Глава 17. Решение (1/2)

Тишина, последовавшая за их разговором на балконе, была особого свойства. Она не была пустой или неловкой — она была насыщенной, густой от невысказанных мыслей и тяжести принятого решения. Вернее, решения, которое только предстояло принять. В последующие дни их жизнь внешне текла своим чередом, но между ними витало незримое напряжение, постоянный внутренний диалог, который они вели, даже занимаясь самыми обыденными вещами.

Алиса погрузилась в изучение вопроса с присущей ей академической дотошностью. Она провела несколько дней в цифровых архивах, доступных через учетную запись Артема, читая сухие, безэмоциональные отчеты, медицинские исследования и исторические хроники, касающиеся обращения. Она узнала, что процесс назывался «Трансмутация Витаэ» — «Преображение Жизни». Звучало поэтично, но за этим термином скрывалась бездна страданий.

Она читала о физиологии: о том, как вампирская кровь, попадая в умирающий организм, начинает тотальную перестройку на клеточном уровне. Мышцы и кости, насыщенные новой силой, перестраивались и укреплялись. Нервная система перезапускалась, обостряя чувства до нечеловеческого уровня. Старые болезни и повреждения исчезали, но цена была ужасна — мучительная боль, сравнимая, по описаниям, с сожжением заживо, пока старое тело «отмирало», уступая место новому.

Она изучала статистику, и холодок пробегал по ее спине: 68% успешных обращений. Остальные 32% — смерть или, что порой было хуже, «несостоявшаяся трансмутация» — состояние, когда тело принимало некоторые изменения, но разум ломался, не выдержав пограничного опыта между жизнью и смертью, превращая человека в овощ или в обезумевшего, неконтролируемого монстра.

Но больше всего ее поразили не физические подробности, а юридические и социальные аспекты. Обращение человека в вампира в их мире не было личным делом. Это был регулируемый государством акт, требующий официального разрешения. Она нашла форму №7-ВС — «Ходатайство о добровольной трансмутации». Требовалось предоставить кипу документов: подробнейшие медицинские заключения об отсутствии психических заболеваний, справки об отсутствии долгов и судимостей, обоснование причины обращения (и «любовь» или «желание бессмертия» не считались уважительными причинами; приоритет отдавался специалистам, чьи уникальные навыки были необходимы обществу), а также письменные согласия ближайших родственников.

Вечером, за ужином, она поделилась своими находками с Артемом. —Я и не представляла, что это настолько… бюрократизировано, — сказала она, отодвигая тарелку. — Форма №7-ВС, справки, комиссия… Это похоже на получение разрешения на строительство, а не на обретение вечной жизни.

Артем, доедая свой стейк, кивнул. Он казался спокойным, но в его глазах читалась та же напряженность, что и у нее. —После Войн и подписания Договора это стало необходимостью. Неконтролируемое обращение вело к хаосу. Сейчас каждый новый вампир — на счету. Особенно если он планирует вступить в ряды Стражей.

— А я могу? — спросила она, глядя на него. — Стать Стражем?

— Теоретически — да, — он отпил воды. — После успешной трансмутации и прохождения полной адаптации ты могла бы подать заявление в Академию. Твоя психологическая устойчивость, проявленная в плену, и твое педагогическое образование могли бы стать плюсами. Но путь долгий и тяжелый. И конкурс огромный.

Она молча переваривала эту информацию. Мысль о том, чтобы не просто быть с ним, а стать его коллегой, его боевой подругой, была одновременно пугающей и невероятно притягательной.

— А что насчет… насчет того, как все произойдет? — тихо спросила она, возвращаясь к самому страшному. — Ты сказал… что должен убить меня.

Артем отложил вилку и положил салфетку. Его движения стали медленными и точными. —Есть несколько способов, — начал он, его голос был ровным, преподавательским, но она слышала под этим ледяным контролем бурю. — Самый распространенный — exsanguination. Кровопотеря. Я должен буду… опорожнить твои артерии до критической точки, одновременно вливая в тебя свою кровь. Это долгий процесс. Болезненный.

Она сглотнула, представляя это, и ее рука непроизвольно потянулась к горлу. —Другие варианты?

— Травма, несовместимая с жизнью. Например, перелом позвоночника или черепно-мозговая травма. Быстрее, но не менее… травматично. Или комбинация методов. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде читалась мука. — Я изучал все возможные протоколы. Наименее мучительным, насколько это вообще возможно, считается метод с использованием фармакологических препаратов — миорелаксантов и анальгетиков, чтобы отключить тело и минимизировать физические страдания, и затем быстрая кровопотеря. Но даже с препаратами… сознание остается. Ты будешь чувствовать, как уходишь.

Вопрос, который она боялась задать, сам сорвался с ее губ: —А внушение? Ты можешь… усыпить мое сознание? Сделать так, чтобы я ничего не чувствовала и не осознавала?

Он отвел взгляд, и это было красноречивее любых слов. —Могу, — тихо признался он. — Но это… это считается нарушением этического кодекса обращения. Сознание должно пройти через этот порог. Полное отключение увеличивает риск психического слома. Ты должна… должна принять смерть. Хотя бы на каком-то уровне. Иначе новая жизнь может не «зацепиться». Это как… как перезагрузка компьютера. Если просто выдернуть шнур, есть риск потерять данные.

— Но ты мог бы? — настаивала она. — Если бы я попросила?

Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала война между желанием защитить ее от малейшей боли и знанием, что это может ее погубить. —Да, — его голос был шепотом. — Я мог бы. Я мог бы окутать твой разум такой тьмой, что ты бы не почувствовала ничего. Ни страха, ни боли. Но, Алиса… я бы рисковал тобой. Ради своего спокойствия. И это была бы самая эгоистичная вещь, которую я мог бы сделать.

Они сидели в тишине, и тяжесть этого выбора давила на них обоих. Полная анестезия души против агонии, которая могла быть платой за успех.

— Я не хочу умирать в страхе, — наконец прошептала она. — Я не хочу, чтобы мое последнее воспоминание в этой жизни было воспоминанием о боли и ужасе.

— Тогда мы найдем способ, — он протянул руку через стол, и она взяла ее. Его пальцы были удивительно теплыми. — Мы будем использовать препараты. Я буду использовать внушение… но не для полного отключения. А чтобы убрать остроту. Чтобы оставить тебе… ощущение перехода. Как сон. Тяжелый, глубокий сон, из которого ты проснешься уже другой. Я буду с тобой все время. Я буду держать тебя за руку. И мой голос будет последним, что ты услышишь как человек, и первым, что ты услышишь, возродившись.

В его словах была такая нежность и такая решимость, что ее глаза наполнились слезами. —Хорошо, — кивнула она, вытирая их. — Значит, так.