Часть 4 (1/2)

Let Down — Radiohead

— Клянусь, я на эту семнадцатую квартиру заяву накатаю, полицию вызову! — взмах ножом, вогнанное острие столового прибора в дерево мебели, скрип зубов — или ножек стула?

— Ну Джереми, дорогой, молодежь развлекается… — ласковый голос, ластящийся к разгневанному мужу.

— Одиннадцатый час, шуметь запрещено после десяти, я достаточно натерпелся!

— Только пять минут одиннадцатого, ты слишком суров…

— Я вернулся с работы и хочу отдохнуть в тишине, а этой Блэр закон не писан! Нет, это ни в какие ворота!

Слышны гулкие удары барабанов песен из квартиры сверху, доносится через открытые окна заливистый смех мужчины и женщины, отчетливо различим удар пяток по старому, нуждающемуся в ремонте паркету, сквозь деревянное перекрытия без должного утепления гудит жизнь.

Джереми Фаулер был достаточно полным мужчиной средних лет со сверкающей лысиной, работавший за станком на заводе вот уже лет тридцать и женатый на недальновидной, но очень добродушной домохозяйке Жанне.

Типичная, будем честны, картина для любой точки мира.

— Нет, я покажу им, как устраивать шум и гам в доме, полном рабочих людей! Молодежь, конечно, никого не уважает и ничьи интересы ее не интересуют!

Грузный мужчина хватает купленный в кредит мобильный телефон — писк моды, да и еще со стилусом! — и несмотря на старательно удерживающую жену дергает плечом, сбрасывая ее руку с себя, стремясь установить свои порядки в этом доме.

— Милый, не горячись, пожалуйста!

— Жанна, не лезь в это, я сам разберусь! Или полиция разберется с ними, черт побери!

Громкий топот по деревянной старинной лестнице. Колошматя по несчастной двери — куда более грубо и несдержанно, чем некоторое время назад это делал врач — крича куда громче, чем музыка, мистер Фаулер будит несчастный этаж в который раз, заставляя соседей со всего подъезда высовывать сонные головы через узкое пространство приоткрытых дверей.

Дверь треклятой семнадцатой квартиры открывается нараспашку, стоило Джереми поднести кулак для очередного удара. Широко улыбающийся, возвышающийся во весь рост с уверенной выправкой плеч молодой человек лет приблизительно двадцати трех с легким раскаянием смотрит на разгневанного. Под его рукой тут же пролазит растрепанная, но абсолютно счастливая моська знакомой всем и вся Эйлин Блэр, сияя белоснежной улыбкой и заливая смехом весь недовольный дом.

— Мы уже заканчиваем, сэр, не гневайтесь на нас, прошу. Да, Эйлин? — опускает голову вниз, на темную макушку девушки.

— Эм, да, конечно! — растерянный, но абсолютно не раскаивающийся, в отличии от выражения лица Каллена голос, сопровождающийся переглядками между двумя взволновавшими общественность людьми.

— Быстро вырубайте свою шарманку, люди рабочие спать хотят, раз вы, балбесы, ничем не занимаетесь, это не значит, что другие такие же, как вы! Хоть раз подумали бы о ком-то, кроме себя самих и своего веселья!

Каллен глубоко и с особым пониманием кивает, а после оборачивается к Эйлин, что с поплывшим видом от алкоголя уже явно не воспринимала ничего и никого всерьез и не намеревалась даже притвориться виноватой:

— Эйлин, мне кажется, там осталось парочку гирлянд, которые можно было бы повесить у тебя в спальне, начни пока без меня. — намек поняли все-все находящиеся, кроме самой Блэр, которая, впрочем, спорить не стала и неровной походкой направилась за мишурой, лампочками и скрылась за очередным поворотом.

Каллен вздыхает, прежде чем повернуться с самой искренней улыбкой, в которой читались отчетливо вина и стыд. — Прошу нас простить, правда, больше шума не будет, обещаю вам.

— Ну вы уж проследите за ней! Никакого покоя в этом доме.

Занавес, антракт.

Карлайл с прилипшим к лицу выражением закрывает дверь, и стоит замку щелкнуть, а тонким пальцам врача повернуть ключ в замке, как звук громко втягиваемого воздуха в легкие разрезает тишину прихожей. Размеренные и твердые шаги свидетельствуют о том, что их обладатель направляется в спальню, единственную и крохотную в этой небольшой квартирке.

— Ну как дела?

И встречает фигуру, что с какой-то уж больно искусственной улыбкой смотрит на развешенные над кроватью, что вплотную придвинута к низкому подоконнику, мишуру, на разложенную по шкафу гирлянду, лампочки которой медленно меняли свой цвет, не давя на начавшую болеть голову Блэр.

— Их жизнь так скучна, разве нет? Каждый день они недовольны ее укладом, а тех, кто радуется, следует опустить с небес на землю, потому что не дозволено кому бы то ни было радоваться жизни, пока они ею и на нее обижены. Почему нельзя позволить нам жить так, как мы хотим, без навязывания своей незавидной участи?

Стадия вторая — или третья? — алкогольного опьянения: философские разговоры. Каллен едва сдерживает так и рвущуюся понимающую улыбку, делая небольшой шаг ближе к Эйлин. Ему все это знакомо — задаваться бесчисленным количеством вопросов, пытаться понять других, но через призму собственного малого опыта, только-только начавшего набираться. Карлайл помнит, как сам похожими словами, отличающимися лишь модой того времени, спрашивал пустоту, так и не дождавшись от нее ответа.

Каллен не желал того же самого Блэр. Не хотел, чтобы кто-то проходил через то же самое, что пришлось пережить ему самому, не желал той же участи, и раз мог помочь — он обязательно это сделает. Не позволит Эйлин наступить на те же грабли ошибок, не позволит набить похожие шишки, предостережет и поможет встать на ноги — так, как хотелось бы самому.

Без настойчивости и приставучести, ни в коем случае не сделав того, о чем бы Эйлин не нуждалась.

— Потому что, вероятно, они хотят, чтобы им кто-то с этим помог, но ввиду воспитания просить о помощи кажется им непозволительным. Это вызывает раздражение вместо должного принятия и смирения, а раздражение, в особенности накопленное, необходимо выплеснуть. — Карлайл делает шаг к девушке, что стоит у изножья кровати и обнимает себя руками, встает в метре от нее, оторвав наконец взгляд от украшенного убранства. — Или мы просто нарушили правила, установленные на законодательном уровне и нам еще повезло отделаться легким испугом.

Эйлин моргает, поднимая взгляд на Каллена, тот плавно переводит с мерцающей гирлянды глаза на Блэр.

Тихий, сдавленный смех, словно два подростка, которые сделали гадость, наконец осознали сотворенное.

— Пожалуй, вам после такого насыщенного вечера стоит немного поспать, Эйлин. — Карлайл легко касается плеча, едва ощутимо подталкивая обойти кровать и лечь, следя за неровной походкой — чтобы ненароком не зацепилась о ножку дубовой рамы, чтобы не упала и не расшибла себе нос.

— Вы так считаете?.. — голос неуверенный, сомневающийся и уже готовящийся оспорить — просто спор ради спора, а может, попытка привлечь еще больше внимания — Эйлин чувствует на секунду укол вины за то, что держит мужчину здесь так долго, заставляя возиться с ней.

— Именно, предписание врача, мисс Блэр. — произносит таким тоном серьезным, наполняя интонацию сердитостью и изрядной важностью, от которой они снова смеются. Так задушено, давясь смешками и едва ли не хрюкая, пока улыбку пытаются скрыть, опуская уголки губ вниз, закрывая лицо ладонями.

Каллен оставляет ее на минуту, отходя за ее мобильным телефоном, который уже успел зарядиться, садится на корточки напротив, протягивая устройство и слегка потрясывая его, концентрируя внимание Блэр:

— Когда проснешься, тут же напиши об этом, ладно?

— Ладно-ладно…

— Эйлин, пожалуйста…

— Клянусь, доктор Каллен, я все сделаю. — столкновение взглядов, битва особой заботы врача и легкомысленности пациента.

Очевидно, побеждает чувство вины Блэр, заставляя отвести глаза и наконец проникнуться всей серьезностью, что была направлена относительно ее самочувствия. Кивнув так, что подбородок столкнулся с грудью, настолько, что перед глазами неприятно перекосило картину мира, Карлайл успокаивается, дождавшись, когда тонкие женские пальцы заберут телефон, отложат на тумбочку, когда вся пьяная тушка наконец завалиться на левое плечо, помогает найти одеяло и накрывает по плечи.

Последнее, что помнит Эйлин, это мягкая, едва заметная улыбка, успокаивающая ее сознание, что кишит мыслями. Она с чистой совестью откладывает все самокопания и всяческую жалость к себе, кутаясь в одеяло сильнее и засыпая совершенно счастливой.

Кажется, Каллен что-то говорил, а может, это было пение? Возможно, Блэр спросит об этом в их следующую встречу, если не побоиться, может быть, она спросит обо всем, что произошло в этот вечер, когда-нибудь она обязательно поинтересуется причинами и мотивами, что двигали хирургом.

А пока она спит и видит только покой, что всегда веял от врача, чувствует наконец затишье и не ищет в нем подвоха, думая, что всегда найдется тот, на кого она может положиться.

***

Поправив прядь, что упала на нос и заставляла Блэр пытаться ее смахнуть даже во сне, впрочем, безуспешно — вследствие чего та постоянно чихала — Каллен наконец заканчивает напевать колыбельную, которую слышал бесчисленное количество раз в лазаретах от женщин, что приходили к своим детям.

Вслушиваясь в тишину квартиры, которое нарушается лишь размеренным тарахтением мотора холодильника да дыханием Блэр, Каллен наконец встает с кровати, открывает окно на проветривание, оставляет дверь в спальню открытой — чтобы воздух шел дальше спальни, чтобы выветрился запах алкоголя, чтобы, в конце концов признается самому себе, услышать, если что будет не так, пока он тут.

Осматривает квартиру заново, без бесконечно бегающей вокруг Эйлин, которая, как заведенная юла, все вертелась-вертелась-вертелась, не давая и секунды покоя и передышки, напоминая Карлайлу его дочь, что была еще ниже Блэр и еще более непоседлевее. Каждая семейная фотография в достаточно бедных рамках подвергается тщательному осмотру, каждое лицо изучено, пока наконец Каллен не замечает фото, что остро бросалось в глаза. Фото, стоящее на кухне, которое он не заметил лишь по той причине, что сидел к нему спиной все это время.

Фото слишком знакомой женщины, лишь выглядящей куда более старше, чем он помнил. Фото, в углу рамки которого была повязана черная ленточка и Каллен замирает в коротком ступоре, а его идеальное зрение на долю секунды подводит, и вместо престарелого лица на снимке видит молодое и такое живое.

В абсолютной тишине квартиры семнадцать старого спального района Глазго, Карлайл Каллен, по всем документам являющийся внуком Карлайла Каллена-старшего, который работал в больнице Глазго в конце второй мировой войны и до тысяча девятьсот пятьдесят пятого, смотрел на фото <s>своей</s> дедушкиной подруги молодости, и наконец понял всю взаимосвязь бабушки Эйлин Блэр с почившей бабушкой из рассказов, чье имя девушка ни разу не упоминала.

И что удивительно, он никогда не интересовался тем случаем в больнице с ее бабушкой, ведь он работает с живыми в реанимации, а не практически ушедшими стариками. Никак не поинтересовался личным делом Кваттроки, не желая бередить еще совсем свежую рану Блэр, не проявлял никакой вовлеченности конкретно к ее прошлому, слушая внимательно лишь детские рассказы, где всегда была бабушка, но никогда Розетта.

Сначала один тихий смешок, затем второй, и вот Карлайл давится этими тихими, как всегда бархатными смешками, в которых никаких радости или веселья нет. Каждый вздох становится ножом, что царапает глотку, словно жажда, каждый выдох обжигает легкие осознанием всей ироничности и комичности судьбы.

История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса, согласно Гегелю, и Каллен никогда и подумать не мог, что действительно столкнется с подобным.

Что в его судьбе предначертано снова столкнуться с потомком Кваттроки, снова в Глазго, снова в состоянии разрозненности в его семье, при тех же обстоятельствах и при схожих состояниях и самих женщин.

Прошлое поглощает врача, заставляя погружаться во все более и более трагичные события, перед которыми были, конечно, и светлые воспоминания.

Но сознанию свойственно помнить более ярко негативное, что сильнее ударяет по состоянию, чем что бы то ни было яркое и светлое. Едва ли не намеренно игнорируется счастье и словно подстроено и абсолютно специально подсовывает все то, что когда-то привело в состояние полного, безоговорочного низвержения в пучину отчаяния, боли и безысходности.

В миг Карлайл чувствует бессилие, пока внезапно ослабевшие пальцы, предательски подрагивающие и на кончиках онемевшие, поднимают фотографию на свет от уличных фонарей за дешевенькую хлипенькую рамку, покрашенную в черный и покрытую каким-то второсортным лаком, что от специфической влажности климата потрескался в миг и придавал еще более старый вид.

Словно не пару месяцев назад Эйлин Блэр потеряла бабушку — а Каллен-старший подругу — а с десяток лет назад.

Но для Карлайла утрата нова и хоть сколько раз он не терял ранее людей, близких его вечно открытому и доброму сердцу, каждый раз — как первый. Полоснуло по четырехкамерному мышечному органу, обожгло, словно сигаретным дымом, которым все пропахло в этой старой квартирке, легкие, сковало грудные мышцы, стянув их колючей проволокой, а на голове, словно обручем, водрузился терновый венец, впиваясь шипами в кожный покров.

Она была ему дорога.

Розетта Кваттроки была безумно дорога и важна.

Рамка трещит под напором пальцев — Каллен и не заметил, как сжал их, стиснув несчастное ДСП, которое и без того держалось на честном слове. Вечным проклятием ложатся утраты в его душе, на его плечи, каждое имя вырезается на кресте, утяжеляя тот в десятки раз, но Карлайл несет это бремя с полным осознанием произошедшего, несет так долго, что, казалось, он давным-давно должен был сломаться под гнетом давления содеянного и того, что не предотвратил.

Таков его путь.

Его личное бремя, которое на него возложил Господь, если оный существует.