Первый шёпот алых снов (2/2)

И где-то в глубине долины, у самого сердца проклятия, самый большой из кроваво-синих цветов медленно повернулся в их сторону, словно ощутив их присутствие. Его лепестки шевельнулись, и из его сердцевины послышался едва уловимый, похожий на детский смех, тонкий, хрупкий звон колокольчиков. Он ждал.

Установка барьера далась им нелегко. Мерцающий туман, напитанный ложным шёпотом, сопротивлялся. Энергия, которую им приходилось вкладывать в защитные заклинания, вытягивала силы, как пиявка. Каждый иероглиф, начертанный Лань Ванцзи в воздухе, вспыхивал холодным синим светом и с трудом вливался в почву, отгораживая жуткую долину от внешнего мира. Вэй Усянь в это время играл на Чэньцине. Его мелодия была низкой, напряжённой, предназначенной не для усмирения, а для сдерживания и подавления той тьмы, что пульсировала внутри.

Когда последний символ замкнулся, образовав невидимый купол силы, они оба почти одновременно выдохнули, ощущая, как давящая тяжесть немного отступает. Тишина за барьером теперь казалась не просто пустотой, а запечатанной бурей.

— Готово, — произнёс Лань Ванцзи, и его голос звучал приглушённо от усталости.

Он не отводил взгляда от переливающейся пелены, за которой угадывались силуэты спящих. Его лицо было бы непроницаемо для любого другого, но Вэй Ин видел лёгкую напряжённость в уголках его губ и едва заметную тень в золотистых глазах. Эхо того шёпота — голоса матери — всё ещё звенело где-то на задворках сознания, холодным напоминанием об уязвимости, которую он так тщательно скрывал.

— Ничего подобного я ещё не видел, Лань Чжань, — тихо сказал Вэй Усянь, опуская флейту. Его обычная живость куда-то испарилась, сменившись глубокой, сосредоточенной серьёзностью. — Это не просто проклятие. Оно… живое. И оно голодное. Оно не просто крадёт души… Оно наслаждается процессом, играет с жертвой перед тем, как забрать всё.

Лань Ванцзи кивнул. Он повернулся, и его взгляд скользнул по лицу Вэй Ина, задерживаясь на мгновение дольше обычного, словно проверяя, всё ли с ним в порядке.

— На сегодня достаточно. Мы возвращаемся. Нужно собрать совет старейшин, — его слова были краткими, но в них не было привычной холодности. Скорее, общая для них обоих тяжесть увиденного.

Обратный путь проходил в глубоком, тяжёлом молчании. Даже Вэй Усянь не шутил. Он летел рядом, погружённый в мрачные размышления, время от времени бросая на Лань Ванцзи беспокойные взгляды.

Вернувшись в Облачные Глубины, они не пошли докладывать сразу. Было уже поздно, и тень, принесённая из той долины, висела над ними обоими. Они молча направились в свои покои.

И здесь, в знакомом безопасном пространстве, напряжение наконец начало понемногу спадать. Лань Ванцзи первым делом зажёг несколько палочек благовоний — густой, древесный аромат сандала, чтобы перебить призрачное сладковато-горькое послевкусие проклятия.

Вэй Усянь, не говоря ни слова, подошёл к нему сзади, когда тот стоял у стола, и обнял, прижавшись лбом к его спине, между лопаток.

Лань Ванцзи на мгновение замер, ощущая тепло спины сквозь тонкую ткань своего халата, а затем — лёгкий вес, того, что Вэй Ин доверчиво возложил на него.

Он расслабился, позволив этому теплу растопить лёд в жилах после встречи с проклятием. Его собственная ладонь, широкая и тёплая, легла поверх рук Вэй Ина, сжавших его ниже пояса, его бедра уже двигались, вталкиваясь в его руки, а пальцы с нежностью, которую он позволял лишь здесь, в их комнате, провели по его костяшкам.

— Я здесь, — тихо произнёс он, и это прозвучало не как констатация факта, а как клятва. Как напоминание им обоим, что несмотря на все ужасы мира, у них есть эта тихая гавань — друг в друге.

Вэй Усянь выдохнул ему в спину, и хотя его дыхание было сдавленным, но уже более спокойным.

— Знаю, — прошептал он в ответ, сжимая руки чуть сильнее. — Всегда знаю.

…Они стояли так в тишине несколько долгих минут, слушая ровное дыхание друг друга и отгоняя прочь чужие шёпоты. В этом молчаливом обмене не было нужды в словах.

— Завтра будет трудный день, — наконец тихо произнёс Лань Ванцзи, поворачиваясь в его объятиях, чтобы встретиться с ним взглядом. — Думаю, предстоит потребовать ответов от кое-кого. Лишь Хуа Чен обладает силой для чего-то столь масштабного.

— А когда бывает легко? — парировал Вэй Усянь, но в его голосе не было издевки, лишь усталое принятие фактов и твёрдая поддержка.

Он поднял руку, чтобы поправить прядь, выбившуюся из безупречной причёски Лань Ванцзи. — Но я пойду с тобой. Всегда пойду. Если Хуа Чен действительно за этим стоит, ему не поздоровится.

Он потянулся и поцеловал его — не страстно, а глубоко, медленно и обстоятельно, как бы запечатывая их решимость. Это был поцелуй-оберег перед лицом неизвестности.

Лань Ванцзи ответил на поцелуй, его руки легли на талию Вэй Ина, притягивая его ближе. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись.

— Мы найдём способ, как решить это, — твёрдо сказал Лань Ванцзи, и это звучало как приказ вселенной.

— Позволь мне, — сказал Вэй Усянь, кладя руки на завязки рубашки Лань Чжаня, и его пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, сейчас двигались намеренно медленно, с почтительной нежностью. Он снял ее с него, аккуратно сложив белоснежную ткань, словно снимал доспехи после долгой битвы.

Лань Ванцзи позволил ему это, его взгляд не отрывался от лица Вэй Ина. В ответ его собственные пальцы потянулись к завязкам на облегающей чёрной куртке Вэй Усяня. Он развязал их с привычной методичностью, слой за слоем обнажая кожу, знакомую ему как свои пять пальцев. Это не было прелюдией к страсти; это был молчаливый язык их брака: «Я здесь, ты цел, мы вместе».

Когда они легли на постель, уже без лишних слоёв ткани, кожа к коже, Вэй Усянь прижался щекой к его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца.

— Завтра всё получится, — прошептал он в темноту, больше убеждая себя. — Я люблю тебя.

Лань Ванцзи не ответил словами. Он лишь обнял его крепче и положил подбородок ему на макушку, вдыхая знакомый запах грозового облака.

***

Зал Совета в Облачных Глубинах, обычно воплощающий безмятежность и порядок, сегодня был наполнен воздухом тревог.

За длинным столом из тёмного дерева восседали старейшины трёх великих кланов — Лань, Цзян и Цзинь. Их лица, обычно невозмутимые, были омрачены тревогой и подозрительностью. В воздухе витал цветочный запах чая и невидимого напряжения.

В центре зала, с безупречно прямой спиной, стоял Лань Ванцзи. Его белоснежные одежды казались вызовом мрачной атмосфере. Рядом прислонился к колонне Вэй Усянь, его скрещенные руки и нахмуренный лоб выдавали глухое раздражение.

— И вы утверждаете, Хангуан-цзюнь, что не нашли ни следов борьбы, ни следов иной магии, кроме этого… искажения? — Лань Цижэнь, мужчина с лицом, изрезанным суровыми морщинами мудрости, смотрел на Лань Ванцзи поверх сложенных домиком пальцев.

— Все верно, — голос Лань Ванцзи был чистым и ясным, как удар колокола, рассекающий утреннюю тишину. — Ни насилия, ни повреждений. Только сон, пустота в глазах и эти цветы. Барьер установлен, но его сила не бесконечна против энергии такой природы.

— Цветы, пожирающие души… — с отвращением проговорил Цзинь Лин, его напряженные пальцы барабанной дробью выбивали ритм по столу. — Скверная, мерзкая магия. Это наводит на мысли лишь об одном существе во всей Поднебесной, кто способен на столь изощрённую жестокость.

В зале повисла пауза, густая и многозначительная.

— Непревзойдённый Князь Демонов, Собиратель Цветов под Кровавым Дождём, — кто-то выдохнул почти шёпотом, и это имя прозвучало как приговор.

Вэй Усянь резко выпрямился, оттолкнувшись от колонны.

— Погодите! — его голос прозвучал резко, привлекая все взгляды. — Рано обвинять, не имея доказательств. Это же…

— Вэй Усянь! — старший Лань холодно пресёк его. — Твоё присутствие здесь уже является исключением. Не усугубляй.

Вэй Усянь сжал кулаки, но смолчал, поймав сдержанный взгляд Лань Ванцзи, который едва заметно покачал головой. Не сейчас.

— Кто ещё, как не он? — подхватил другой старейшина. — Вся его природа — это осквернение смерти и жизни! Он собирает души, как цветы! Кто, как не он, мог породить нечто, что пожирает сами души?

— Но зачем ему это? — возразили ему. — Хуа Чэн могущественен. Если бы он желал войны, он начал бы её открыто. Эта скрытность… это не в его стиле.

— Разве мы можем судить о стиле безумца? — парировал Цзинь Лин. — Возможно, это новый изощрённый способ ведения войны. Посеять панику, лишить нас поддержки малых кланов и деревень, ослабить перед решающим ударом!

Лань Ванцзи наблюдал за дискуссией, его лицо оставалось невозмутимым, но ум работал быстро. Он понимал их логику, но также видел и дыры в ней. Однако сейчас разум старейшин был затуманен страхом и предубеждением.

— Спорить бесполезно, — спокойно, но властно заключил старейшина Лань. — Мы не можем игнорировать угрозу и не можем позволить этому расползтись дальше. Нужны действия. Прямые и быстрые.

Все взгляды снова устремились на Лань Ванцзи.

— Хангуан-цзюнь, — обратился к нему Лань Цижэнь. — Ты видел это своими глазами. Ты единственный здесь, чьей силе и рассудку мы доверяем безраздельно. Ты должен отправиться к нему. К Хуа Чэну. Требовать ответов. И требовать прекратить это немедленно! Если он откажется… — он не договорил, но смысл висел в воздухе: это будет объявлением войны.

— Он пойдёт не один, — снова вступил Вэй Усянь, но его тут же осадили.

— Нет! — это был уже хор голосов. — Твое присутствие там будет воспринято как провокация! Хангуан-цзюнь должен идти один. Как представитель совета, с нашей волей и нашим требованием. Это еще не карательный поход.

Вэй Усянь замер, понимая логику этого решения, но ненавидя его всей душой. Послать Лань Чжаня одного в логово самого могущественного демонического владыки…

Лань Ванцзи кивнул. Его золотистые глаза встретились с тревожными глазами Вэй Ина. В них Вэй Ин увидел безмолвное обещание вернуться.

— Я отправлюсь на рассвете, — заявил он, и его голос не дрогнул. — И выслушаю, что скажет Князь Демонов.

Решение было принято. Судьба сдвинулась с места.

***

Переход во владения Собирателя Цветов под Кровавым Дождём, не был похож на простой шаг через порог. Это было падение в иную плоскость бытия.

Один миг — Лань Ванцзи стоял на залитой солнцем горной тропе и прохладный ветер трепал его белоснежные одежды. Следующий — багровый свет ударил в глаза, а воздух стал плотным и тяжёлым, словно его легкие наполнились медью, прахом тысячелетий и сладковатым запахом увядших цветов.

Его дух, всегда закалённый в безупречном самоконтроле, на мгновение дрогнул, сжимаясь под напором чужеродной, подавляющей энергии этого места. Его вели призраки, отделившиеся от стен пещеры-врат. Они сопроводили его в сад, что был воплощением роскошного кошмара, и исчезли.

Лань Ванцзи стоял в саду, и ему казалось, что чёрный песок под ногами не просто шевелится, — он впивается в кожу сквозь тонкую подошву сапог, впрыскивая ледяной яд иллюзий, не принадлежавших ему. Воздух здесь был сладким и густым, им невозможно было надышаться, он обволакивал лёгкие, как облачение последнего пути.

Хуа Чэн возник из тени и медленно приблизился к нему. Его алая ткань одежды казалась живой — дышала, пульсировала, как открытая рана. Он поднял руку, и его пальцы, утончённые и смертоносные, застыли в мгновении от щеки Лань Ванцзи, не касаясь её, но оставляя на коже ожог холода.

— Ну что ж… — его голос прозвучал томно, словно мурлыканье огромного кота, обволакивая сознание шёлковой петлёй. — Какой неожиданный гость в моих скромных владениях. Сам Второй нефрит клана Лань! Твой безупречный путь совершенствования наконец привёл тебя туда, где царят тени?

Лань Ванцзи почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от страха, а от яростного сопротивления этой проникающей, почти осязаемой энергии. Холод от пальцев Хуа Чэна жёг кожу, словно прикосновение лезвия, охлаждённого в водах подземных рек.

— Не трепещи, — продолжил Хуа Чэн, и его губы изогнулись в улыбке, лишённой тепла. — Мои врата открыты для всех заблудших душ… даже для тех, кто считает себя чище утреннего инея, — лёгкое дыхание коснулось щеки Лань Ванцзи, оставляя за собой дым погребальных костров и горький миндаль. — Расскажи, что привело тебя в мои скромные чертоги? Или ты просто пришёл полюбоваться на то, как живут те, кого ты презираешь? А может, хочешь острых ощущений?

Лань Чжань не отстранился. Каждый его мускул был напряжён до предела, его собственная энергия, холодная и упорядоченная, стеной вставала на пути этого ядовитого, сладкого безумия.

— Я пришёл не за ощущениями, — его голос прозвучал тихо, но прорезал густой воздух, как лезвие. — Я пришёл потребовать ответов. Прекрати это!

Улыбка на лице Хуа Чэна не дрогнула, но в его единственном глазу что-то метнулось — холодное и стремительное.

— Прекратить? — он сделал легкомысленный жест, но его плечи напряглись почти незаметно. — О, я стольким занимаюсь… Назови, что именно оскорбило чувства благородного господина?

— Цветы, что воруют души, — Лань Ванцзи не позволил ему закончить. Его слова были выточены из льда. — Целыая деревня и клан заклинателей в моем мире погружены в сон, из которого не могут проснуться. Это твоя работа. Твоя подпись!

В этот момент маска сладкой учтивости на лице Хуа Чэна треснула. Она не упала, но съехала набок, обнажив звериный оскал ярости под ней.

— Моя подпись? — он рассмеялся, и этот звук был похож на лязг стальных когтей по стеклу. — Как мило с твоей стороны думать, что я стал бы так банален. Если бы я захотел устроить резню, разве ты не нашёл бы горы трупов? Разве не увидел бы реки крови? Это… это нечто иное. И оно, — его голос внезапно утратил всю сладость, став тихим и смертельно опасным, — мешает лично мне.

Он внезапно оказался на расстоянии вдоха от Лань Чжаня. От него пахло гранатом и пеплом.

— Мои люди тоже страдают этим. Мои подданные. Они падают замертво, а в их глазах — та же пустота. — Он говорил теперь тихо, но каждое слово обжигало льдом.— И если эта дрянь посмеет дотянуться до него, до моего бога… — его глаз сузился, и в его глубине вспыхнула такая первобытная, безумная ярость, что даже Лань Ванцзи почувствовал ледяной укол в груди. — …то ваши спящие деревни покажутся тебе райским местом по сравнению с тем, что я учиню с этим миром. Ты ищешь монстра, Лань Ванцзи, но смотришь не в ту сторону.

Лань Ванцзи не отстранился. Он чувствовал, как энергия Хуа Чэна — дикая, хаотичная, пахнущая грозами и пеплом — сплетается с его собственной, холодной и упорядоченной. Это было невыносимо и пьяняще. Это было похоже на падение в бездну, где на дне ждало нечто ужасное и невероятно желанное.

Ощущение было настолько чуждым, что на миг выжгло из него всё — и холодную ярость, и праведный гнев, и саму память о том, что он должен сделать. Он, Лань Ванцзи, чьё душевное спокойствие оттачивалось годами совершенствования, стоял ошеломлённый, с разбитым вдребезги самоконтролем.

Никогда — никогда — он не сталкивался с подобным. Сила исходила от демона волнами, она была осязаемой и в то же время проникала глубоко внутрь, найдя щели в его броне, о которых он сам не подозревал. Она была беспорядочной, как лесной пожар, и древней, как скалы в основании мира. Она не пыталась его сломать — она знала его, считывала каждую мысль, каждый скрытый страх, играя на них, как на струнах. Это была не просто мощь. Это была глубина, бездонная и пугающая, и часть его самого, самая запретная, жаждала заглянуть в неё, даже зная, что обратной дороги не будет.

Впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя не могущественным заклинателем, а просто человеком — крошечным и потерянным перед лицом чего-то не просто чужого, а бесконечно превосходящего. И в этом осознании была не только жуть, но и пьянящая, запретная горечь признания.

Он сделал резкий выдох, и выдох этот застыл в воздухе ледяным кристаллом. Его взгляд, ещё секунду назад затуманенный, пронзил Хуа Чэна — не как взгляд человека, а как удар отполированного до зеркального блеска льда.

— Прекрати этот театр, — голос Лань Ванцзи был тихим, но каждый слог обжигал, как касание голой кожи к раскалённой стали на лютом морозе. — Ты играешь с энергией, как ребёнок с огнём, не понимая, что пламя может стать пожаром. Говори. Прямо. Что это за зараза? Или тебе нужен зритель даже для конца света?

Хуа Чэн медленно опустил руку. Насмешливый огонёк в его единственном глазу не погас — он вспыхнул, будто в него плеснули масла. Его алая одежда зашевелилась, как живые угли.

— О, прямолинейность… — он прошипел, и его голос стал низким, словно шипение горячего железа, опущенного в воду. — Как это по-твоему… по-гусуланьски. Хочешь видеть? Смотри.

Он не взмахнул рукой. Он разорвал пространство вокруг них одним яростным желанием. Багровый свет не померк — он взорвался видением. Они оказались на окраинах Призрачного Города, но это был не город. Это была гробница. Призрачные фигуры застыли немыми масками, в них прорастали не цветы — это были язвы, сочащиеся чёрно-багровым светом. Воздух выл от беззвучия, а земля под ногами пульсировала, как гниющее сердце.

Видение схлопнулось, отбросив их обратно в сад.

— Доволен?! — его голос срывался на хрип, в нём не было насмешки, только ненависть. — Видишь? Эта… гадость… жрёт и моих тоже. Так что не читай мне лекции, Ледышка клана Лань. У меня нет на это времени.

Молчание повисло между ними: густое, тяжёлое, как предгрозовое небо. И в этой тишине их энергии столкнулись не в борьбе, а в странном, ужасающем танце. Лёд Лань Ванцзи не гасил пламя Хуа Чэна — он заставлял его гореть ровнее, яростнее, ослепительнее. А пламя, в свою очередь, не растапливало лёд — оно заставляло его переливаться изнутри кровавым светом, обнажая трещины и глубины, о которых тот и не подозревал.

— Значит, — голос Лань Ванцзи прозвучал тихо, но в нём уже не было обвинения, а лишь холодная, безжалостная констатация, — ты не творец этого кошмара. Ты — его питание.

— Браво, — Хуа Чэн выдохнул с коротким, безрадостным оскалом. — До тебя наконец-то дошло. Тогда пойдём. Увидишь всё своими глазами.

Он развернулся, и его алые одежды взметнулись, словно кровавое знамя. Лань Ванцзи последовал за ним, и багровый свет сада сменился оглушительным полотном Призрачного Города.

И здесь, на его улочках, Лань Ванцзи наконец увидел разницу их миров во всей её неприкрытой, шокирующей полноте.

Если его дом был высечен из безмолвного нефрита и застывшего света, где каждый камень, каждый звук подчинялся строгой гармонии и древним правилам, то этот мир был его полной противоположностью. Он жил по законам хаоса, словно вечный, безумный карнавал на краю пропасти. Воздух вибрировал от визгов, смеха и странной, диссонирующей музыки. Призраки всех мастей — от бледных, полупрозрачных душ до могущественных духов с рогами и когтями — толкались на мостовых, торгуясь за пригоршни костяных монет или кубки с дымящейся жидкостью, пахнущей забвением.

Лань Ванцзи шёл по улицам, и его безупречно белые одежды выделялись, как знак чужеродности. На него смотрели с любопытством, со страхом, с голодом. Но один взгляд Хуа Чэна, холодный и предупреждающий, заставлял всех отводить глаза. Здесь он был законом. Не писаным сводом правил, а силой, которой подчинялись безоговорочно.

«Два мира, — подумал Лань Ванцзи. — Два берега одной реки, что никогда не сойдутся.»

Его мир — мир заклинателей — строился на долге, чистоте и гармонии. Этот мир был порождён болью, страстью и неотпущенными желаниями. Два мира презирали друг друга, боялись друг друга. Заклинатели видели в демонах угрозу, подлежащую уничтожению. Демоны видели в заклинателях надменных тюремщиков, запирающих их в рамках чужих правил.

И они с Хуа Чэном были воплощением этого раскола.

Он — Лёд. Порядок. Воля. Контроль.

Хуа Чэн — Пламя. Хаос. Страсть. Свобода.

Их энергии, сплетаясь здесь, в самом сердце царства противника, создавали невыносимое, пьянящее напряжение. Лёд Лань Ванцзи не гасил пламя — он заставлял его гореть ровнее, яростнее. Пламя Хуа Чэна не растапливало лёд — оно заставляло его сиять изнутри, обнажая скрытые трещины и глубины.

Хуа Чэн остановился перед зданием, похожим на гигантский череп, из глазниц которого лился зелёный свет.

— Ну что, Нефрит клана Лань? — его голос прозвучал язвительно, но в нём сквозило странное любопытство. — Теперь понимаешь? Мы не играем в добро и зло. Мы существуем по разные стороны реальности. Вы — хранители своего порядка. Мы — порождение ваших же грехов, страхов и невыплаканных слёз. И эта штука… — он указал на спящего у его ног призрачного торговца, из груди которого проглядывал болезненный росток язвы, — …ей плевать на все наши распри. Она жрёт и вашу праведность, и нашу боль.

Он повернулся к Лань Ванцзи, и его единственный глаз в этот раз был лишён обычной насмешки.

— Ваш мир хочет меня уничтожить. Мой мир презирает ваш. Но сегодня… сегодня мы стоим перед лицом чего-то, что сильнее наших старых обид. И у нас есть выбор. Либо мы продолжим смотреть друг на друга через пропасть, пока она не поглотит нас обоих… либо мы построим мост.

Лань Ванцзи молчал, впитывая всё это. Он смотрел на безумный, яростный, живой город вокруг и видел не просто скопище монстров. Он видел боль. Ту самую боль, которую его мир годами пытался игнорировать, подавить, уничтожить.

И сейчас он осознал, что долг — это не только защищать свой мир от другого. Иногда — это защищать всё от чего-то третьего.

— Тогда… — его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая шум города. — …нам нужен союз. Не перемирие. Союз. Я возвращаюсь в Облачные Глубины. Чтобы предупредить их. И вернусь сюда рассвете. И мы начнём охоту.

Хуа Чэн замер. Его единственный глаз расширился, в нём мелькнуло нечто неуловимое — не удивление, не злорадство, а… голод?

— Союз? — он рассмеялся, и смех его был похож на треск ломающихся костей. — Со мной? Милый Хангуан-цзюнь, твои праведные старейшины сдохнут от одного такого предложения. А твой… возлюбленный Вэй Усянь… он ведь тоже не обрадуется, узнав, что его безупречный Лань Чжань заключил сделку с Князем демонов?

Лань Ванцзи не дрогнул, но кожа под взглядом Хуа Чэна заныла, будто обнажённый нерв.

— Нам нужно победить эту заразу, — голос Лань Ванцзи был спокоен, как поверхность горного озера, несмотря на то, что внутри бушевал ураган. — Остальное — слова. Что до Вэй Ина… — тончайшая тень чего-то тёплого промелькнула в его ледяных глазах, — …он поймет необходимость. Так же, как твой Се Лянь, я полагаю, поймёт тебя.

Предложение было высказано. Лань Ванцзи видел, как мускул на скуле Хуа Чэна дёрнулся, а в единственном глазу, смешались ярость, боль и любовь. Это был рискованный ход — касаться его святого.

— Мне нужна помощь, но и тебе тоже, — Лань Ванцзи сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до неприличного минимума. Холод его ауры не отталкивал пламя Хуа Чэна — он заставлял его гореть ровнее, насыщенней, жарче. — Ты её получишь. Здесь. Со мной. Это не просьба. Это предложение. Воспользуешься ли ты им?

Хуа Чэн замер. Его насмешливый оскал медленно сполз с лица. И тогда его рука молнией метнулась вперёд.

Она впилась в запястье Лань Ванцзи. Пальцы были обжигающе горячими, словно раскалённые угли, и впивались в кожу с такой силой, что кости заскрипели. Не больно. Невозможно. Это был не захват. Это было клеймо. Слияние. От его прикосновения по жилам Лань Ванцзи пробежала дрожь — не от страха, а от яростного, всепоглощающего резонанса. Их ауры не вспыхнули — они сцепились, как два зверя, порождая не свет, а глухую, сокрушительную волну давления, от которой задрожала земля под ногами и зазвенели стены сада.

— Что ж… — Хуа Чэн выдохнул, и его голос был хриплым, лишённым насмешки, наполненным чем-то новым и опасным. — Когда ты так это преподносишь…

Вместо того, чтобы просто разжать пальцы, он провёл большим пальцем по захваченному запястью Лань Ванцзи. На месте, где секунду назад были его обжигающие пальцы, осталось не просто покраснение. На идеально белой коже проступил сложный, изящный узор. Это была серебристая бабочка, отливающая холодным металлическим блеском. Её крылья были такими точными, такими настоящими, что казалось, вот-вот вздрогнут. Она не кровоточила, не жгла — она пульсировала едва уловимым ритмом, чужим, но на удивление не враждебным. Это была метка. Печать.

А потом Хуа Чэн сделал нечто совершенно непредсказуемое. Его свободная рука медленно поднялась, и кончики пальцев, всё ещё источающие тепло, легко, почти невесомо провели по щеке Лань Ванцзи — от скулы к линии челюсти. Это прикосновение длилось меньше, чем удар сердца, но оно было шокирующе-интимным, обжигающе-нежным на фоне только что случившегося насилия. Оно не несло вызова. Оно несло… Обещание чего-то, что не поддавалось никаким известным Лань Ванцзи определениям.

На лице Хуа Чэна расцвела медленная, опасная, смертоносная улыбка. Он склонился в насмешливом, но на сей раз исполненном странного уважения поклоне.

— До скорого, партнёр, — прошептал Хуа Чэн, и его голос прозвучал прямо в уме Лань Ванцзи, обходя уши. — Я с нетерпением жду нашего… свидания.

А затем его фигура рассыпалась на мириады сияющих серебряных бабочек, которые взметнулись в багровый воздух, словно живая метель. Они кружились вокруг ошеломлённого Лань Ванцзи, их холодные крылья едва касались его кожи, оставляя за собой лишь ощущение лёгкого, призрачного холода и слабый запах пепла и граната.

И так же внезапно, как появились, они исчезли, растворившись в дрожащем мареве.

Лань Чжань остался стоять один. В тишине, нарушаемой лишь мерцающим светом сада. Он медленно поднял руку, коснувшись пальцами сначала опаляющего следа бабочки на запястье, а затем — того места на щеке, где ещё витал шлейф прикосновения.

На его обычно бесстрастном лице читалось чистейшее, неподдельное ошеломление. В его мире порядка и абсолютного контроля не было места таким вещам. Такой… двусмысленности. Такой неуловимой, опасной поэзии.

Союз был скреплён. Не клятвой. Вызовом, брошенным ему в лицо. И молчаливым обещанием, отпечатавшимся у него на коже. И взаимным, ненасытным голодом в глазах.