Глава 25 (2/2)
Но... Айсмер… Ах, Айсмер…
Как ни хотел я проклясть его, изгнать из сердца своего, я не смог... В черной яме души моей продолжала теплиться жалкая искра надежды. Я любил его, точно последний дурак любил, ведь я – лишь сирота, льнущий к чужому сапогу… Я пил, я убегал, я бунтовал напоказ, только ради того, чтобы он… хоть раз заметил меня, взглянул по-настоящему. Но нет, для него я оставался просто учеником, формальной обязанностью…
Ох, до чего же легко любовь моя обратилась в ненависть позже, когда господин Каиан даровал мне силу! Я жаждал мщения, желал погубить Айсмера! И все равно… когда он прошептал это проклятое «Прости…», я вновь стал тем мальчиком, что тянется к свету.
Тогда же, в ночь отчаяния перед Торвальдом, я поклялся не сдаваться и решил ни за что не терять своего места и единственного дома вместе с Айсмером! Я не хотел, чтобы нас обоих вышвырнули, ибо тогда я бы умер от стыда… умер в первый же день, пронзив свое сердце клинком…
Нет! Нет! Лучше — быть рабом. Лучше — пасть до самого дна... склониться, принять «милость» гнусного Торвальда! И он стал прикрывать моих оргии, снабжать меня запретными знаниями некромантов севера, что приносили жертвы, дабы правда моя никогда не всплыла…
Я попался на крючок. Я стал его узником…
О, я всегда был рабом, всегда… Сперва — закона, затем — чудовища, ныне — господина. Свобода моя была лишь сном, кратким, жалким сном длиною в один природный цикл, от восемнадцати до девятнадцати…
Ох, Лорентус, глупая тварь, последний идиот сей земли! Неужто ты и впрямь надеялся, что тебе уготована иная доля? Что ты рожден для большего, нежели стоять на коленях в грязи, ожидая плети, плевка или пинка?
Как смешно… как жалко! Ты жалок, Лорентус. Ты можешь носить любые маски, но никогда не должен забывать о своем месте…
Вскоре после стенаний, доверенных пергаменту, юноша уже покорно стоял на коленях перед троном Каиана, облачившись в искусно созданную личину радушного слуги. В груди Лорентуса, впрочем, продолжали трепетать отголоски судорожных рыданий, что вырвались в полумраке пустоты его комнаты, где он вновь, как обреченный, переживал ту ночь — ночь своего окончательного падения. И сейчас думы все еще занимали последние сегодняшние строки, что легли на страницы дневника.
О, как сладко тогда была раздавлена последняя иллюзия! Как горько захлопнулась надо мною клетка! Истина обрушилась на меня лавиной, я осознал всю тщетность выбора… продолжу ли я свои унизительные оргии или брошу их в надежде очиститься... Все это стало безразлично, ведь Торвальд держал в руках мою душу, мое прошлое, мою гнилую сущность, запечатленную навечно в проекциях стыда.
Все было кончено.
А оргии... Ах, эти грязные, постыдные сборища, где я хотя бы на секунду мог сделать вид, что сам выбираю, сам распоряжаюсь своим телом, своим падением — хоть крохотный призрачный контроль над собственным бесконечно чужим бытием. Как костыль для обрубленных ног... как глоток затхлой воды в иссушенной пустыне... Они оставались последним убежищем... последним местом, которое я мог назвать своим.
Вот почему боль, что грызла мое нутро, была столь горька! Она подобно цепям с зазубринами вросла в мое естество, в мою плоть… она тянулась из прошлого, вгрызалась в запястья и лодыжки, разрывала кожу изнутри, стягивала грудь железным обручем, не давая дышать...
Но сейчас... сейчас Лорентус вновь был в маске, и он радостно доложил Повелителю об услышанном у музыкантов.
— Чистое вещание, говоришь?.. — Каиан задумчиво погладил подбородок, опасно сузив глаза. — Про эту дрянь я еще не слыхал… Значит, у нас под носом зреет полное дерьмо… Прекрасно, что ты сказал мне, ледышка! Сегодня Селена доставит сюда этих гнид, что проболтались! Будем вместе их пытать, развлекаться, как в былые дни.
Тонкие уста правителя Орды изогнулись в ухмылке.
— Если покажешь себя как следует, если вытянешь из них хоть каплю правды — я их отпущу… может даже исцелю императорской милостью. Не хочу видеть новых придурков с гитарами на важном параде… нехорошо менять лошадей перед моим Днем Перерождения, сам понимаешь… Но… если окажешься бесполезен... тогда вы, шлюхи, хорошо повеселитесь с моими гоблинами.
Лорентус вздрогнул, а Каиан продолжил вещать с садистской улыбкой таким тоном, каким обычно рассказывают совершенно будничные вещи.
— Я все придумал… Данил с Электроном будут драть тебя насухую, как сучку, а мои слуги — их. Потом я отрежу им их жалкие члены прямо в процессе... и запихаю эти горячие куски плоти до отказа в твою грязную анальную дыру… Пучок поможет мне в этом. Как тебе такое развлечение, потаскуха?
«Что... что это за дьявольщина в его голове?!» — Лорентус едва удержался, чтобы не содрогнуться всем телом, и закусил губу изо всех сил, дабы лицо не исказила гримаса омерзения и ужаса. — «Неужели… неужели господина возбуждает даже такое дикое, извращенное насилие? Эти животные фантазии, доведенные до абсолютного безумия… Как? Как я мог не предвидеть этого раньше?..»
— Их искромсанные тела будут дальше трахать гоблины… медленно и долго… пока я отрезаю их плоть и засовываю эти куски тебе… в глотку, в зад, куда пожелаю… — не дожидаясь ответа, с неуместным восторгом рассказывал император. — Тебя, конечно, будут продолжать иметь! Может даже я сам засажу в твои пошлые губы… От одного предвкушения уже встает у меня… И все это будет длиться, пока сперма и кровь не польются у тебя изо всех щелей, шлюха! Пока ты не задохнешься от оргазма... или пока они не сдохнут в конвульсиях! Хотел доминации красивого мужчины – так получай! А заодно и оргию с твоими дружками, как ты мечтал!
Он низко рассмеялся, точно зверь, ощутивший запах крови.
— А выступление? Ничего страшного, обойдусь на торжество одним оркестром. Как тебе, ледышка? Великолепная затея, не правда ли? Тебе точно понравится такая интересная игра…
Пальцы Лорентуса непроизвольно дрогнули, сжавшись на кружевной манжете рубашки.
«Если… если это правда… если он действительно жаждет всего этого… и если это случится… я не переживу никогда… Я сойду с ума еще до того, как все закончится... Мой разум рассыплется в прах… Но даже умереть я не смогу! Даже смерть у меня теперь отняли… О, лишь Повелитель решает, когда мне умирать, он — господин моей жизни и мой полноправный хозяин… Только он может приказать мне исчезнуть… Я больше не волен даже в последнем выборе…»
Сердце его зашлось в беззвучном крике.
«Все кончено… Если я провалю задание — он разрушит мой разум… он разорвет на куски Данила и Электрона… а потом — заставит меня жить. Жить, пока мой рассудок будет гноиться в пытках адского Лидстета, жить с телом, прошедшим настоящий кошмар… по сравнению с которым все былое насилие покажется наслаждением… О, я буду петь, как он прикажет… извиваться, как он пожелает… И смерти не будет, никогда не будет… Лишь вечная мерзость… вечный стыд…»
В груди клубилась пустота. Бездонная, хлюпающая трясина-пустота без конца и края.
«Я… я обязан пытать Данила с Электроном. Обязан! Даже если это первые и, может быть, последние мои приятели в Орде… Даже если это сломает меня до основания… Ведь если я откажусь, то господин сломает меня куда сильнее. А их вообще убьет… О, зачем… зачем я вообще вздумал искать правду? Почему я не закрыл глаза, как многие?..»
Лорентус с трудом поднял голову, не позволяя голосу дрогнуть:
— Я все исполню, мой Повелитель… — произнес он звонко, вынося приговор себе самому. — Можете не сомневаться, мы непременно узнаем правду вместе с вами!
«Играть до конца… до последней капли достоинства».
Прошло несколько томительных часов, и вот Каиан, охваченный бешенством, вновь восседал на своем троне, пылая раскаленным углем. Когтистые пальцы сжимались на подлокотниках, тяжелые ботинки отбивали быстрый ритм — каждое движение отражало неуемную ярость с трудом сдерживаемой второй сущности, которая все активнее стучала в его череп, вырываясь наружу…
— Новомир Водник... Вот кто! Вот кто стоял за этим дерьмом! — голос его срывался, хрипел. — Как... какого хрена я сразу не догадался?! Я же велел убить всех этих ублюдков-магов, всех стихийных псов, что поднялись против меня еще пять циклов назад! Кроме Доброслава Лещины… которого я держу в заточении, ломаю волю, выжимаю магию для взрывных фиалов моей армии из его орехов... И пара других подонков, что притащились в лаборатории — пыльные крысы, хавающие крохи моей милости... Но Водник? Он должен был сдохнуть давно, вместе с Всеводом Чистовым! Давно, черт бы его побрал! А оказалось – оба сбежали!
Он стремительно вскочил и принялся мерить залу рваными шагами с искаженным безумной усмешкой ликом, в зрачках которого уже мельтешил багрянец обличия гуля.
— Каратели облажались! Мрази недоделанные! Всех пересажать — всех! Завтра же! Убрать с постов! Тех, кто дал им уйти, тех, кто не донес! Вот так подарок к моему Дню Перерождения...
Каиан почти застонал, скривившись в гримасе агонии.
— Циклы... циклы этот смрадный пес продолжал свою херову игру, плел паутину мерзких союзных идей в моей Орде! Свободы... они желали свободы… ха! Смешно! Свободы они захотели... Свободы! Бесит! Бесит!
С глухим грохотом полетел в стену тяжелый канделябр, пламя объяло ковер, и в трепещущем свете огненных языков император вдруг замер... а затем улыбнулся, гадко, с садистской нежностью.
— А ледяная шлюха, надо признать… оказался не так глуп, как я думал… — тон сменился на смолисто-тягучий, обволакивающий все вокруг. — Я ждал, что он воткнет нож в спину… как все прочие... Но нет. Он хитер и стоек… помимо прочего, верен… Или хорошо притворяется! Я ему до конца не доверяю, однако, пожалуй, стоит наградить придурка. Пусть служит подставкой для моих ног не только у Кима... Пусть сам является в мой зал, когда захочет…
Правитель Орды застыл на месте обсидиановой статуей, пока вокруг танцевала пылающая стихия, и задумался.
— Позволю ему выводить своих исцеленных идиотов-дружков, тех, чью память я выжег дотла, в мой новый ресторан... «Вершина Тьмы» как раз скоро откроется. Их пустые головы помехой не станут для того, чтобы хлебать кофе в честь моего Артефакта… Назову напиток в меню «Вечный Лед»… сила, которую я забрал себе… А грязный полукровка… он будет думать, что я его ценю! Ха! Вот же умора… Только...
Тонкие черты Каиана, будто вырезанные из бледного мрамора, исковеркала до неузнаваемости звериная ухмылка с клыками, удлиняющимися на глазах.
— Где мне искать теперь хренова Водника?! Он ускользает, как сама вода, которой он управляет — неуловимый… и явно не один! Бесит! Бесит до хруста в зубах! Эта... вторая личность мешает думать, рвет мысли в клочья!
Он взревел:
— ПУЧОК!!!
Дверь едва не слетела с петель, когда в зал ввалился трясущийся от страха гоблин-дворецкий с дрожащими, точно тряпки на ветру, ушами.
— Немедленно зови ледяную шлюху! Он в купальнях, наверняка уже восстановился. Скажи ему, что хочу слиться с ним прямо сейчас, он от этого тащится!
«Черт… даже в Комнате Тьмы, даже избивая его до беспамятства вместе с его тупыми приятелями… даже тогда я не насытился. Даже это не помогло... Я хотел потрахаться, но все опало, как только узнал, что за этим стоит Водник… Ублюдочная тварь… Хренов Водник...»
Гнарл нервно закивал, едва не запутавшись в своих ушах, и, спотыкаясь, выскочил за дверь…
Впрочем, в одиночестве Каиан долго не оставался. Вскоре в зал вошел Лорентус, и первое, что он сделал, — привычным взмахом ладони затушил сумасшедший танец огня, оставив вместо пламени лишь иней да ледяной пар.
«Сам... Повелитель сам позвал меня... слиться? О, неужели правда? Мои мольбы услышаны... Он даровал мне великую милость... Или новую муку?»
Распахнутая рубашка липла к мокрому телу, поглощенному эйфорическим экстазом; волосы торчали в беспорядке; в лазурном небе очей сиял лихорадочный, искренний восторг… однако гнетущие думы, клубившиеся в разуме юноши, с каждым шагом к трону императора звучали все громче.
«Я еще не оправился... Ох, нет… нет… я еще не вышел из темноты той Комнаты, где терзал их — Данила... Электрона... Мои клинки вонзались в их плоть, резали их, калечили... Они все забыли, их память мертва… но я... я помню все… каждый вздох.. каждый треск костей… О, право, лучше бы они возненавидели меня, настоящее чудовище! Лучше бы навсегда отвернулись! Тогда… тогда было бы справедливо… А так… я живу, зараженный этим воспоминанием... их криком... их слезами... и они… живут… продолжая хорошо ко мне, мерзавцу, относиться…»
Он рухнул на колени перед Каианом, как падают истерзанные марионетки, а затем поднял голову с блаженной улыбкой.
— Мой господин, я счастлив слышать, что вы пожелали слиться со мной! — пролепетал он, задыхаясь от предчувствия сладостной муки. — Я вижу вашу ярость... любимый мой... Вы жаждете мою плоть?
Ответа не последовало. Вместо слов — внезапный рывок за волосы, хруст в шее… Каиан впился клыками в его горло, чувствуя, как ледяная кровь постепенно охлаждает огонь бешенства, как в вены его медленно возвращается контроль.
— Все, что я хочу — это успокоиться, тупая тварь! — процедил он сквозь зубы. — Не раздражай меня еще больше своим «любимый»! И своим обозначением собственности тоже! Я не твой, я ничей! Сколько раз повторять, мразь?!
Он оттолкнул Лорентуса прочь, но тот, захлебнувшись спертым, пропитанным холодным железом воздухом, едва не рухнул навзничь — шаткое тело держалось лишь на осколках воли, истощенной не столько кровопотерей, сколько мазохистским облегчением.
«Наконец… о, наконец я получил разрешение быть раздавленным, как я желал все это время…»
Последняя капля — и остатки здравого смысла в разуме юноши бесследно растворились. Все смешалось в причудливом узоре — вечная вина, нездоровая страсть, бесконечная преданность, едкое самоотвращение.
Император продолжал играть, обратившись в кошку, что забавляется с полумертвой мышью. Он подошел, наклонился, лизнул разорванную кожу на шее Лорентуса… и в тот же миг юноша откликнулся, изогнувшись…
— Вы… вы любите меня… родной мой... — простонал он, касаясь тонкими пальцами лица владыки и жадно стремясь прильнуть устами к его устам. — Так убейте меня... разорвите меня прямо здесь... сейчас... пусть я сдохну в пожаре ваших чувств… в водопаде ваших волос... пахнущих лилиями...
Сказанное, вопреки кажущейся театральности кружевных слов, было вовсе не метафорой, не игрой.
«О, демоны! Как же я хочу сдохнуть...» — в отчаянии размышлял Лорентус, — «Убейте меня... господин… может, хоть сейчас... хоть этим словом... этими лилиями... удастся… добиться... Он ненавидит их... ненавидит, когда я так его зову... «родной»... «любимый»... ненавидит все, что для меня важно... Может, спровоцирую... может, сорвется... может, наконец добьет...»
В голове Каиана метались собственные думы, яростные, как и все, исторгаемое им.
«Гадина... сучья подстилка... Да если бы не это проклятое пророчество — я бы разорвал тебя еще пять циклов назад! Едва держусь, чтобы не прибить тебя прямо сейчас... Бесишь, шлюха ледяная... Слишком большая честь, чтобы я тебя трахал вместо гоблинов... Циклов через триста... если доживешь... если тебя не прикончит кто-то еще с твоей любовью нарываться… тогда — возможно…»
— ГНИДА! — рявкнул император, опять вгрызаясь в шею, отрывая новый кусок плоти. — Будешь раздражать — точно грохну, гнида! Так и знай!
Сила бешенства, впрочем, уже сходила на нет. Кровь Лорентуса была горька и холодна, подобно зимней воде, и освежала нутро, возвращая власть над второй личностью. Каиан еще раз с ленцой провел языком по израненной шее… и, усмехнувшись, отшвырнул юношу на пол.
— Довольно с тебя, сволочь! Хватит мне тратить время на твое дохлое тело! Все — теперь ты моя подставка для ног и в замке. Комната тебе больше не понадобится. Будешь спать у дверей моего зала и заходить, когда пожелаешь. Хотя это не значит, что я не вышвырну тебя вон, если надоест твоя жалкая рожа! — хохотнул Каиан, тяжело дыша. — И еще... тебя ждет очередной подарок к моему Дню Перерождения. Видишь, какой я щедрый? Почти святой!
«Щедрый… святой… о да… я уже понял цену вашей щедрости, господин…» — думал Лорентус сквозь пелену мутнеющего сознания, глотая кровь и слезы. — «Все, что вы жаждали — это набить мою проклятую задницу гнилью, а еще чтобы я жрал чужие кишки, давился мясом мертвецов… чтобы сам умолял взять меня с этой грязью внутри… чтобы я стал куском отходов, наполненным до краев тухлятиной… Потом же вы хотели заливать все это своим семенем… до тех пор, пока я не лопну…
Но ваши планы сорвались. Вмешался этот Водник… Новомир… кто ты? Кто ты, сука? Ты испортил пир Повелителя, но ты же раскрыл проекции моих унижений... Теперь ты — и мой враг тоже. Если господин не доберется до тебя первым... я найду тебя сам. Я клянусь... клянусь своей проклятой душой...»