прямо в том зале. Жива ты исключительно потому, что наш Повелитель сегодня был в милостивом расположении духа.

— Тогда у нас с ним принципиально разные представления о милосердии.

Беллатриса тяжело вздохнула. Не от злости, просто от усталости. Её пальцы едва заметно сдвинулись, и стоящий у стены стул плавно поднялся, пересёк комнату и остановился рядом с кроватью. Она села, прямо, без спешки, привычно удерживая дистанцию.

— Тебе давно пора усвоить: того мира, в котором ты жила, больше не существует. Нет больше могущественных мам и пап, готовых исполнять любое твоё желание. Теперь есть только наш Повелитель — и ты, его собственность. Твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты дышишь только потому, что он это позволяет, а не потому, что имеешь на это право.

— А что если я не хочу дышать?

Слова Элизабет прозвучали неожиданно. Беллатриса остановилась, и в её глазах возник интерес — она этого не ожидала.

— Мне и так недолго осталось, — почти равнодушно добавила Малфой. — Проклятье крови… впрочем, вы и без меня это прекрасно знаете.

— Забавно. Ты не ищешь жизни, и при этом каждый раз выбираешь её.

— Да, я просто плыву по течению… пока не захлебнусь, — Элизабет криво улыбнулась. — Что, оценили мою тонкую иронию?

— Иногда смерть — это ещё не худшее наказание. Лорд всегда чует, куда ударить больнее всего. Всегда точно в ту точку, которую ты либо старательно прячешь, либо даже не подозреваешь, что она у тебя болит. Поэтому я и прошу: не допускай больше подобных промахов. Поверь, внимание Лорда — это последнее, что тебе сейчас нужно.

Элизабет откинулась на подушки, устало потёрла висок кончиками пальцев.

— Понимаю, — процедила она сквозь зубы, растягивая гласные так, будто само это слово ей физически противно выговаривать. — Понимаю, понимаю, понимаю. Не лезть. Не трепаться. Не смотреть слишком долго. Не дышать в его сторону без особого приглашения. Всё-всё-всё, я уже сто раз это слышала. Можно новую пластинку?

— Ты сейчас дерзишь мне, как ребёнок, которого заставляют учить правила поведения за столом, — тихо сказала Беллатриса. В голосе не было ни злобы, ни особенного раздражения — только усталое, почти материнское замечание. — Только здесь за неправильную вилку не по рукам бьют. Здесь за неправильный взгляд сжигают заживо. И ты это знаешь.

Элизабет резко выдохнула через нос, почти фыркнула.

— Тогда вам лучше не знать, что первое, что пришло мне в голову, когда я сегодня пересекла порог главного зала, — это хлопнуть новенького мужчину по плечу и спросить: «Эй, ты кто вообще такой?».

— Слава великой Моргане, что тебе хватило мозгов этого не сделать.

— Ну да, — Малфой усмехнулась. — Но всё же, чисто между нами: облапать Тёмного Лорда — это сколько в Круциатусах?

— Не выясняй, – ответила Беллатриса с самым серьёзным лицом, какое только можно было представить.

Элизабет недовольно фыркнула — на этот раз открыто, — взбесилась: здешняя аудитория категорически отказывается восхищаться её столь очевидным чувством юмора. Она резко дёрнулась, расправляя плечи, чуть не опрокинув на себя кружку.

Голос же, когда она заговорила дальше, стал неожиданно серьёзным, почти холодным:

— Вы говорите, что мне стоит вести себя тихо, незаметно, не провоцировать его и помнить о покорности. Но какой в этом смысл? Вы преданы ему куда больше, а он и с вами жесток. Тогда ради чего всё это?

— Жестокость — это система. К ней привыкают. А привычка со временем начинает казаться единственно возможной формой существования. Я сейчас просто не мыслю, что бывает иначе.

— То есть дело не в чувствах, никакой романтической привязанности? — Малфой посмотрела на собеседницу с откровенно бессовестной улыбкой. — Только привычка?

— Привычка стала местом, где я живу. Я шла по этой дороге так долго, что вернуться уже некуда.

— Мм, так все же не о чувствах? — переспросила блондинка с наигранным ударением, все так же лукаво кривя губы.

— Эта Нарцисса тебе насплетничала? — недовольно цокнула Беллатриса… и вдруг улыбнулась.

— Допустим, у меня зоркий взгляд, я многое подмечаю здесь. И да, признаюсь, бабушка Нарцисса часто упоминала вас в рассказах. А уж когда она сходится с бабушкой Андромедой, то держитесь: каждый разговор скатывается в ностальгию о том, как раньше было хорошо, не то что сейчас.

Элизабет сказала это, слегка посмеиваясь, пародируя надменный тон бабушки — и тут же умолкла, споткнувшись о расширенные глаза Беллатрисы.

— Цисси и Дроми... они общаются?

— Конечно, — ответила блондинка тоном, будто ей задали самый тупой вопрос в мире.

— Как… — Лестрейндж запнулась, но продолжила. — Как они помирились?

— Понятия не имею. Это случилось до моего рождения. Сколько себя помню, бабушка Дромеда была в нашей семье.

— Вот же как получается… и как она сейчас… Андромеда? Как поживает?

— Конкретно сейчас не знаю, но в целом у неё всё было хорошо. Живёт в Италии, ведёт своё дело. Папа помог с финансированием, и постепенно всё пошло в гору. Прибыльно.

— Своё дело?

— Бизнес. Ну… скажем так, она вяжет шарфики.

— Вяжет? — Беллатриса усмехнулась, но с явным недоверием. — Дромеда… вяжет? Не верю. Она всегда терпеть не могла любое рукоделие. Как и я. Мы все спихивали на Нарциссу… — Она на секунду замолчала и, неожиданно, её улыбка стала почти человеческой. — А теперь — вязание… Неужели настолько популярно, что дела пошли в гору?

— Совсем не популярно. Поэтому она и занимается ядами. Они востребованы у итальянской аристократии. А вязание… это легализованная часть. Эльф вяжет — хобби у него такое. Продажа шарфиков — прикрытие.

— Кто бы мог подумать… — Беллатриса смотрела прямо перед собой, в одну точку на стене, точно размышляла вслух и вовсе не ждала ответа. — Мать сейчас наверняка преисполнилась бы гордостью за Андромеду. Пошла по её стопам, унаследовала эту странную страсть к ядам… Друэлла всегда владела ими с виртуозной точностью. Теперь рядом нет этого мужика-грязнокровки, а вместо него ей служит наш родовой эльф. Прямо идеальная Блэк.

— Я бы не назвала это «служить», — поправила Малфой. — Скорее вынужденное сожительство, продиктованное обстоятельствами. Эльфа зовут Кикимер, кажется. Он принадлежал дому на Гриммо…

— Знаю, — перебила Беллатриса.

— Так вот, дома больше нет. Он медленно начал рушиться сразу после смерти последнего кровного наследника. Дом перешёл не по крови, магия такого не прощает.

— Поттер, — Лестрейндж фыркнула. — Гарри Поттер.

Имя прозвучало как старая, выцветшая обида.

— О чём думал Сириус, отдавая пропитанный кровной магией дом чужаку? Впрочем… он всегда был идиотом.

Тишина повисла на несколько секунд.

— Мистер Поттер освободил Кикимера, — сказала Элизабет. — Эльф не должен был умирать вместе с домом. А после, когда у него совсем ничего не осталось, он зацепился за то, что мог — за кровь Блэков, за Андромеду. А ей как раз нужна была хоть какая-то компания. Она осталась одна, внук вырос. Так они и живут в своём вынужденном соседстве.

Беллатриса снова уставилась в стену. Но на этот раз взгляд её был не пустой и не рассеянный — скорее таким, как у человека, держащего в голове сразу несколько мыслей и решившего вывести на поверхность одну из них.

— Значит, Дромеда пережила… пережила всё это.

Малфой чуть наклонила голову, всматриваясь в её лицо:

— Пережила что именно?

— Неприятность с дочерью.

— Какую неприятность? — Элизабет недовольно подняла бровь. — Не ту ли, где её родная сестра лишила жизни её единственную дочь? Или…

Слова повисли, оборванные напором взгляда тёмной колдуньи, который остановил её на полувдохе. Конечно, она её боялась. Как и все. И это — даже несмотря на то, что Лестрейндж относилась к ней лояльно. Лояльно… а толку?

Малфой мысленно плюнула на собственную глупость и свой длинный язык. Язвила она чисто рефлекторно — в ответ на мерзкую, вывернутую наизнанку фразу Беллатрисы: «неприятность с дочерью». Такое словосочетание, применённое к убийству, звучало как плевок в лицо, как высшая форма издёвки над горем, которое эта женщина сама и причинила.

— Жалеете об этом? — тихо спросила блондинка, разрывая паузу и заставляя Беллатрису снова оторваться от стены. Нет, всё-таки что она хочет там высмотреть?

— Жалею? Кто я? Нет, девка Тонкс для меня не больше чем ошибка рода.

Ответ упал ровно, как камень на дно. Это была искренняя правда. Элизабет не нашла, что сказать — да что тут скажешь.

Лестрейндж опустила ресницы. После — снова подняла:

— Я не жалею о сделанном. Но я вижу теперь, сколько было потеряно впустую. И главное утрачено не в сражениях. Гораздо раньше.

— О чём вы говорите?

— Представь состояние, в котором ты не ощущаешь тела. Остаются только мысли. И всё, что тебе доступно, — анализ того, что ты собой представляешь. Без отвлечений, без возможности спрятаться за действия.

— Мне сложно представить такое.