Часть 19 (1/2)
Ёлка должна была быть уже через неделю, а там — долгожданные каникулы. И потому учёба перестала иметь хоть какой-то вес: мысли витали где-то в ожидании праздника, и ни у кого не было желания открывать учебники. Всё внутри школьной жизни замирало перед этим рубежом — Новый год.
В этом году 11 «А» выпала «честь» выступать на утреннике для младших классов. Никому это не нравилось, конечно, — кто хотел на исходе школьного пути изображать сказочных героев для первоклашек? Но спорить с Алёной Сергеевной было себе дороже. Она стояла за порядок горой и редко шла на уступки.
По традиции: в обед — ёлка для малышей, вечером — дискотека для старших. А дискотека эта всегда превращалась в свой особый ритуал: музыка, темнота, запах дешёвых духов и сигарет, украденный у родителей алкоголь, спрятанный в курилке. Школьный праздник с лицом взрослой жизни и сердцем подростковой безрассудности.
— Так, тут речь ведущего: Внимание! Внимание! Доводится до сведения… — нараспев читала Алёна Сергеевна, перелистывая сценарий. — …и выходит Снегурочка! Снегурочка, выходи!
— Давай, Снегурочка, — хмыкнул Енисей, толкнув Зидана в плечо.
Ромка недовольно поправил белый парик, съехавший набок, и вышел вперёд — Снегурочка из магаданской колонии. Физкультурный зал тут же взорвался смешком, разносящимся эхом.
— Здравствуйте, мои друзья! Все вы знаете меня! — буркнул Зиданов, бросая злые взгляды на Алёну Сергеевну. — Возле ёлочки пушистой вас сегодня собрала!
— Что ты на меня-то смотришь? — вскинулась учительница. — Ты на детей смотри!
— На каких детей? Их тут нет, — возмутился Рома.
— Ну а ты представь, что есть! Зиданов, не мандражируй меня! Сейчас вообще будешь Красной Шапочкой! — почти взвыла женщина, поправляя очки. Её пучок на затылке угрожающе рассыпался, как и её терпение.
— А чё я-то Снегурочка? Вон, Вицину больше подходит! — взмахнул рукой Рома в сторону Антона, который путался в своём нелепом костюме разбойника.
— Ага, нехер было выёбываться, так что давай пляши, — тут же отозвался Антон, ухмыльнувшись.
— Так, щас рот мылом мыть отправлю, — строго сказала Алёна.
Антон картинно поднял руки, изображая покорность.
— Всё, продолжаем! — устало скомандовала учительница, прикрыв глаза. Казалось, её саму это всё тяготило, но держалась она привычно строго. — Доведёте меня — дискотеку отменю к чёртовой бабушке!
— Ну серьёзно, давайте уже нормально отрепетируем и по домам, — поддакнула Полина, поправляя на голове ушки лисички.
В сценке участвовал весь класс. Кому-то досталась роль зверушки, кому-то — разбойника. Больше всех досталось Паше и Зидану. Сорокин, размахивая своими килограммами, изображал зайца: пол под ним сотрясался, а живот прыгал в такт. Зидан — Снегурочка. Полина красовалась в ушках лисички. Кристина — Атаманша, и роль эта ложилась на неё так естественно, словно она и вправду жила на сцене, а не в школьной парте.
Зато Енисей, как всегда, оказался в выигрышной позиции — ему достался Дед Мороз. Войти под занавес, сказать пару слов, зажечь ёлку — и дело с концом. Антон с завистью и раздражением думал, что тот как будто всегда выходит сухим из воды. Самому же ему пришлось изображать разбойника, да ещё и частушки петь. А из частушек он знал только те, что из «Сектора Газа».
— Так, далее речь ведущего, стишки детей… — Алёна Сергеевна пролистала сценарий. — И вот входит Атаманша. Атаманша, заходи!
Кристина, повязав на бёдра яркий платок, вышла в центр. В её движениях было что-то настолько живое, что казалось — она и впрямь рождена для сцены. Чёрные волосы обрамляли лицо, и весь её образ был похож скорее на героиню театра, чем на школьницу.
— Всем молчать, детишки! В гости к вам не зря пришла! Услышала новость — везёт подарки Дед Мороз. Ни один, а целый воз!
Надо срочно мне решить,
Как Дедулю обхитрить.
Подарки будут у меня —
Обойдётся малышня!
Знаю, кто поможет мне! — проговорила она с такой выразительностью, что даже стены, казалось, слушали.
И тут же Кристина засвистела так громко, что свист эхом разлетелся по залу.
— Ага, так никто не приходит! На месте, я сказала! — тут же рявкнула Алёна Сергеевна на Антона с Женькой, которые должны были изображать разбойников. — Кристина, продолжай.
— До сих пор, наверно, спят,
Хуже маленьких ребят!
Ничего, вас разбужу
И про новость расскажу! — продолжила Кристина и снова свистнула.
Антон с Женей переглянулись: идти или нет?
— Вот, пошли, пошли! — замахала на них руками учительница.
— Кто свистел? Что происходит?
Кого грабят, кого ловят? — выйдя вперёд и едва ли не пнув пол ногой, проговорил Антон без всякого выражения. Он покрутился на месте, обвёл взглядом пустоту, где должны были стоять дети. — А это кто такие?
— Ну, повыразительнее… — простонала Алёна Сергеевна.
— Это детишки. Я им «цыць» сказала,
И молчать всем приказала.
Ты один? Где остальные?
Друзья-разбойники лесные. — подхватила Кристина.
— Спят, конечно, все сейчас! — громче сказал Вицин, будто прибавив голосу эмоций.
— У меня сюрприз для вас!
Телефон свой доставай,
И дружков всех вызывай!
Антон полез в карман, достал телефон и театрально поднёс к уху.
— Але, але! Да, это я! Бля, давай, гони сюда, жи есть! — ухмыльнулся он, повернулся к Кристине, которая тут же согнулась от смеха. — Щас на «Приоре» пригонят.
Смех прокатился по залу волной. Даже те, кто держался до последнего, не выдержали. Только Алёна Сергеевна метнула на Антона такой взгляд, что тот тут же съёжился и, перемигнувшись с залом, уже как по сценарию продолжил роль.
Репетиция тянулась. За окнами сгущались сумерки, снег мягкими хлопьями ложился на землю. В зале было жарко и душно от костюмов и смеха. Все устали, но в этой усталости было что-то трогательное, словно это не наказание, а тихая привилегия.
Антон вдруг поймал себя на том, что смотрит на всё со стороны. На смех, на их дурацкие костюмы, на Алёну Сергеевну, которая ворчит и ругается, но всё равно ведёт их за собой. И стало горько. Это был последний год. Последняя репетиция, последний праздник, последняя возможность вот так — всем классом, всем этим маленьким миром — стоять в зале и ржать над чужой импровизацией.
Он моргнул — и словно увидел не семнадцатилетних ребят, а детей. Тех самых, какими они были в пятом, шестом классе. Всё то же самое: смех, нелепые костюмы, искры в глазах. Только они сами верят, что стали взрослыми, но по сути остались теми же детьми.
И даже Алёна Сергеевна — строгая, неугомонная, с её вечными очками и тугим пучком — стала для них чем-то большим, чем просто учитель. Она сопровождала их одиннадцать лет, терпела их глупости, растила их шаг за шагом. И теперь тоже оставалась в прошлом, в том, что скоро безвозвратно уйдёт.
Время идёт так беспощадно быстро — подумал Антон. — Хочется схватить его за руку и попросить: останься. Хотя бы ещё немного. Хоть ещё одну репетицию. Ещё один звонок. И ещё один смех.
Женя уже никогда не попросит списать у Полины. Кристина не будет больше разыгрывать свои цыганские сценки. Паша с Антоном не будут убегать курить, опаздывая на урок. Миша перестанет ворчать, как устал от них всех. И Енисей больше не будет сидеть за третьей партой второго ряда, поворачиваться к нему и смеяться над его шутками.
Антону вдруг сдавило сердце. Он перевёл взгляд на Абрамова. На его плечах висела нелепая красная шуба, в руке — посох. Белая борода, перекосившаяся от времени и пыли, смотрелась глупо. Но серые глаза… они были такими же. Тот же свет, та же искра, то же чувство. Теперь Антон видел в них то, что раньше не замечал. Любовь — глубокую, упрямую, неизбежную.
И от этого становилось ещё больнее.
Тусклый свет лампы мягко ложился на стены комнаты, словно пытался укутать её в домашний уют. Комнату, которая для Антона ещё недавно была сродни тюрьме, кошмару, месту, где он чувствовал себя загнанным зверьком. Но почему-то сейчас она выглядела иначе. В этом полумраке, в лёгком свечении, в тишине и близости чужого дыхания было что-то особенное. Уютное. Тёплое. Почти безопасное.
Может быть, всё дело было не в комнате, а в том, что именно в этой комнате он лежал под тяжёлым телом Енисея, ощущал его дыхание на своей коже, чувствовал его руки, сильные и настойчивые. И в этих руках было странное противоречие: они сжимали его, словно боялись потерять, но при этом в них не было грубой силы, они скорее напоминали оковы из воздуха — невидимые, но неразрывные.
Антону было приятно целоваться с Абрамовым. Приятно растворяться в чужих губах, чувствовать, как время и пространство исчезают, оставляя лишь это соединение — нежное и жадное одновременно. Приятно касаться его тела, гладить плечи, где каждая мышца жила своей жизнью, словно отзываясь на прикосновения. И всё же внутри этого удовольствия всегда таилась тень чего-то большего, страшного, пугающего.
Может, потому что до этого ему никогда не признавались так? Да, девчонки говорили, что он им нравится. Были признания, были робкие взгляды, были бумажки на переменах. Но всё это было легко, неопасно, невесомо. Сказали, он улыбнулся, кивнул, пошёл дальше. Мир не менялся от чужой симпатии. Но тут… тут всё было иначе. Абрамов признался в любви — и эта любовь была больной, безумной, одержимой. И оттого страшной. Вначале она пугала, ломала изнутри, но потом вдруг захватывала, кружила голову, уносила в пропасть, в которую Антон уже сам смотрел, не в силах отвести глаз.
Абрамов не собирался отпускать. Никогда. И Антон чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Ему казалось — если бы Енисей мог, он бы сам себя вырвал из этой привязанности, потому что такая любовь не лечит, она сжигает. Но невозможно перестать любить, когда всё твоё «Я» растворено в одном человеке. Получалось, что они оба пленники. Пленники чувства, которое было слишком большим, чтобы вместиться в сердце, и потому разъедало его изнутри, как кислота.
— Я люблю тебя, — отстранившись на миг от губ Антона, произнёс Енисей, всё так же держа его под собой.
Эти слова звучали просто, но внутри них было что-то чудовищное, огромное, необъятное.