25. Ты похож на кота. (1/2)

— Ты, получается, спас жизнь мне? — тихо спрашивает Эд и хрипло смеётся.

— Получается так, балбес. Я из-за тебя натерпелся ужасов, — он смешно оттопыривает нижнюю губу и выглядит в этом амплуа весьма забавно.

Арсений сидит на больничной кровати рядом с Выграновским. Тот лежит на двух подушках и криво улыбается. В палате все: Майя, Паша, Антон и неизменные Серёжа с Димой. Матвиенко выглядит взволнованнее всех, а Эд слишком часто бросает короткие взгляды в его сторону.

— Конечно. Не буду скрывать, — театрально хитро усмехается Эд, — приберёг свою аллергию на дабигатран на десертик, так сказать, недостаток острых ощущений.

Он выпячивает перед собой руку, будто бы невзначай невозмутимо рассматривает свой маникюр. Все смеются.

— Соглашайся на операцию, — вмешивается Павел Алексеевич. — После всего того, что мы пережили, я считаю, мы заслужили спокойствие. Конечно, я не понимаю, почему вы с Арсом так старательно всё скрывали.

Выграновский выглядит лучше. Палата заставлена букетами цветов: от пациентов, коллег и просто друзей. Его лицо украшает скромный румянец, но всяко лучше, чем раньше, нет той мертвецкой бледности, что была утром. Серые глаза смотрят на Попова, словно тот и вправду его ангел-хранитель, хотя на деле наверняка это так и есть.

— Возвращайся. А-арс, — мило тянет он. Ловит пальцы Арсения и сжимает их. Затем, видимо, ощущая на себе взгляд Шастуна, отпускает их. — Будешь моим замом. Майя, без обид, — он подмигивает ей.

Та коротко улыбается. Теперь все жесты для неё со стороны Попова выглядят подозрительно. Несмотря на то, что Арс никак не отвечает на прикосновение Выграновского, она теперь не может думать о чём-то другом.

— Я подумаю.

Ему и вправду странно говорить это вслух. Не понимает: это была разовая акция, или он на самом деле преодолел всё. Это кажется несбыточной мечтой. Словно Вселенная дразнит его — протягивает в руки шанс, который не имеет настоящего веса. Но как чудесно, как волшебно было снова держать скальпель в руках! Он снова ощутил это нереальное ощущение, когда инструмент становится частью твоего тела, продолжением руки. Когда мозг с лёгкостью управляет каждым движением, когда кожа рассекается за мгновение, а глаза наблюдают за тем, как вскрывается человек. Это то, что способно по-настоящему ввести тебя в экстаз.

— Я думаю, нам нужно дать человеку возможность отдохнуть. Напоминаю, что после наркоза прошло не так много времени, — громко оповещает всех Павел Алексеевич. — Ему всё-таки дышать нужно пока через трубку.

Он всё ещё облачён в медицинский халат, поскольку затишье в Склифе воцарилось лишь недавно. Операционные опустели, заполнилась реанимация. Смертей сегодня не было. Такой отчёт донесли Выграновскому. И коллеги убедительно просили его не умирать. Для чего было необходимо сделать операцию. Эд уклонялся от прямых обещаний, но по нему было видно — непосредственная и реальная угроза смерти напугала его. Это оказалось серьёзнее, чем он полагал.

Все прощаются, не спеша разбредаются из палаты. Один только Серёжа осторожно присаживается на стул рядом с кроватью больного.

— Антон! Останься, пожалуйста, — окликает Шастуна Эд. — Принеси мне попить, пожалуйста, — обращается он к Матвиенко. Тот понятливо кивает. — Садись.

Он хлопает по простыне рядом с собой. Белая футболка велика ему на несколько размеров, от чего в глаза так бросается его худоба. Но в целом он выглядит достаточно мило. Чёрные и чуть отросшие волосы неумело зачёсаны назад. Антон думает о том, что за это время они достаточно сильно сдружились. Их нельзя назвать хорошими друзьями, но они точно ближе, чем когда-либо.

— Не больно разговаривать? — он присаживается рядом.

В больничном халате, в больнице, чувствует себя кем-то невероятно важным. Несмотря на то, что до должности хотя бы ординатора ему далеко, очень приятно находиться здесь, в этой атмосфере. А то, что он лично в неплохих отношениях с заведующим отделением — это что-то совершенно волнительное.

Выграновский качает головой. Клапан трахеостомии имеет замечательное свойство — закрываться, временно перекрывая воздух, позволяя пациенту дышать своими собственными силами и, конечно же, разговаривать. Острая фаза аллергии миновала, так что у него есть возможность дышать самостоятельно. Не очень рекомендовано, но не смертельно. Отёк, пусть не такой масштабный, как несколько часов назад, всё же сохраняется.

— Что у вас с Арсением? — он смотрит внимательно, практически не моргая. — Я же вижу, какой он убитый ходит. Обидел тебя?

— Да никто меня не обижал, — отмахивается Антон и растерянно чешет макушку.

Смешанные чувства и эмоции. С одной стороны, ему лестно, что Арсений, который неделю назад прогонял его из квартиры, всё-таки хотя бы немного переживает. Да вряд ли немного, раз не получается скрывать от остальных. Но с другой — ему не хочется, чтобы он испытывал такие чувства. Немного благородства, мол, пусть будет счастлив, даже и без меня. Но потом отрезвляется. Никакой порядочности. Пусть страдает. В конце концов, он сам тоже переживает.

Их взаимодействие в операционной оказалось таким трогательным и ценным. И ещё Арсений его поцеловал. Нет, прямо-таки засосал на полу этой самой операционной. И танцующие бабочки в животе Антона тоскливо сообщали ему, что он слишком страстно откликается на это. Очень захотелось снова забраться к нему на колени, прижаться, поёрзать и ощутить эту сладкую близость, которая электрическими разрядами будет возбуждать всё его тело. И как будто бы такие желания не свойственны натуралам. Но Арсений быстро смутился и покинул помещение, оставив его в одиночестве.

На операции ребята всё-таки побывали. И в очередной раз встретились с Арсом уже в палате Выграновского. Тот смотрел только на Эда и выглядел вполне обычно. Антона перетряхнуло от злости. Будто бы ничего и не было.

— Слушай, что бы это ни было, хотя я догадываюсь, что… — улыбается Эд.

— Откуда? — хмуро и резонно спрашивает Шастун.

Кажется, сейчас взрослый дядя будет строить из себя гуру отношений.

— Все люди в общем-то достаточно похожи друг на друга. У меня такое было, — он склоняет голову набок, затем еле заметно морщится. Движения шеи причиняют дискомфорт. — Но поверь мне, секс не так страшен, как ты его себе представляешь.

— При чём тут вообще секс?

Антон густо краснеет. Он буквально ощущает, как его щёки покрывает стыдливый румянец. Возможно, Выграновский и правда что-то смыслит. Либо Арсений ему всё растрепал. Но, если честно, Попов последний человек в жизни Антона, которого он мог бы обвинить в длинном языке. Нет, язык может и длинный. Но только не болтливый.

— Я знаю эти присказки натуралов наизусть, — Эд усмехается. — И все строят невероятную трагедию от перспективы потрахаться в жопу, — такая откровенность с его стороны смущает. — И по итогу теряют кое-что более важное, чем анальная девственность. Знаешь что?

— Нет, — бормочет Антон, опуская взгляд.

Если честно, ему уже охота провалиться под землю. И он силится понять, издеваются ли над ним или нет. И непонятно, что вообще хочет от него Выграновский. Осторожно поправляет отрастающую чёлку, которая завивается в короткие кудри и поднимает глаза. Эд и вправду выглядит доброжелательно. Его острые скулы, внимательный взор, чуть настороженный, впалые щёки — всё это выглядит сейчас просто болезненно, нежели отталкивающе и пугающе, как раньше, вкупе с многочисленными татуировками.

— Вы, дурачки, теряете охрененную любовь. О которой потом будете жалеть всю оставшуюся жизнь в браке с какой-нибудь клушей и с парочкой детишек, — он нагло ухмыляется и жестом подзывает Антона наклониться ближе. Серые глаза смотрят внимательно и серьёзно. — Я по-идиотски десяток раз западал на чёртовых натуралов, и каждый раз всё кончалось одинаково. Отношения и секс с мужчиной не делают тебя хуже или лучше. Это просто жизнь. И если ты чувствуешь, что это твой человек, то нужно бороться за эти отношения. Делиться открыто страхами, а не убегать и страдать в одиночку от своего кризиса ориентации. Я понятно объясняю?

Антон растерянно кивает. Если честно, совсем нечего добавить или убавить, так сказать.

— Я не помешал?

Серёжа осторожно приоткрывает дверь и заходит внутрь, держа в каждой руке по бутылке воды из автомата.

Шастун благоразумно прикусывает нижнюю губу, чтобы подавить надвигающуюся на его смешливое лицо улыбку. Он выглядит невероятно милым. Такой всегда грубый и хамоватый Серёжка Матвиенко сейчас открывается с совершенно иной стороны. Ни один человек, включая господа бога, никогда, в этом Антон готов поклясться, не видел, чтобы Матвиенко был хоть чем-то, ну, или кем-то смущён. И это ему очаровательно идёт. Чёлка из прямых тёмных волос чуть сползает на лоб, а под халатом стройное тело обтягивает чёрная футболка. Странно это осознавать, но он привлекательный.

Антон хмурится. Радужная натура Эда, кажется, заразительна.

— Я уже ухожу, — поспешно вскакивает на ноги, не желая быть причиной повисшей в палате неловкости. — А я правильно понимаю, что? — он делает максимально возможный многозначительный вид.

— Конечно нет! — возмущённо восклицает Серёжа. Выграновский смотрит на него с интересом и усмехается.

— Я превращу это «нет» в «да», — одними губами проговаривает он Шастуну и подмигивает.

* * *

Антон стоит на крыльце Склифосовского. Сразу же, через полминуты, ему приходится спуститься и отойти в сторону, потому что это — въезд для «Скорой помощи». Он ёжится от прохладного воздуха конца октября и натягивает капюшон чёрной куртки на голову. Впереди — дорога домой. Мама будет работать до ночи, так что в квартире его ждёт одиночество и свободное время, которое как нельзя кстати можно посвятить учёбе. В последнее время он слишком расклеился. Но, надо сказать, от расставания с Арсением есть один весомый плюс — он погрузился в зубрёжку.

— Тебя подвезти?

Как навязчивое воспоминание, Арсений вырастает рядом. Его привычка — подкрадываться сзади неожиданно — включается в самый неподходящий момент.

Он стоит, засунув руки в карманы, словно его меньше всего на свете волнует сейчас то, как Шастун доберётся до дома. Лёгкая щетина ему идёт. Брови серьёзно нахмурены, и сам он склоняет голову точь-в-точь как и Эд в палате пять минут назад.

— Подвезти.

Антон соглашается на это, так он себя уверяет, только и исключительно по той причине, что он чертовски устал. После учёбы и после череды операций. Интересно, каково ему будет потом работать в Склифе? Нагрузка-то точно будет в разы интенсивнее. Но ему-то не привыкать. Попов не выглядит уставшим. Скорее, немного вымотанным. Но таким же уверенным и спокойным, как и всегда. Где же тот самый напуганный мужчина из операционной, который так боялся взять в руки скальпель и хватал его за запястья?

В автомобиле тихо играет радио. Антон пристёгивается. А Арсений по-прежнему молчит.

Молчит так, словно не он набросился на Шастуна со своими поцелуями. А ведь никто его и не просил об этом!

Это раздражает.

Он отворачивается и пялится в окно, чтобы даже периферическим зрением не видеть его невероятно выводящее из себя своей невозмутимостью лицо. Но всё-таки успевает отметить, с каким облегчением на светофоре Арсений откидывается на кожаную спинку сиденья и как чуть подрагивают его пальцы, лежащие на руле.

Видимо, это что-то сродни психосоматике. Потому что во время операции совсем не было похоже, что он способен контролировать себя. И это было так волнительно и так душещипательно — то, как он боялся причинить вред Эду. Неужели у него, у Антона, и вправду получилось сделать что-то, что убедило Арсения взять в руки лезвие?

Он всё-таки осторожно садится ровнее и краем глаза смотрит на него.

И вдруг внутри становится так тоскливо. И так грустно. По-настоящему. Печально. Такая чёрная-чёрная печаль, которая тяжёлым туманом оседает на плечи, щиплет глаза (и нет, это совсем не слёзы, это другое), она заставляет горбиться под собственным весом, она оплетает гортань, перекрывая доступ к кислороду, заставляя лёгкие дышать и кашлять этой копотью. Это настоящая грусть.

Та самая, которая знаменует конец. Конец без возможности начала чего-то нового и хорошего. Антон это так отчётливо понимает, когда осознаёт, что Арсений на него больше не смотрит, словно его нет в этой машине, и он лишь балласт и мёртвый груз. Значит, ему и вправду проще без него. И без его проблем, которые идут в придачу. Может быть, он не врал, в чём усердно пытался убедить себя Шастун? Может быть, он способен просто так захлопнуть эту книгу, брезгливо стряхнув пыль с пальцев?

Наверное, иногда не стоит искать никаких скрытых смыслов. То, что происходит, означает это и ничего более.

И ему и вправду жаль. Жаль, что, возможно, он не дал ему то, в чём тот нуждался. Нигде нет инструкции к чувствам, которые испытываешь, когда влюбляешься в человека своего пола. Глупое оправдание, но хоть какое-то.

Автомобиль Попова въезжает во двор. Антон видит собственный дом, который неумолимо приближается. Если честно, он хотел бы остаться в этом моменте, как во временной петле, чтобы завирусить его в своей жизни и никогда с ним не расставаться. Потому что сейчас это мгновение с острым вкусом расставания. Настоящего. Не в порыве страсти и эмоций. А холодного и взвешенного.

Неужели Эд был прав? И он потеряет охеренную любовь.

— Хорошего вечера, — а сам отстёгивает ремень и поворачивается к Арсению. Тот лишь хмуро смотрит вниз, на свои пальцы, лежащие на коленях. Молчит. — Арсений?

Ну, уж совсем по-свински будет назвать его «Арсением Сергеевичем» и на «вы».

— А? — растерянно поднимает голову и смотрит. — Ага.

И всё? И это в-с-ё?

Антон ощущает, как у него буквально встаёт в горле колючий ком возмущения. Это и вправду всё, что он может и хочет сказать? Он делает несколько поспешных вздохов и удивлённо отмечает про себя, что, наверное, первый раз в жизни чувствует себя настолько обиженным. От этого перехватывает дыхание.

Арсений смотрит на него грустно, затем снова отвлекается на бесцельное лицезрение своих рук, тогда Шастун хватается за ручку двери.

Этот момент исчерпан. По-настоящему.

— Антон!

Он оборачивается.

И не успевает понять абсолютно ничего.

Потому что Арс тянется к нему, обеими ладонями обхватывает его лицо и целует. В губы. Как тогда. На полу в операционной. Очень чувственно, требовательно, жадно прижимаясь своими губами к его губам, словно находя в них утешение от всех вселенских бед, ответы на все свои вопросы. Наверное, так может целовать только тот человек, который сильно любит.

Но разница в том, что Антон не отвечает на этот поцелуй. Он пытается оттолкнуть его от себя, но это оказывается достаточно тяжело выполнимым действием. Попов держит его крепко-крепко, заглядывая своими голубыми глазами прямо в душу. Да так разрывающе, что внизу живота сладко и нестерпимо ноет.

— Арс…ений, — нервно сглатывает, — что ты творишь?

— Целую тебя, — шепчет в его распахнутые пухлые губы.

— Ты расстался со мной. Оставь меня… пожалуйста, в покое.

Он не уверен в том, что сам говорит. Просто у него и вправду нет больше никаких сил терпеть то, что Арсений полагает, что имеет право так просто вторгаться в его личное пространство.

— Не говори так. Я больше не хочу без тебя.

Антон зажмуривает глаза. Он даже задерживает на мгновение дыхание, потому что у него слишком быстро иссякают силы и запал сопротивляться.

— Я тоже. Не хочу.

Арсений настойчиво тянет его к себе, так что он неловко перелезает через подлокотник, чтобы оказаться у него на коленях.

Самая неудобная поза, в которой только возможно оказаться, учитывая высокий рост обоих. Но сейчас он не думает об этом. Лишь выдыхает накопившийся воздух. Он словно неделю бродил по пустыне, мечтая наконец-то добраться до какого-либо водоёма, чтобы утолить свою жажду.

А жажда человека такая же ноющая и невыносимая.

Антон, как и в своих фантазиях, жмётся к нему всем телом. Он мелко дрожит от испытываемых эмоций, касается своим лбом лба Арсения, вдыхает его запах, теряется пальцами в густых иссиня-чёрных волосах, чувствует, как сердце бешено колотится, этот стук отдаётся в ушах, низ живота сладко и волшебно крутит.

Не может же быть такого, если ты по-настоящему не влюблён? Даже какое-то животное влечение к человеку не сопровождается таким шлейфом нежности и восхищения.

Арсений снова мягко пальцами обхватывает его подбородок. Его прикосновения осторожные и чувственные. Он целует, касается кончиком языка влажных губ Шастуна, слизывая его слюну. Пальцами свободной руки обхватывает его за шею, ещё сильнее притягивая к себе. Антон с волнением чувствует, как его бёдра двигаются ближе, сам трётся о чужой пах.

— Арс… — Антон отстраняется и облизывается. — Мама приедет ночью.

— Ты не обязан ничего делать, слушай… — он тяжело дышит, сузившиеся зрачки смотрят жадно.

Его желания явно не совпадают с тем, что он произносит вслух.

— Я хочу, — упрямо говорит Шастун.

— Что тебе там успел наговорить Эд?

— Сказал, что я буду полным идиотом, если не послушаю своё сердце и потеряю тебя.

* * *

Они поднимаются на второй этаж, держась за руки. Это по-особому волнительно и необычно. Такого с ними не случалось никогда. Пальцы Антона, сжимающие ключ, не сразу открывают замок. Его перетряхивает от впечатлений.

— Не спеши, — мягко просит Арсений.

Он стоит рядом, сложив руки на груди, и улыбается. В эту улыбку, словно в тёплое и уютное одеяло, можно укутаться и забыться настолько, насколько захочешь. Он такой спокойный, такой невероятно родной. И, как оказалось, это всё очень нужно Антону. Эта тотальная уверенность настолько легко передаётся, что способна зарядить до ста процентов. Рядом с Арсением ощущает себя именно так.

А Арс думает о том, что сейчас он будет находиться в квартире Майи. И наверняка поимеет её сына. И это очень странно. А ещё непонятно, как это можно ей объяснить. Наверное, никак. Всему своё время.

Он иногда воображал в своей голове их возможный диалог, но никогда ему не удавалось до конца понять, что же она скажет, как отреагирует. И вообще, всегда казалось, что она знает и понимает гораздо больше, чем показывает ему на самом деле. Мудростью Майи он всегда восхищался. Но даже не может предположить, о чём она думает на самом деле.

Они проходят внутрь.

Арсений впервые оказывается дома у Антона. Нет, он был здесь раньше, но был в качестве гостя его матери.

И это так неожиданно осознавать.

Он впервые увидит его комнату. Впервые коснётся всего самого личного, что только возможно, ляжет на его кровать, будет смотреть в этот же потолок, в который наверняка сотни раз пялился Антон.

Заходит в ванную. Шастун стоит перед зеркалом, взволнованно приглаживая влажными ладонями волосы. Оборачивается.

Это лучше всего возможного — видеть Попова у себя дома. Он стоит, опираясь о косяк, и смотрит на него. Взор лазурных глаз излучает умиротворение и спокойствие, на чуть припухших от поцелуев губах играет ласковая и добрая улыбка. Арсений Сергеевич Попов сейчас — олицетворение самого чудесного человека в мире, так считает Антон.

На ум приходят строчки песни, которые, на самом деле, очень ему подходят:

Ты похож на кота, хочу забрать тебя домой

В моих глаза темнота, а в твоих глазах покой.

Он — та самая тихая гавань, то пристанище, в котором нуждается абсолютно каждый. Он — человек, который становится домом. Его обнимаешь, в его глазах растворяешься, отгоняя все-все плохие мысли и понимаешь: «Я дома».

Антон присаживается на край ванны. Терпеливо ждёт, пока Попов подойдёт к нему, займёт такую сексуальную позицию — встав между его чуть раздвинутых ног. Арсений не говорит ни слова, он касается его шеи, скользит по ней подушечками пальцев, с той же улыбкой наблюдая, как ёжится под его рукой Антон. Прикосновения лёгкие и невесомые, но именно они вызывают волну мурашек, рассыпающихся по худой спине.

Наклоняется и целует его.

— Я правильно понимаю тебя? — интересуется Арсений.

Теперь размышляет о том, не надавил ли он на Антона, что тот решил поддаться ему. Такое нужно им обоим меньше всего.

— Да, — часто утвердительно мотает головой и нервно сглатывает.

— Для начала я хотел бы извиниться перед тобой. Я был не прав, что скрывал от тебя проблемы. Все. Но я просто хотел отгородить тебя от всего этого. А в итоге взвалил на себя слишком многое.

Он гладит обеими ладонями его по плечам, мягко массируя их. Рассматривает обнажённые ключицы, чуть виднеющиеся в вырезе домашней футболки, в которую переоделся Антон, его слегка влажные волосы с милыми кудряшками на кончиках, чуть нахмуренные брови на серьёзном лице.

— И ты меня прости. Я не знал… что всё это происходит и думал только о себе.

— Это не так важно. Я был на твоём месте, а ты на моём — нет. Мы все ошибаемся, но мне следовало быть мудрее. Я не мог даже предполагать, что мне будет тебя настолько сильно не хватать.

Он вытягивает руки, чтобы обнять его, прижимает его голову к своей груди. И Шастун слышит, как быстро бьётся его сердце. Арсений опускает подбородок на светлую макушку и тяжело вздыхает.

— Ты скучал по мне? — глухо, уткнувшись в него, спрашивает Антон.

— Каждый день.

И, наверное, не может быть неправильной та вещь, которая делает человека счастливым, не принося при этом никому вреда и боли. Разве может быть неправильным такое чистое и искреннее чувство, которое только мотивирует и окрыляет? Разве имеет кто-либо право загонять любовь в какие-либо рамки, если она расцветает, зеленеет и распускается на глазах?

Кто может обрезать эти чудесные лепестки?

После отношений с Эдом Арсений полагал, что ему уже абсолютно понятна философия влюблённости. И любви. Вряд ли на тридцать восьмом году своей жизни он сможет испытать что-то новое и особенное, потому что в науке и любви схема одна. Гормоны по-другому работать не умеют.

Но сейчас, обнимая этого высокого худощавого парня с невероятными изумрудными глазами, осознаёт — это не предел. Нежность, преданность, влечение — это всё смешалось в опьяняющий коктейль, под воздействием которого он сейчас находится. И этот эликсир растекается по уставшему телу, находя каждый шрам, каждый не зажитый порез, каждую кровоточащую ранку, заживляя собой всё и заполняя всю ту чернеющую пустоту, которую, как ему казалось, невозможно выскрести изнутри. Она просто селится внутри, сковывая все желания и скромные порывы к тому, чтобы быть счастливым.

Антон Шастун стал той самой сияющей частью его мрачной и одинокой жизни. Он ворвался в неё со своим неукротимым характером, со своим мнением и улыбкой, от которой теперь замирает сердце. Не спрашивая разрешения.

Потому что для настоящих чувств оно и не требуется.

— Антон?

— Ммм? — мычит в его грудь.

— Тебе это не обязательно делать, ты же знаешь об этом?

— Ага. Ты пердишь<span class="footnote" id="fn_34982498_0"></span> об этом регулярно, — хмыкает Антон. — Эд сказал, что не стоит держаться за анальную девственность.

Арсений негромко смеётся. Такой прожжённый любитель мужчин и особенно натуралов, как Эд, не мог сказать по-другому.

— Эд — идиот. Не слушай его. Слушай себя.

— Это он мне тоже сказал, — откликается Шастун.

Попов усмехается. Он никогда не мог даже подумать, что Выграновский будет раздавать советы и спасать его отношения. Разумеется, у них обоих не было намерения принудить Антона к сексу, у Арсения так точно, но некоторое отрезвляющее мнение со стороны, наверное, не будет лишним.

— И не нужно думать, что мне так важен секс. Я чувствую себя извращенцем.

— А я и не думаю, — с готовностью соглашается Антон. Он неожиданно задирает голову наверх и хитро щурится. — Чувствуешь себя старым извращенцем?

— Ой, заткнись!

Попов пытается высвободиться, но руки Антона крепко сцеплены у него за спиной.

— Теперь я тебя никуда не отпущу.

И это важно.

Это действительно важно.

Самое важное в любых отношениях — это взаимность. Осознание того, что ты кому-то также безумно важен и дорог — оно тепло согревает каждую замерзшую часть души. Оно является тем самым исцеляющим плацебо.

— Если ты и вправду этого хочешь, то тебе нужно подготовиться, — он снова опускает взгляд и обеими ладонями сжимает щёки Шастуна, от чего тот прелестно складывает пухлые губы трубочкой.

— Я читал, — еле шевелит этими губами. — Клизма и все дела, — Арсений морщится.

— Если ты не хочешь нарушить баланс микрофлоры, находящейся в кишечнике, по причине ее смывания со слизистой, а также иметь в будущем невероятные проблемы с опорожнением… — начинает было свою лекцию Попов.

— Хорошо-хорошо, понял. Никакой клизмы, — торопливо кивает Антон.

— Достаточно будет сходить в туалет и провести некий гигиенический душ… Ну, и смазка ещё, на самом деле…

Он с удивлением осознаёт, что его процесс перечисления этих подробностей невероятно смущает и заводит одновременно. Никогда ему ещё не приходилось в реальности объяснять такие, по его мнению, элементарные вещи.

— Ты прям как препод.

— Я и есть препод, — хмурится он.

И даже по привычке тянется к переносице, чтобы поправить очки. Но их там нет. В последнее время он обходится без этого чудесного аксессуара. Как будто бы и не для кого было наряжаться в эти дни.

— Жаль, что ты не можешь принимать у меня экзамен, — Антон жмётся к нему щекой. — Я бы мог как-нибудь его интересно сдать… — Арсений возмущённо покашливает. — Ну неужели у тебя никто-никто не сдавал так экзамен? Ну прям совсем никто?

— Никто, — растерянно отвечает он.

— Ладно, может быть, ты пока стесняешься говорить об этом. Я спрошу позже.

— Антон!

Арсений выглядит таким комично обиженным и рассерженным, что Антон не выдерживает и смеётся.

* * *

У него невероятно мягкие и вкусно пахнущие волосы после душа. А ещё такие выступающие ключицы, о них можно порезаться, если быть слишком неосторожным. Чудесные, чуть оттопыренные уши, розовые губы, которыми он периодически неосознанно сладко причмокивает. А ещё зелёные глаза — блеск которых Арсений как-то отметил и теперь не может перестать им любоваться. Этот огонёк, который горит внутри Антона, зажигается и внутри него самого.