Глава 12. Первая кровь (1/2)
Тьма.
Она была не просто отсутствием света. Это была плотная, вязкая, почти осязаемая субстанция, наполненная запахами — сырости, плесени, ржавчины и чего-то ещё, сладковатого и тошнотворного, старой крови и отчаяния. Алиса лежала на панцирной сетке койки, не в силах пошевелиться. Каждая мышца была скована страхом, превратившимся в физическую боль. Руки и ноги, стянутые скотчем, затекли и онемели, но это было ничтожной мелочью по сравнению с всепоглощающим ужасом неизвестности.
Она пыталась сосредоточиться на звуках, чтобы не сойти с ума. Где-то в углу с мерным, похожим на метроном стуком падали капли воды. Их ритм был неровным, прерывистым, словно заброшенное здание дышало на ладан и медленно умирало вместе с ней. Сверху доносились скрипы — то ли ветер гулял по пустым коридорам, то ли это были шаги. Каждый шорох заставлял её сердце замирать, а затем приниматься бешено колотиться, отдаваясь глухими, болезненными ударами в висках. Голова, куда пришёлся удар, ныла тупой, разлитой болью, а на щеке пылал огнём свежий синяк.
Она потеряла счёт времени. Минуты сливались в часы, часы — в вечность. Чувство голода и, что было хуже, жажды, начинало медленно разгораться в ней, подпитывая слабость. Она пыталась вызвать в памяти образ Артема, его лицо, его голос, его прикосновения. Но страх был сильнее. Он стирал все светлые воспоминания, оставляя лишь леденящий душу ужас и одно-единственное слово, пульсирующее в такт сердцебиению: «Почему?»
Почему Леха? Почему она? Что они хотят от неё? От него?
Внезапно наверху, за дверью, послышались шаги. Не одинокие, а несколько пар. Тяжёлые, уверенные, не скрывающие своего присутствия. Алиса инстинктивно вжалась в койку, стараясь дышать тише, стать меньше, невидимей, хотя понимала всю бессмысленность этих попыток. Её тело предательски дрожало, сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Ключ громко, с неприятным скрежетом, повернулся в замке, звук которого показался ей выстрелом в тишине собственного сердца. Дверь со скрипом отворилась, и в подвал ворвался свет, такой тусклый, как от одинокой лампочки под потолком. Он резанул её сквозь ткань скотча, заставив зажмуриться, и в этом свете она увидела расплывчатые тени, спускающиеся по лестнице. В подвал спустились несколько человек. Она узнала их по запаху — тот же кисло-металлический дух, что витал вокруг Лехи и его сообщников, смешанный с потом, грязью и агрессией.
— Подъём, красавица, — раздался хриплый, знакомый голос. Тот, что с шрамом — Гриша. Его грубые, шершавые пальцы впились в её плечо и резко потащили с койки с такой силой, что она почувствовала, как суставы её плеч готовы выскочить из суставных сумок.
Она не удержалась на онемевших ногах и рухнула на бетонный пол, холодный и липкий от многолетней грязи. Больно ударилась коленом и локтем, и новая волна боли накатила на неё, смешавшись со страхом. Сдержанный, похабный смех прокатился по подвалу.
— Эй, полегче, Гриша, — это был голос Лехи. Он звучал неуверенно, почти испуганно, с ноткой какой-то жалкой надежды. — Она же и так… её и так побили…
— Заткнись, молокосос, — отрезал Гриша, его голос прозвучал как удар кнута. — Или хочешь к ней присоединиться? .
Леха умолк. Алису грубо подняли с пола и с силой усадили на койку. Она сидела, сгорбившись, вся сжавшись в комок, пытаясь хоть как-то защититься, спрятаться от того, что должно было произойти. Её дыхание стало частым и поверхностным, в груди свистело, звезды поплыли перед заклеенными глазами.
Затем в подвале воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым, сдавленным дыханием и мерным падением капель. И в этой тишине послышались другие шаги — легкие, почти бесшумные, но от этого ещё более зловещие. Шаги Мракора. Они приближались медленно, не спеша, словно у него была вся вечность.
Он остановился прямо перед ней. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, изучающий, бесстрастный, как у хирурга перед операцией. От него исходила аура холодной, нечеловеческой власти.
— Ну что, Алиса, — его голос по-прежнему был спокоен и холоден, будто он вел светскую беседу. — Освоилась? Привыкла к новому дому? К новым… условиям проживания?
Она не ответила, не могла издать ни звука. Скотч на губах казался ей погребальным саваном, запечатывающим её крик, её мольбы, её личность.
— Я понимаю, тебе страшно, — продолжал он, и в его ровном, металлическом тоне появилась слащавая, ложная участливость, от которой становилось ещё хуже. — Но поверь, все скоро станет на свои места. Ты займёшь своё истинное, предназначенное природой положение в этой жизни. Положение источника. Питания. Это почётная роль.
Он сделал паузу, давая ей прочувствовать весь ужас его слов, давая им просочиться в её сознание, отравить его.
— Твоя кровь, детка, теперь принадлежит мне. И моим людям. Мы будем приходить к тебе, и ты будешь делиться с нами. Это твоё предназначение. Твоя судьба. И если ты будешь послушной, если не будешь причинять нам лишних хлопот, — он снова помолчал, и тишина стала давящей, — всё пройдет быстро и почти безболезненно. — И затем, почти шепотом, добавил: — Почти.
Он отступил на шаг, его силуэт слился с другими тенями. —Гриша. Покажи нашей гостье, как мы будем с ней общаться. Как будем… утолять жажду.