Ответственность (1/2)

Тем же вечером Том шёл мимо ординаторской, уже без привычного подноса с колбами. Таскаясь по отделению с разными поручениями — то с едой, то с лекарствами, то нося пустую посуду на промывку, — он ощущал себя официантом. Не хватало фартука для полного сходства. Представив себе эту сцену, он едва не плюнул на чисто вымытый пол.

— Мистер Реддл, — окликнул его Герострат из кабинета, — зайдите ко мне, окажите милость.

Он вздрогнул. По спине пробежал холодок. Суинни точно заметил, как Том подслушивал их с Пруэтт разговор. Что могла ему наговорить эта рыжая дрянь, когда Том ушёл? Нужно было остаться до самого конца и дослушать, чем там всё закончилось. А вдруг она обвинила его в чём-то? Вдруг его теперь подозревают? Ему едва удалось унять дрожь, которая волной накатила на него.

Взяв себя в руки, он вошёл в ординаторскую, где царил полумрак. Только над столом Герострата, где он изучал историю болезни, горела лампа. С виду целитель казался спокойным. Подойдя ближе, Том мельком увидел, что, конечно же, история относилась к пациентке из одиночной палаты — к той, к которой он с таким постоянством ходил. Подробно разглядывать из-за плеча Герострата, что там написано, он опасался.

— Да, целитель? — он встал рядом, наблюдая, как Герострат, сидя за выщербленным деревянным столом, всматривается в назначения Грейнджер.

— Вы вроде бы довольно часто посещаете мисс Грейнджер? — не вопрос, а удар.

Том спал с лица.

— Только в рамках предписанного протокола, — отчеканил он, холодея внутри.

Герострат положил на стол карту Грейнджер, оставив её открытой, и внимательно посмотрел на Тома.

— Конечно, — взгляд голубых глаз Суинни будто пронизывал насквозь. — Я был у неё сегодня на осмотре и...

Том плотно сжал губы.

— Мне кажется, что с её прогрессом ей можно было бы смягчить условия. Как вы считаете? — пытливый взгляд не отрывался от побелевшего лица Тома.

— Считаю, что... — он запнулся. — Это преждевременно, сэр.

Он полагал, что это позволит Пруэтт быстрее добраться до Грейнджер. К удобной безродной девчонке без семьи.

Потому что у неё никого нет. Её никто не хватится. Кроме Тома.

— Вот как? — Суинни скептически прищурился. — То есть вы не отметили у неё улучшений?

— Отметил, но... — Том кинул взгляд на открытую дверь.

Герострат сразу понял, чего опасается Том: он мигом взмахнул палочкой, закрыв дверь, затем повернулся к Тому.

— Но?

— В назначениях для неё указаны обычные успокоительные зелья, я не нашёл других. — Том нервно поправил воротничок рубашки, ему стало труднее дышать. — Обычное успокаивающее ведь тёмно-синего цвета, с лёгким ароматом полыни?

Повисла пауза. Гнетущая тишина между ними в ординаторской, опущенной в полумрак, казалось, сама стала, как вязкое зелье — неприятное и горькое. Можно было ожидать худшего. Герострат Суинни задумчиво почесал небритый подбородок.

— Ты тоже заметил? — голос его стал чуть тише.

— У меня нет доказательств, но... — начал Том, а преподаватель указал ему жестом занять место на диване напротив него и приготовился внимательно слушать.

***

У Герострата тоже не было доказательств, только подозрения. И подозревал он, к счастью, не Тома. Тут можно было бы выдохнуть и успокоиться, но… ему удалось привлечь Тома к «соучастию» в расследовании. Пятый этаж давно просил себе «материал» для опытов, и под «материалом» они подразумевали совсем не лабораторных мышей. Кажется, кто-то из них даже предлагал отлавливать бездомных магглов, чтобы спокойно на них экспериментировать. Что Тому показалось разумным.

Однако эту инициативу отмели не ввиду её чудовищности, а из-за того, что не обладающий магией человек вряд ли будет полезен для подобных дел. Только и всего.

Со слов Суинни, у него не хватало ни времени, ни сил следить за порядком в отделении. Людей тут тоже не хватало. Но внезапно ему под руку подвернулся отличник-выпускник Том Реддл, который к тому же оказался очень любопытным и начал замечать те же странности, что и Суинни. Правда, странности творились по всему отделению, но Том заметил только те, которые касались непосредственно Грейнджер.

Зелья подменяли не только у неё. Ей зелья подменяли на неизвестный состав с аконитом, который Герострат вызвался проверить. Хотя Том решил, что свой образец, о котором он умолчал, он тоже испытает: часть хотел рассмотреть сам, а другую отправить профессору Слизнорту. Было рискованно, но… ему захотелось тоже разобраться. Нескольким другим несчастным подливали иного состава зелья, которые Суинни не всегда успевал отслеживать. Со слов целителя он понял, что кто-то следит за тем, чтобы Грейнджер не пила непонятную отраву. Вот так безразличие Тома обернулось для неё почему-то благом…

А ведь он раньше хотел её убить.

Теперь Том получил своеобразный карт-бланш: доступ не только к Грейнджер, но и к двум другим пациентам, которых Суинни охранял. В одиночных палатах содержались именно такие — никому не нужные потеряшки, которых никто не будет искать.

У которых никого нет.

***

Суинни уже ушёл домой, а Том снова остался на дежурство. Он сел на место Герострата и уронил голову на стол, обхватив её руками. Герострат полностью оправдывал своё имя — если он пойдёт дальше, то спалит систему пятого этажа дотла… и подбил его, Тома, к тому, чтобы помогать ему.

И всё из-за Гермионы. Из-за того, что она по своей глупости тут оказалась, и он пошёл за ней. Не в «Горбин и Бэрк», не в Министерство магии — нет, он пошёл в гадкую больницу!

И она так и не ответила на главный вопрос Тома: «Почему она на него напала?»

Если она знала о крестражах, то должна была знать и о том, что убить Реддла не так легко, и всё же… она попыталась. Почему?

Сердце неприятно кольнуло.

Он взял в руки одну из карт, оставленных Геростратом. Открыл, стал вчитываться. Конечно же, многое ему было пока не понятно, но что такое диссоциативное расстройство личности он уже успел прочитать, только на практике ещё не видел. Это был взрослый волшебник сорока лет. Вернулся из Европы с войны, куда пошёл добровольцем в маггловскую армию. Волшебник — в маггловскую армию.

Том отложил его карту и перешёл к следующей. Карта Гермионы. Том вздохнул. В его голове всплыл разговор, при котором Суинни вручил ему вожделенный «ключ» к её палате.

— Лечить знакомых и родных неэтично, кажется, — аккуратно заметил Том, беря в руки её карту.

Герострат вздохнул и потер переносицу. В воспоминании он сидел на том же месте, на котором сейчас сидел Том — за своим выщербленным столом.

— Это… сложный вопрос для любого целителя, Том, — начал он, подбирая слова. — С одной стороны — да, неэтично.

Как Пруэтт и говорила: нельзя лечить близких. Правда, Гермиона для Тома не была близкой. Она была никем.

— А с другой… если я направлю близкого мне человека к другому медику, так как лечить его мне «неэтично», а тот другой медик совершит ошибку, которую не совершил бы я, — голубые глаза Суинни блеснули в полумраке. — Кто будет виноват в том, что мой близкий человек пострадал?

Ответ был слишком очевиден.

— Другой целитель, допустивший ошибку, — без тени сомнения ответил Том.

— Вот, а я считаю, что виноват я, так как мог бы вылечить сам, а направил к другому.

— Зато вы можете не брать на себя ответственность за…

— Но я обязан брать на себя такую ответственность, — Герострат встал со стула, подошёл к Тому, державшему в руках карту Гермионы, и постучал по картонной обложке пальцем. — И за своих близких, и за своих пациентов. Этика, понимаешь, штука такая… непростая, — он опустился на диван рядом. — А иногда ответственность к нам приходит без спроса, Том…

Ответственность… Пальцы машинально сжали карту так, что листы оказались чуть смяты. Герострат говорил Тому, что он взял на себя ответственность, когда решил углубиться в дело Гермионы. Внутри всё похолодело. Никогда никаких связей ни с кем, никаких привязанностей. Но у неё больше никого не было… Только он.

Том оторвал голову от стола, вынырнув из своих мыслей.

Можно было поступить согласно этике Пруэтт, этике самого Тома — уйти и дать разбираться другим. Но нужно было поступать, как Герострат: делать всё самому, иначе другие могут сделать всё ещё хуже. Перед такой моральной дилеммой он всё ещё стоял. Даже убийство Миртл вызывало в нём куда меньше ужаса, чем то, к чему его вела вся эта история.

Достав из кармана флакон с остатками зелья, он поднёс его к лампе и внимательно рассмотрел на свету. Оно почти не просвечивалось, как обычные зелья, не было прозрачности — почти чёрная вязкая жижа. Скорее бы Слизнорт прислал ему свой ответ по поводу этой гадости. Он взял чашку, в которой оставалось немного воды, и, капнув немного, размешал ложкой. Полученную, едва окрашенную в лиловый цвет, воду Том понюхал — запах аконита уменьшился. Затем он решил обмакнуть палец в раствор и попробовать кончиком языка.

Моментально будто тысяча маленьких колючек прошлась по языку, а сознание словно выбило из него на мгновение. Всего на секунду он потерял контроль над собой и над телом. Решив на сегодня закончить с исследованиями, он вылил остатки воды в цветок, стоявший на шкафу, — бездумно, на автомате.

***

Он ходил к ней уже около двух месяцев, почти каждый день. Ему казалось, что она ждала его. Когда он заглянул в окно, перед тем как зайти, — увидел её взгляд, направленный на дверь. Заинтересованный. И испуганный.

Гермиона с ногами забралась на кровать и, обхватив руками колени, смотрела, как Том зашёл в её крохотную палату. Тоненькая больничная роба с длинными рукавами накрыла её хрупкую фигуру будто саван, только цвет был серый, а не погребальный чёрный.

— Ты приходишь сюда каждый день… — прошептала она, глядя на него.

— Я здесь работаю, — сухо заметил он. Затем он нагнулся к её лицу и издевательски вернул ей её прежнюю фразу: — Испугалась?

Нахмурившись, Гермиона отвернулась от него. Он настолько расслабился, что даже перестал использовать смирительное заклинание, только чары на дверь ставил. Знал, что ей не сбежать. Но тут она совершила неожиданный поступок — резко ринулась с кровати так, что Том отшатнулся, схватила с тумбочки кубок и поднесла его к губам.

Он даже забыл о своей палочке: подскочив к ней, он ударил её по ладони, выбивая кубок из рук, разливая зелье на пол.

— Дура! — его голос почти сорвался на крик. — Ты думаешь, почему до сих пор жива?

— Я знаю, почему я до сих пор жива, Том, — не замедлила с ответом Гермиона, потирая ушибленное запястье.

— Я этого не знаю, расскажи мне, почему ты ещё жива? — Тело дрожало — не от ярости, а от осознания: он не успел бы, если бы она действительно сделала глоток.

— Потому что ты боишься меня потерять, прежде чем выведаешь всё… — она смотрела на него поразительно спокойно, без укора, без ненависти. — Ты хочешь знать, что с тобой станет в будущем.

Том глубоко вздохнул, пытаясь совладать с собой. Хотелось швырнуть кубок в Гермиону и поднос с едой тоже в неё запустить. Но он сел на стул напротив кровати и снова сделал глубокий вдох. Гермиона опустилась обратно на свою койку, скрипнули пружины продавленного матраса.

Посмотрев на Гермиону, он увидел, как дрогнули её губы — она не хотела на самом деле пить эту дрянь, испугалась, что Том её не остановит. Верхняя лампа моргнула, на секунду погрузив палату во мрак.

— А если будущее уже настолько изменилось, что известные тебе события не случатся никогда? — после его слов в её глазах на мгновение проскользнула надежда и тут же погасла. — Я выбрал другой путь...

— Ты этот путь выбрал не от доброты душевной, — в голосе Гермионы сквозил напускной скептицизм. — Тебя на него привёл эгоизм и страх. Ты не понимаешь людей, не принимаешь их со всеми слабостями и страхами.

— Но я по нему пошёл, — тихо ответил Том. — Из-за тебя.

И тут же он увидел, как зрачки Гермионы расширились от шока, как открылся рот, но она не издала ни звука. Она смотрела на него округлившимися от удивления глазами, и Тому показалось, что он слышит, как у неё бешено стучит сердце.

Он также на неё смотрел, и казалось, что сердце барабанит в унисон с её. Это была первая из их бесед, когда он ощутил ползущий по спине страх не от её слов, а от своих собственных.

***

Утро поразило своей гнетущей тишиной. Казалось, что даже больничные мухи решили не просыпаться. Хотя обычно жизнь в отделении начиналась рано, но сегодня все будто решили взять выходной.

Настроение у Тома после вечерней беседы с Гермионой было странным — он вроде бы и должен был себя чувствовать, как натянутая струна, но отчего-то ощущал умиротворение. Будто признав «из-за тебя», с его плеч свалился огромный груз. Ужас, который он испытал из-за собственных слов, зародил в нём что-то новое.

Из-за неё он теперь остался здесь, потому что у неё никого не было. И потому что у него никого не было.

На столе стояли две чашки кофе из кафе для персонала внизу: из одной Том пил сам, другую с помощью заклинания поддерживал горячей, чтобы угостить Пруэтт. Слишком тёмной лошадкой была эта рыжая зельеварка с пятого этажа, слишком виляла. И постоянно совала нос не туда. После разговора с Геростратом Том стал припоминать, что она ошивалась не только у палаты Гермионы, у других тоже, а ещё…

Он взял в руки карту, которая точно заинтересовала бы Пруэтт. Хотя Том понимал, что всё, что там написано, скорее всего, ей было уже известно. Ей нужна была не карта — ей нужен был постоянный доступ к пациентам. Том всё ещё колебался, глядя на подготовленный кофе, но все сомнения ушли, как только возле ординаторской показалась она…

— О, ты, как обычно, первый, — услышал он певучий голос Магдалены в дверях.

Первый. Обычно он тут и ночевал. Потому что ему некуда было идти.

— Что читаешь? — она зашла, цокая каблучками. Судя по тому, как её взгляд изменился, когда она увидела в его руках карту, Пруэтт сразу поняла, что читал Том.

— Будешь кофе? — улыбнулся Том, стараясь выдавить из себя как можно больше миролюбия. — Специально для тебя поддерживал его горячим.

— Как мило, — с лица Пруэтт улыбка исчезла, но чашку с кофе она приняла. — Бесплатный больничный кофе… Да ты романтик.

Губы Тома разъехались ещё шире после того, как она села на диван и всё же отпила немного напитка.

— Эта девушка, Грейнджер, — Том демонстративно раскрыл её карту. — Ей же назначены сейчас обычные седативные?

— Да… — неожиданно для себя ответила Пруэтт, заёрзав на диване.

Том внимательно на неё посмотрел поверх карты, пытаясь скрыть подступающее раздражение.