4 - Под дождём лжи… ⛈️ (1/2)

4 история ~ (10/4)

Описание:

Тэхён притворяется бетой, чтобы работать няней, но одна ложь может стоить ему всего. И кто знал, что альфа с холодным взглядом окажется опаснее любых секретов?

За окном ливень стирал границы города, превращая мир в размытую акварель. Мокрые листья скользили по тротуару, лужи отражали тусклый свет уличных фонарей, а туман мягко окутывал здания, создавая ощущение, что время замедлилось. Внутри кабинета Чон Чонгука царила стерильная, вымороженная тишина, которую не мог нарушить даже гул дождя о стекло. Воздух был густым от запаха дорогой полировки, смешанного с холодной свежестью дождя, который словно проникал в каждый угол комнаты.

Альфа сидел за массивным столом, его поза была неприступной крепостью. Он изучал документы, а затем уставился на человека напротив. Взгляд его был тяжелым, испытующим, будто искал малейшую трещину. Внутри Чонгука мелькнула странная мысль: «Слишком… красиво. Такой тон, такие детали в манере держаться… почти как омега, но как это возможно?» Он заметил аккуратно прячущиеся глаза под очками, походку Тэхёна, каждое движение рук, лёгкую мягкость в голосе. Всё казалось предельно аккуратным, но в то же время необычно человечным, почти уязвимым. Альфа чуть нахмурился, внутренне удивляясь: «Природа, наверное, ошиблась. Такого бета быть не должно…»

— Ким Тэхён, — голос Чонгука был ровным, как стук дождевых капель о подоконник. — Рекомендации безупречны. Опыт работы с детьми… подходящий.

Тэхён сидел с идеально прямой спиной, стараясь дышать ровно сквозь комок нервов в горле. Он ощущал влажный прохладный воздух, смешанный с лёгким запахом дождя, который приглушал его собственный аромат черники, делая его почти незаметным для альфы. Для могущественного Чонгука он был просто бета. Нейтральный, безопасный. Ничто.

— Спасибо, Чонгук-ссам, — его собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Я приложу все усилия.

— Прекрасно, — Чонгук откинулся на спинку кресла, скрестив руки. Жест, не оставляющий сомнений в его позиции. — Но есть одно правило. Железное. Вы здесь для того, чтобы заботиться о моем сыне. Ни о чем больше. Никаких личных отношений. Никаких выходов за рамки обязанностей. Вы — бета. Я — альфа. В этом есть простота. Я ценю профессионализм, а не гормональные игры и слабости. Ясно?

Слова «слабости» и «игры» резанули Тэхёна по живому, будто удар хлыста. Он вспомнил, почему ищет работу под чужим престижем. Он лишь кивнул, сжимая пальцы на коленях.

— Абсолютно ясно.

— Хорошо, — Чонгук поднялся. Его высокая фигура на мгновение заслонила свет от окна. Он вдохнул свежий запах дождя, слегка смешанный с ароматом влажной травы с улицы, и это на мгновение смягчило взгляд. Но всё же внутри что-то напряглось: «Почему его движения, его манера держаться… так отличается от остальных бета? Что-то здесь… странно». — Пойдемте. Познакомлю вас с Дэхёном. Он… с незнакомцами бывает сложен.

Они вышли в просторную, но пустующую гостиную. Игрушки были аккуратно расставлены по полкам, как экспонаты в музее. Лёгкий запах мокрой древесины и детской присыпки смешался с атмосферой дождя, который всё еще шумел за окнами. Из соседней комнаты вышел маленький мальчик, прижимая к груди плюшевого зайца. Его большие, темные глаза, точь-в-точь отцовские, смотрели на Тэхёна с осторожным интересом.

— Дэхён-а, — голос Чонгука смягчился на полтона, в нём появились нотки усталой нежности. — Это няня. Ким Тэхён. Он будет с тобой играть.

Мальчик не двигался с места, вцепившись в штанину отца.

Тэхён медленно присел на корточки, чтобы оказаться с ребёнком на одном уровне. Он не протягивал рук сразу, не улыбался натянуто. Он просто смотрел, позволяя мальчику почувствовать, что угрозы нет. Его глаза мягко светились теплом, а лёгкая улыбка была почти неуловимой, скрытой за тенями от очков. Он думал про себя: «Если я проявлю слишком много эмоций, он испугается… или он меня не поймёт».

— Привет, Дэхён-а, — тихо сказал он. — Твой зайка такой пушистый… он как маленький друг.

Прошла минута, наполненная лишь шумом дождя. И тогда маленький альфа сделал неуверенный шаг вперёд. Еще один. Он протянул игрушку Тэхёну.

— Держи, — прошептал он.

Сердце Тэхёна сжалось от щемящей нежности. Он осторожно взял зайца, чувствуя под пальцами лёгкую теплоту детских рук, смешанную с едва уловимым запахом росы на коже мальчика. «Такое доверие… оно редкое», — думал он, и внутри что-то щёлкнуло, словно открылась дверь в неизведанный мир.

— Спасибо. Мы с ним обязательно подружимся.

Чонгук наблюдал за этой сценой, и на его лице застыла сложная гримаса — смесь удивления, облегчения и какой-то старой, глубокой боли. Он ловил себя на мысли: «Почему я так беспокоюсь? Он всего лишь бета… и всё же… что-то в нём цепляет меня».

Внезапно Дэхён подбежал к Тэхёну и обнял его за шею. Тэхён замер, боясь пошевелиться. Он поднял взгляд на Чонгука, ища разрешения, одобрения или хотя бы понимания.

Но лицо альфы снова стало каменным. В его глазах, под тяжестью привычной стены недоверия, мелькнуло мгновение интереса и чего-то почти родственного — тихое признание, что этот человек может стать важным.

— Кажется, вы прошли самый важный тест, — сухо констатировал он. — Завтра в восемь. Не опаздывайте.

Он развернулся и ушёл вглубь дома, оставив Тэхёна наедине с притихшим у его плеча ребёнком и бесконечным стуком дождя по стеклу.

Тэхён понимал, что главное испытание — растопить лед в сердце отца — только началось. И где-то глубоко внутри он почувствовал лёгкое любопытство, интерес, который мог перерасти во что-то большее… медленно, как первые капли дождя после долгой засухи. «Почему я ощущаю его запах даже через комнату?», — думал он, сжимая игрушку…

Дни, превратившиеся в неделю, текли размеренно, как вода в стекляном ручье огромного дома. Но с приходом Ким Тэхёна что-то в этом идеальном, стерильном потоке изменилось.

Дом Чонгука больше не был таким холодным и пустым. Его стены словно впитывали тепло маленьких шагов и тихий смех, а в воздухе появилось что-то живое — едва уловимое, но непреодолимое.

В гостиной, на изысканном персидском ковре, аккуратно, но с явными следами веселья, были разбросаны кубики. Воздух, прежде пахнущий только холодным кофе и полиролью, теперь по утрам был напоен сладким ароматом свежеиспеченных хотток и ванильного молока для Дэхёна. Иногда смешивался с легким, почти незаметным запахом дождя, пробиравшегося через открытое окно, создавая ощущение, что дом дышит вместе с дождем.

Чонгук замечал перемены, даже не желая того. Он ловил себя на том, что задерживался в дверях кабинета, слушая, как в соседней комнате Тэхён читает сыну сказки, меняя голоса за разных персонажей. Его голос был мягким, живым, слегка нервным, но такой искренний, что Чонгук невольно прислушивался, ощущая, как этот звук согревает пустые углы его дома. Иногда альфа замечал, как Тэхён слегка наклоняется к Дэхёну, едва коснувшись плеча мальчика — и это казалось настолько естественным, что Чонгук почувствовал странное покалывание в груди.

Их диалоги за ужином, которые сначала ограничивались «Дэхён поел» и «Он лёг спать», постепенно становились длиннее. Чонгук начал отмечать маленькие нюансы: как Тэхён всегда кладет ложку с рисом аккуратно, как слегка смягчает голос, когда мальчик капризничает, как его движения вежливы и осторожны, но одновременно уверены. Альфа замечал, как его взгляд задерживается на этих деталях, и это вызывало у него странное ощущение тревоги и притяжения одновременно.

Вечер. За окном снова накрапывает дождь. Чонгук выходит из кабинета позже обычного. Шум дождя казался ему громче, чем обычно, смешиваясь с биением собственного сердца.

Тэхён: (прибирая на кухне) Вы ужинали, Чонгук-ссам? Я оставила вам кимчи-ччигэ. Разогреется за пять минут. Хотите, я налью вам чая, пока он греется?

Чонгук: (останавливается, смотрит на него. «Бета» стоит к нему спиной, его силуэт кажется хрупким в свете кухонной лампы) Я не голоден, — но внутренняя тревога сдавливала грудь.

В этот момент из его желудка предательски доносится тихий урчащий звук. Тэхён замирает, но не оборачивается, давая альфе сохранить лицо. Чонгук сжал кулаки, пытаясь подавить смешанное чувство раздражения и заботы.

Тэхён: (продолжая вытирать стол) Дэхён сегодня сам доел весь рис. Сказал, что хочет быть сильным, как вы. Он слегка вздохнул, словно разделяя с отцом сына маленькую радость, и Чонгук невольно заметил это.

Уголок губ Чонгука непроизвольно дрогнул. Он молча подошел к плите и включил конфорку.

Чонгук: Он слишком привязался к вам. И это… тревожит меня сильнее, чем я готов признать.

Слова прозвучали резко, но в них было больше тревоги, чем упрека. Тэхён наконец обернулся. Его лицо, обычно скрытое за очками, в этот момент показалось Чонгуку удивительно открытым. Глаза, которые он всегда прятал, казались огромными и доверчивыми, почти незащищенными, и Чонгук ощутил странное желание рассмотреть их тщательнее.

Тэхён: Он прекрасный ребенок. Очень чуткий. Ему просто нужно… немного мягкости.

Чонгук: Мир не мягок. Лучше он научится этому сейчас. И тем не менее, что-то в голосе Тэхёна цепляло его, словно легкая музыка на грани слуха.

Тэхён: Мир, может, и нет. Но дом должен быть другим. И в этих словах чувствовалось тихое обещание тепла, которое Чонгук, скрываясь за холодной броней, давно не слышал.

Они смотрят друг на друга несколько секунд, и тишину нарушает лишь шипение супа на плите и мерный стук дождя. Чонгук ощущал, как каждый звук дождя, смешанный с запахом Тэхёна, будто бы откладывается прямо в его сознании. Он впервые заметил, как его сердце непроизвольно реагирует на простое присутствие этого омеги.

Чонгук первый отводит взгляд. Этот «бета» говорил с ним так, как не решался никто после исчезновения его партнера. Не бросая вызов, а просто… предлагая иную правду, мягкую и честную, и это одновременно пугало и завораживало альфу.

Именно в такие моменты Тэхён чувствовал себя наиболее уязвимым. Его омега-натура, спрятанная под слоем химии и силы воли, рвалась наружу, жаждая этой самой мягкости, этой семьи, этого альфы, чья скрытая боль была ему так понятна. Он ловил себя на том, что иногда невольно задерживает взгляд на руке Чонгука, которая, казалось, сильнее держала повседневные вещи, чем он сам.

А еще он с ужасом чувствовал, как его собственный цикл приближается. Блокаторы, которые он принимал, давали побочный эффект — легкую тошноту и головокружение по утрам.

Однажды, наливая Дэхёну сок, его рука дрогнула, и он едва не уронил стакан. Сердце Тэхёна замерло, когда он услышал тихий вздох Чонгука позади себя.

Чонгук: (поднимая взгляд от планшета) С вами все в порядке?

Тэхён: (быстро улыбаясь) Конечно. Просто не выспалась… — его голос дрожал слегка, и альфа это уловил, но отверг как свое воображение.

Но его улыбка была слишком натянутой, а запах блокаторов, который Чонгук уже начал подсознательно узнавать, сегодня был особенно резким. Альфа нахмурился, сжимая кулаки, чувствуя, как привычный порядок вдруг трещит по швам.

Он привык к присутствию этого «беты». Он начал ждать этих вечерних разговоров. И впервые за долгое время он ощущал что-то вроде интереса, которое нельзя было просто убрать силой — тихое, почти неудобное, но непреодолимое.

И мысль о том, что с Тэхёном что-то не так, вызывала в нем не просто раздражение работника, а что-то более глубокое, похожее на тревогу и защитное желание…

День первый.

Дом будто выдохнул и опустел. Дождь лениво стекал по окнам, оставляя мутные полосы, и этот звук только подчёркивал пустоту. Каждая капля казалась шагом, напоминающим о том, что кого-то здесь нет.

Новая няня из агентства двигалась бесшумно, словно тень. Она выполняла всё идеально: готовила, убирала, занималась с ребёнком. Но в её голосе не было той мягкости, которой Дэхён ждал; её руки не пахли ванилью, её смех не был похож на серебристую мелодию, к которой мальчик привык.

Дэхён сидел на ковре и держал в руках плюшевого зайца. Его глаза, большие и блестящие, наполнялись непониманием.

— Тэтэ? — тихо позвал он, словно боясь нарушить тишину.

Няня не поняла. Чонгук, сидевший в кабинете, услышал и невольно сжал кулаки, почувствовав, как сердце сжимается от несправедливости и пустоты одновременно. Сын звал чужого человека так, будто он был родным.

Вечером Чонгук накрыл на стол три прибора. Он осознал это слишком поздно — третий прибор предназначался для Тэхёна. С глухим стуком тарелка вернулась в шкаф, но чувство, что он выдал себя даже самому себе, усилилось, оставляя горький осадок.

«Он всего лишь наёмный работник», — повторял он про себя. Но каждый угол дома шептал обратное, напоминая о том, как пусто без Тэхёна.

День второй.

Тревога набирала силу. Чонгук чувствовал себя так, будто его собственная кожа стала слишком тесной, дыхание прерывалось даже от лёгкого скрипа пола.

Он пролистал контакты, найденные в деле Тэхёна. Ни один номер не отвечал. Секретарь съездил по адресу из резюме — квартира пустовала, соседка лишь пожала плечами:

— Съехал месяц назад.

Чонгук впервые за долгое время ощутил, что теряет контроль. Он всегда знал, где находятся его сотрудники, партнёры, даже бывший парень — он привык всё проверять, чтобы не повторить предательства. А теперь бета просто исчез.

— А если он попал в аварию? А если заболел? Или… ушёл к другому? — эта мысль ударила особенно болезненно.

Телефон с треском ударился о стену. Секретарь замер в дверях, но Чонгук только отмахнулся:

— Ничего. Новый купим.

Но внутри он чувствовал себя так, будто разбилось не стекло, а что-то в нём самом.

День третий.

С утра дождь усилился. Капли бились о стекло ритмично, будто барабанили тревогу прямо в сердце. Чонгук сел у окна, смотря, как вода стекает по холодному стеклу.

— Он здесь… он должен быть здесь… — шептал он, сжимая пальцы в кулак.

Работа не спасала. Любая сделка, любое письмо казалось пустым шумом. В голове постоянно возникал образ Тэхёна: мягкий голос, слегка растрёпанные волосы, тихий смех, который доносился из детской, даже если там никого не было.

— Секретарь Ли, — вдруг сказал он тихо, словно самому себе, — ты слышишь его смех? Или это мне кажется?

Секретарь моргнул, не понимая. Чонгук же лишь глубоко вдохнул и закрыл глаза, чувствуя, как дрожит его собственное сердце.

Ночью Чонгук видел сон: он держал на руках Тэхёна, а тот улыбался ему сквозь слёзы. Проснувшись, он почувствовал странную смесь боли, тревоги и сладкого тепла в груди, которое не давало покоя.

День четвёртый.

Дождь не прекращался. Он стучал о крышу, об землю, как будто пытался пробиться сквозь мысли Чонгука.

Чонгук сидел в кабинете с чашкой холодного кофе, вспоминая омегу, который исчез после родов. Сердце сжималось, и впервые он понял, как сильно боится потерять кого-то снова.

— Я не могу, — пробормотал он, — не могу снова быть один…

Внутренний диалог, шепот сердца:

— Ты не один, — шептал голос, дрожащий и нежный одновременно. — Но… он не тот… он бета.

— Он… он другой, — почти крикнул Чонгук, сжимая край стола. — Я чувствую это!

Дождь усилил ощущение клаустрофобии, как будто мир вокруг хотел его задушить.

День пятый.

Тэхён сидел дома, укутавшись в старый свитер. Мелкий дождик бил по стеклам, создавая ощущение, что весь мир плачет вместе с ним.

Он думал о малыше, о том, как его голос раздавался по дому, как Дэхён тянулся к нему.

— Я не могу, — шептал он сам себе, — нельзя доверять… нельзя позволять себе быть слабым.

— Ты где, Тэтэ? — слышалось в голове, как будто Чонгук стоял рядом.

— Я здесь… я всегда рядом… но не могу подойти, — отвечал он сам себе.

Он закрывал глаза, чувствуя, как сердце рвётся между долгом и желанием.

День шестой.

С каждым днём дождь становился всё сильнее, смывая цвета осени в серые размытые пятна. Чонгук не мог работать, мысли всё время возвращались к Тэхёну, к его взгляду, к запаху черники, который мелькал в памяти.

— Почему я так себя веду? — говорил он вслух, глядя на пустой кабинет. — Он же бета.

— Нет… он не бета. Я это чувствую… Он другой… .

Каждая капля дождя словно ударяла по его сердцу, напоминая о потере, предательстве и том, что он снова боится потерять кого-то важного.

Он представил Тэхёна, уставшего, одинокого, и почувствовал резкую, почти физическую боль в груди.

День седьмой.

Утро принесло бурю. Дэхён отказался есть, кричал, рвал руки у няни и бегал по дому.

— Тэтэ! Где Тэтэ?! Хочу Тэтэ!

Слёзы катились по его щекам, и Чонгук впервые понял: страдания ребёнка отражают его собственные.

Он взял сына на руки, чувствуя, как тот судорожно дышит, уткнувшись в его плечо.

— Хорошо, малыш, — прошептал он, — хорошо… мы найдём твоего Тэтэ.

Это была ложь. Но именно она стала для него оправданием — не признаться себе, что он едет ради собственных безумных чувств, а ради сына.

Чонгук вызвал частного детектива. Тот нашёл адрес — настоящий, тот, что Тэхён скрывал.

И вот он сидел за рулём, пока дождь заливал стекло. Сердце било в виски, руки сжимали руль так, что побелели пальцы.

«Я поеду ради сына. Ради сына. Только ради него.»

Но где-то глубоко внутри звучало другое признание:

«Я еду, потому что без него этот дом пуст. Потому что без него я сам пуст.»…

Машина остановилась у скромного дома в одном из старых кварталов. Дождь лился не переставая, превращая асфальт в блестящую серую ленту, а воздух был густым от запаха мокрой земли и сырости. Чонгук, оставив спящего Дэхёна в машине с включённой сигнализацией, медленно подошёл к двери. Его кулак был сжат, но в груди бушевала буря противоречий. Он злился на Тэхёна за исчезновение, на себя — за эту одержимость, на ситуацию — за то, что она вывела его из равновесия. Дождевые капли стекали по его плечам, смешиваясь с холодом, который проникал до костей, и это только усиливало внутреннюю тревогу.

Он уже занес руку, чтобы постучать, когда его ноздри уловили нечто. Не явный, кричащий запах омеги. Нет. Это был едва уловимый, но навязчивый сладкий аромат черники, витающий в воздухе, смешиваясь с запахом мокрого бетона. Он был… знакомым. Тем самым призрачным шлейфом, что он изредка ловил от Тэхёна и всегда списывал на шампунь или еду.

Но здесь, у его двери, запах был чуть ярче. Свежее, насыщенное, живое. В мозгу Чонгука щелкнуло: «У него кто-то есть. Здесь. Сейчас». Мысль ударила его с такой силой, что перекрыла все остальные чувства. Не тревога за «бету», а дикая, первобытная ревность и опасение потерять контроль над ситуацией. Вот почему Тэхён исчез! Не из-за «семейных обстоятельств», а чтобы провести неделю с каким-то омегой, который сейчас находится за этой дверью и чей запах так нагло витает вокруг.

Ярость, горячая и слепая, затопила его. Сердце колотилось, руки дрожали, и всё тело будто требовало ответа немедленно. Он с силой, почти выбивая дверь, постучал.

Почти сразу же дверь резко распахнулась, будто кто-то ждал этого стука.

На пороге стоял Тэхён. Без очков. Его лицо было изможденным, бледным, но глаза горели лихорадочным блеском. Он был один. На нём были простые спортивные штаны и футболка, волосы растрепаны, а взгляд — смесь испуга и странного облегчения. И этот сладкий запах черники исходил именно от него, густой и концентрированный, как будто он пропитал собой все стены этой маленькой квартиры.

— Чонгук-ссам? — голос Тэхёна сорвался на шепоте. — Я… я не хотел, чтобы вы узнали так…

Чонгук окинул взглядом крошечную прихожую. Никого. Но запах был таким явным, что почти перекрывал шум дождя. Его альфа-инстинкты бушевали, требуя обозначить территорию, найти соперника, защитить себя и сына одновременно. Он шагнул вперед, заставляя Тэхёна отступить.

— Где он? — прошипел Чонгук, низкий, опасный голос дрожал от сдерживаемого гнева. Его собственный запах — грозовой, сырой, как после летнего ливня — заполнил воздух, вступая в противоборство со сладким ароматом омеги.

— Кто? — Тэхён выглядел искренне растерянным.

— Не ври мне! — рывком закрыл дверь за спиной. — Я всё понимаю. Этот запах… Ты пропал на неделю из-за него? Из-за какого-то…?

Тэхён замер, и на его лице медленно проступило понимание, а за ним — леденящий душу ужас. Он видел Чонгука, который искал соперника, но слепо пропускал очевидную правду. Его взгляд — смесь ярости и растерянности — делал каждого из них почти пленником момента.

— Чонгук-ссам… — Тэхён попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Всё его тело дрожало, а душа кричала: «Скажи правду!»

— Ответь мне! — потребовал альфа, приближаясь к нему вплотную. — Чей запах омеги на тебе?!

Фраза прозвучала как удар молнии. И тогда Тэхён понял, что скрывать больше нельзя. Он медленно поднял глаза, полные слёз, стыда и отчаяния, и прошептал:

— Здесь нет другого омеги, Чонгук-ссам. Этот запах… мой.

Наступила мертвая тишина, разорванная лишь шумом дождя за окном. Сердце Чонгука билось так, что казалось, весь мир дрожал вместе с ним. Он видел бледное, прекрасное лицо Тэхёна, истощенное, но невероятно живое. Аромат черники проникал в каждую клетку, каждый вдох казался отравленным и одновременно манящим.

— Ты… ты омега? — выдохнул он, едва сдерживая дрожь в голосе. — Всё это время… всё это время ты лгал мне?

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал Тэхён. — Я всегда был омегой. Я просто не хотел… чтобы кто-то пострадал. Чтобы Дэхён… был в безопасности. Я не хотел тревожить вас.

Чонгук замер. Всё, что он ощущал последние семь дней — тревогу, ревность, страх потери, ожидание — внезапно стало ясным. Грудь сжималась от смеси боли и странного облегчения. Дождь за окном хлестал сильнее, отражая внутреннюю бурю.

— Ты знал, что я могу быть строгим, несправедливым, что могу… ошибаться, что могу отпугнуть? — шептал Чонгук, почти для себя. — И всё равно… молчал?

Тэхён кивнул, глаза блестели от дождя и слёз. Слова «ты мне нравишься» никто не произнёс, но напряжение, запахи и взгляды сказали всё сами за себя.

В этот момент Чонгук понял: семья не подчиняется правилам, сердце не выбирает, когда любить, а любовь всегда находит дорогу даже там, где её меньше всего ждёшь…

Дверь захлопнулась с гулом, но эхо её ещё не успело стихнуть, как в тишине раздался тонкий, надрывный плач ребёнка. Звук пробрал их обоих до костей. Чонгук обернулся, нахмурившись, но Тэхён сорвался с места раньше, чем он успел что-либо сказать.

— Дэхён?! — голос омеги дрогнул, будто в нём оборвалась струна.

Чонгук успел схватить его за руку, резко, удерживая возле себя. Их взгляды столкнулись в мрачной прихожей, где слышался только дождь и плач.

— Это мой ребёнок, — низко, почти рыча, произнёс Чонгук. — Ты не имеешь права.

— Тогда почему он плачет так, будто сердце рвётся? — сорвался Тэхён. Его глаза блестели слезами, дыхание сбилось. — Ты слышишь это?!

Они стояли, впившись взглядами друг в друга. Альфа и омега. Один защищал своё, другой — рвался туда, где был малыш. Несколько секунд — и Тэхён дёрнулся, вырываясь. Инстинкт омеги, зовущий к ребёнку, оказался сильнее любой силы, любой хватки.

Он сорвался с места, выскочил под ледяной ливень и, не обращая внимания на промокшие до костей вещи, бросился к машине. Дверь распахнулась, и Тэхён обнял малыша так крепко, что тот захлебнулся рыданиями у него на груди.

— Тише, тише, солнышко… — шептал он, прижимая мальчика к себе, — Тэтэ рядом… Тэтэ всегда рядом…

Плач стал прерывистым, судорожным, но малыш судорожно вцепился в свитер Тэхёна, будто боялся, что его снова отнимут.

Чонгук остановился в двух шагах. Он стоял прямо под дождём, холодные капли стекали по его лицу, но он не двигался. Его взгляд был прикован к этой картине: омега, сжимавший его сына так, словно только он и мог подарить ему покой.

Тэхён, всё ещё держа ребёнка на руках, поднял на Чонгука глаза. Они были полны и отчаяния, и вызова одновременно.

Омега шагнул к подъезду, вошёл внутрь, поднялся на второй этаж и открыл дверь в свою маленькую квартиру. Он не стал прятаться. Он ждал. Когда Чонгук вошёл вслед, тяжело дыша, Тэхён впервые заговорил твёрдо, без привычной мягкости.

— Дай мне хотя бы один день, — выдохнул он. — Один. Я знаю, что не имею права. Я понимаю, что после этого всё… Я не смогу быть твоей няней. Не смогу оставаться рядом. Но… дай мне побыть с ним. — Его голос дрогнул. — Я эгоист, да. Но я не могу снова видеть его слёзы. Не могу слышать, как он зовёт меня во сне.

Он сглотнул и посмотрел прямо в глаза альфе.

— Хочешь — спи там, на диване. А я возьму его в комнату. Только один день. Пусть это будет моя последняя просьба.

В комнате повисла тишина, только шум дождя за окном напоминал, что время идёт.

Чонгук смотрел на него, мрачный, вымотанный, и в глазах его мелькнула та боль, которую он так тщательно скрывал. Он опустил взгляд на сына, уткнувшегося в Тэхёна, и медленно сказал:

— Ладно. — Его голос был глухим. — Только один день. Только потому, что утром, когда он откроет глаза и увидит тебя, он… улыбнётся.

Он сделал паузу, стиснул челюсти и добавил:

— Но после этого я заберу его. И ты больше никогда его не увидишь. Мы не встретимся снова.

Эти слова прозвучали как приговор. Но Тэхён только крепче прижал ребёнка, словно прощался уже сейчас, и прошептал:

— Пусть хотя бы завтра он будет счастлив… хоть немного…

Ночь выдалась долгой. Чонгук не сомкнул глаз, лежа на диване и слушая каждый звук за тонкой стеной. В соседней комнате Тэхён тихо убаюкивал Дэхёна — его голос, дрожащий, но нежный, проникал сквозь тишину. Казалось, весь дом дышал этим шёпотом.

Под утро Чонгук всё же заснул, а проснулся от детского смеха. Смеха, которого не слышал уже много дней. Дэхён скакал по кровати, а Тэхён держал его за руки и кружил, будто не существовало ни боли, ни разлуки. Увидев отца в дверях, мальчик застыл, но, не выпуская Тэхёна, всё же прошептал: «Папа, смотри! Тэтэ рядом!»

Чонгук не сказал ничего. В груди его боролись зависть, горечь и что-то ещё — тёплое, пугающее, от чего он хотел отвернуться.

День прошёл в странном равновесии. Тэхён готовил еду, читал книжки, играл с ребёнком. Чонгук сидел в тени, наблюдал. Его сын ел впервые за несколько дней. Ел — потому что рядом был Тэхён.

Вечером, когда Дэхён заснул в обнимку с омегой, Чонгук тихо вошёл в комнату. На мгновение он задержался — лицо сына было спокойным, умиротворённым. Чонгук почти не помнил, когда видел его таким.

— Завтра я заберу его, — наконец произнёс он, глядя на Тэхёна. — Ты получил свой день. Этого достаточно.

Тэхён кивнул, хотя внутри всё сжималось. Он знал, что этот день был последним. И всё же он благодарил судьбу за эти украденные часы счастья...

Утро было серым и бесконечно мокрым. Дождь словно стирал границы мира, а вместе с ними — надежду. Чонгук пришёл ровно в назначенный час.

Тэхён открыл дверь, прижимая к себе сонного ребёнка. Дэхён цеплялся за его шею, уткнувшись носом в кожу, будто боялся раствориться.

— Папа… не забирай… — прошептал он, едва различимо, но для Чонгука эти слова прозвучали громче грома.

Он застыл. Его сын просил оставить омегу. Сердце сжалось от боли, но руки всё же потянулись вперёд:

— Идём домой.

Тэхён закрыл глаза, будто делал самый страшный выбор в жизни. Он оторвал от себя мальчика. Дэхён закричал, пронзительно и отчаянно, а Чонгук отвёл взгляд, чтобы никто не увидел, как дрогнуло его лицо.

Дверь захлопнулась с гулким эхом. Для одного — финал, для другого — начало пытки.

Тэхён остался стоять под ледяным дождём, с пустыми руками. А Чонгук мчался по улицам, не видя дороги, сжимая руль до белых костяшек, вдыхая призрачный запах черники, что теперь казался ядом.

Первый день был тишиной. Дэхён сидел на полу, не проронив ни слова, крепко сжимая в руках свитер Тэхёна. Запах омеги, когда-то раздражавший Чонгука, теперь спасал мальчика от отчаяния. Дом напоминал склеп, каждая тень казалась громче звука.

На второй день ребёнок отказался от еды. Чонгук пытался уговорить, но встречал лишь молчание.

В голове билось: «Он ел только с ним. Только с ним». Эта мысль рвала его изнутри.

На третий день Дэхён проснулся в слезах, зовя «Тэтэ». Чонгук качал его на руках, но понимал: сын не слышит его. Он звонил не отцу. И впервые за долгие годы Чонгук плакал вместе с ребёнком.

На четвёртый день он уловил слабый, почти неосязаемый аромат черники. Искал его по дому, почти обезумев, пока не понял — это лишь свитер, пропитанный чужим запахом. Он прижал ткань к лицу и с ужасом осознал: он крадёт остатки чужого присутствия, словно голодный вор.

Пятый день прошёл в гнетущем молчании. Дэхён сидел у окна и ждал. Чонгук поймал себя на том, что тоже ждёт — ненавидя себя за каждую минуту надежды, что дверь откроется.

На шестой день мальчик отказался идти в садик. Он лёг у порога и прошептал:

— Если Тэтэ придёт, он меня найдёт здесь.

Чонгук смотрел на него и чувствовал, как рушатся стены, которые строил годами. Его сын верил в омегу как в спасение. И где-то глубоко внутри он сам начинал верить в это.

На седьмой день Чонгук понял: больше нельзя. Сын превратился в тень, дом — в темницу, а сердце — в пустоту. В ту ночь он услышал шёпот за дверью детской:

— Тэтэ… прости… вернись…

Чонгук прислонился лбом к косяку, задыхаясь. Он понял: это не Тэхён разрушил их мир. Это сделал он сам…

Тем временем Тэхён жил в апатии. Он ощущал, как дом, в котором он теперь был, стал холодным и пустым, как его собственное сердце, сжимавшееся с каждой минутой тишины. Он упаковал свои вещи, но не мог заставить себя уехать. Он сидел в своей пустой квартире и смотрел на стену, словно каждый взгляд пробивал его насквозь, чувствуя пустоту в груди. Его телефон взорвался сообщением от детского агентства с требованием объяснений, но он его игнорировал. Мир потерял краски. Каждая тень, каждый звук казались громче и тяжелее обычного. Его омега-сущность, получившая вкус семьи и любви, теперь угасала, словно отравленный цветок, и вместе с ней умирал кусочек его души.

На 7 день он не выдержал. Дождь шел без перерыва, смешиваясь с его слезами и отражая внутреннюю бурю, и Тэхён чувствовал, что не может больше оставаться взаперти. Он пошел в парк, где они часто гуляли с Дэхёном. Он знал, что это мазохизм, но не мог сопротивляться. И он увидел их. Чонгука, мрачного и осунувшегося, который вел за руку бледного, безжизненного Дэхёна. Мальчик волочил ноги, не глядя по сторонам.

Сердце Тэхёна сжалось. Каждый шаг мальчика отзывался болезненной ноткой тревоги в его груди. Он чувствовал запах дождя и мокрой земли, и этот запах смешался с ароматом сына — смесь тяжести и безопасности, и одновременно страха и отчаяния. Он хотел спрятаться, но было поздно. Дэхён поднял голову. Их взгляды встретились.

Произошло что-то мгновенное. Время будто остановилось, мир вокруг замер, а сердце Тэхёна бешено стучало, предсказывая бурю, которая вот-вот накроет всех. Глаза мальчика расширились. Он вырвал свою руку и со всех ног бросился к Тэхёну, обхватив его ноги так сильно, как будто боялся, что его унесет ветром.

— Тэтэ! — его крик был полон и боли, и надежды. — Тэтэ не уходи! Прости! Я буду хорошим!

Тэхён рухнул на колени, рыдая, трепет его голоса смешивался с громким стуком сердца, с каждой каплей дождя, падающей на мокрый асфальт, и прижал мальчика к себе, ощущая тепло его маленького тела, смешанное с запахом дождя и мокрых волос.

Чонгук стоял в нескольких метрах, наблюдая за этой сценой. Дождь казался ему омывать не только улицу, но и собственное сердце, смывая злость и страх, оставляя только тяжесть осознания. На его лице уже не было гнева. Была лишь бесконечная усталость и горькое понимание. Он медленно подошел.