Глава 6. Бог войны (2/2)
— Я тоже чувствую, Пери, что следит. И смотрит, это правда. Но зла в ней нет, совсем нет. Горе есть. Страшное горе. Но не зло, нет, зла тут нет. В ней нет. В ней всё есть, но только не зло. Я чувствую, ее дух витает в доме, в воздухе. Она здесь всюду, она властвует над всеми и после смерти, только плохого она не желает. Наоборот, она приглядывает. Ты прислушайся, ты почувствуешь.
— Я не могу как ты… Я не чувствую… Я боюсь ее… И думаю о ней. Лицо это забыть нет никаких сил. До чего красива! — Пери неожиданно примолкла, затряслась, отвернулась и снова расплакалась.
— Хочешь, спустимся вниз? Хочешь? Давай навестим ее. Посмотрим, как она там. Я тоже не могу лицо ее забыть, я влюбилась в нее с первой секунды. Страсть как хочется снова на нее поглядеть! Пойдем, пойдем, не плачь, ты сама увидишь, какая она хорошая! — Лизочка теперь активнее, веселее ее гладила и вовсе не удивилась, что Пери, успокоившись, согласно, нетерпеливо закивала.
Дом не спал, хоть и не слышно было ни единого шороха. Ночная подсветка глухо проливалась с потолка. Девочки крались по лестнице босыми ногами, чтобы не издавать ни звука. Лизочка кралась первая, вдохновляя Пери своим озорным любопытством. С лестницы сразу налево. Вот и Серена. Она никогда не спала. Реальность затмила их блеклые воспоминания, они споткнулись о свой восторг, замерев перед ней вновь.
— Невозможно…- только это и сорвалось с губ Пери.
Они теперь могли приблизиться вплотную, не дошли только парочки метров, не смогли, ноги остановились вместе с дыханием.
— А помнишь, мы читали, что жила в мире N великая ведьма, красоты невиданной, силы несказанной? И есть же в нашем секторе, а может и в вашем ходила легенда, что жила колдунья, которую всякая нечисть боялась, что сама она поднимала армии мертвых одним лишь словом и им же в пепел вечный обращала … — вдоволь налюбовавшись, промолвила Лизочка, не отрываясь от Серены. — Это она, Пери. Это ведь она… Иначе и быть не может…
— Глупости это всё! Не бывает никаких ведьм! Это была дурацкая книжка той глупой служанки, не зря ей волосёнки мадемуазель повыдергивала! Только дура и может такое читать, книжки по колдовству! — с чрезмерной, неопределенной эмоцией воскликнула Пери.
Лизочка лишь улыбнулась портрету, она знала, что Пери не любила все эти россказни о ведьмах и магии. Она боялась, Лизочка понимала это, чувствовала, потому и не настаивала никогда. Обе снова погрузились в созерцание этого изумительного существа.
— Все-таки Мелечка поразительно на бабушку свою похож, — помолчав, заговорила Лизочка. — Как это странно. Никогда такого не видела…
— Он вовсе не такой красивый! — не пойми чему опять раздражилась Пери.
— Конечно, не такой. Он же мужчина. Мужчины и не могут быть так красивы, как женщины, — спокойно ответила Лизочка, — Женщины сильно красивее даже самых красивых мужчин.
— Хотя с такой родословной немудрено… Понятно, что рожей крив не будешь с такой-то бабкой. Вот тебе и гадюка вылупилась. Интересно ещё на мать его поглядеть. Мальчики обычно на мать похожи, а не на бабку…
— Да, очень интересно, какая у Мелечки мама. И папа.
— Богатые, — почти рявкнула Пери, но тут же опустила глаза, почему-то страшно устыдившись перед Сереной. Лизочка видеть не могла как Пери, обождав, прошевелила губами, прося прощение у портрета.
— Смотри, Лизочка, смотри, это что, это гадина там лазит? — вздрогнув от шороха, явно доносившегося из распахнутых настежь оконищ, Пери украдкой выглянула из-за стены, — Зачем это он лазит ночью по саду?
Лизочка выглянула следом и взволнованно всматривалась в удаляющуюся, шаткую тень:
— Ему, кажется, очень плохо, Пери.
— Это с чего бы вдруг? Здоровый, как конь, весь аж лоснится. Ему бы сбрую нарядную и в упряжку гарцевать. Ишь ты, жеребчик какой вороной.
— Ты незаслуженно зла к нему, Пери, — Лизочка обеспокоено поджала ручки и всё выглядывала его, продолжая монотонно отвечать, — он совершенно очаровательно выглядит и ведёт себя крайне учтиво и деликатно, он очень хорошо воспитан…
— Пффф… А ты, дура, раскисла! Гадина она и есть гадина…
— Нужно пойти к нему, Пери. Сейчас, — почти уже бросилась в сад Лизочка, но Пери ухватила ее за подол.
— Куда?! Зачем это еще? Не пойду я, и ты не пойдешь! Ну-ка, стой!
— Пусти, Пери, пусти. Я не шучу. Ему плохо, ему очень плохо одному… Я должна пойти, я должна помочь, он не хочет справиться, не хочет больше справляться… — уже совсем не обращая на Пери внимания, будто сама себе говорила она, одергивая подол.
— Что ты говоришь такое? Опять твои предчувствия?! И снова с гадиной предчувствия! Вот прямо-таки гадину надо спасать! От него бы спастись!
Лизочка и не слушала больше, она вдруг с необыкновенной силой для такой слабенькой с виду девочки вырвалась и бросилась за ним следом, оставив Пери совсем одну. Пери сжимала кулачки, ужасно сопела, переминалась с ноги на ногу, но утерпела, не побежала за Лизочкой, то ли проучить ее вздумав, то ли оскорбиться, а лучше и то, и другое. «Пусть он там навсегда и провалится в шиповнике своем, гадина, гадина, гадина!» — в слезах тягостной, затаенной ревности Пери присела на корточки перед портретом и закрылась ладошками. Через несколько мгновений она испуганно подняла голову на Серену. «Милая, добрая госпожа, простите, умоляю, простите меня, жалкую дуру! Я ведь зла ему не хочу, клянусь, госпожа, клянусь! Пусть живет как в сказке, пусть будет счастливее всех на свете! Пусть он только Лизочку мою не отнимает!», — в отчаянном исступлении молилась портрету Пери, испрашивая у нее прощение за свои несдержанные проклятия.
Если бы всем энкерам, с которыми Мел был когда-либо знаком, показали его таким, каким его в те предрассветные часы нашла Лизочка — никто бы даже не заподозрил в этом обреченном, безжизненном лице хотя бы тень «золотого принца». Обошли бы с брезгливостью по дуге, ну, может, еще бы лягнули. Фамильярное свое, насмешливое прозвище (а из уст совсем посторонних и вовсе презрительное) он получил за целый перечень многолетних, неустанных трудов. Для всех Мелеагр Вальдена был скорее развлекательным образом, нежели живым существом. Он был летучий и свободный, как разряженный газ, и его обожали за эту легкость, за праздник, который следовал, кажется, за ним попятам. Тех, кто видел еще и его «человеческое» лицо было столь мало, что в этой статистике ими смело можно пренебречь. Лизочке же золотого принца не досталось пока ни на грош. Уже дважды она подбирала его с земли полумертвым, истратившимся и бессильным. Найти его было несложно, далеко он не уполз. «Я даже исчезнуть основательно не могу, я способен только на полумеры», — очередная злобная мысль пронеслась в его голове, когда перед ним, как из немыслимой, златокудрой нереальности возникла Лизочка. Неизбывные приступы рези расходились теперь по всему телу. Потом, вспоминая эти минуты, он был благодарен силе этих резей, иначе величина ненависти, раздражения и муки обрушились бы на Лизочку в той степени, что он, не ровен час, ей бы и шею свернул. Правда, она и по глазам его видела, с какой бешеной злобой и отвращением он на нее смотрел. Она неслышно присела рядышком на травку и невесомо поцеловала его непривычно прохладную руку, прижимая ее к своей жаркой, нежной щеке.
— Что ты, Мелечка, всё пройдет. Скоро солнышко встанет, тоску твою развеет, — ласково бормотала она будто себе под нос. — Это сейчас так тяжело, это не навсегда. Нужно чуточку только перетерпеть.
Он пораженно вслушивался в ее голосок. Куда-то испарился гнев, позволив лицу принять выражение отупелого недоумения, а затем испарилась и боль.
— Пахнет замечательно. Я ночью-то никогда почти не гуляла. А ночью всё совсем-совсем сказочно бывает. Как хорошо гулять ночью. Ты погуляешь со мной? — смотря на бледноватые звезды, проговорила она и снова прижалась губами к его теплеющей руке.
Он сделал вдох, еще один. Еще никогда он так здорово не дышал.
— Воздух вкусный, да? — заулыбалась она радостно. — Ты согрелся? А я вот замерзла, Мелечка. Пойдем в домике посидим? Встанешь теперь сам? Хорошо. Видишь, как ты хорошо поднялся. Я же обещала, что чуть-чуть потерпеть, а ты мне не верил.
Она, кажется, так его за руку и привела в дом, и устроила на диване, но он не был уверен, что это ему не привиделось. Из его головы будто пластами сходила какая-то тусклая, аморфная вата. Откуда-то появились Пери и Лис. Они перемещались по комнатам, будто по общим, продуманным векторам. Зачем-то включилась красная подсветка. Слабый, протяжный гул добрался до его ушей. Мел огляделся, а следом к нему приблизился неизменно умиротворенный, прекрасно одетый Лис:
— Он уже прошел третье кольцо. Броня активирована. Мы с юными барышнями желаем пораньше отзавтракать, в старом городе открыли замечательный ресторан с заварными блинчиками.
— Спасибо, Лис. Я… Я…
— Да, я пригляжу. Вам тоже есть, чем заняться. Я принес три кейса, за стеной. В общем-то, хватило бы и одного, но это всё моя излишняя предусмотрительность.
Девочки стояли за Лисом, Мел не знал, как ему лучше проститься, потому что, вероятнее всего, он бы и Лиса-то больше никогда не увидел. Пока он отбрасывал уж совсем нелепые, глупые варианты, Лизочка выступила вперед и очень деликатно, как-то по-своему деликатно, прямо, но без малейшего давления на Мела смотря.
— Ты больше не вернешься? — голос ее был светлый, ровный, ни грусти, ни упрека он не выражал.
Мел поднялся ей навстречу, окончательно потерявшись. Ему стало и больно, и совестно перед ней, перед всеми.
— Почему? То есть, я вернусь, конечно, — неуверенная, извиняющаяся улыбка проявилась в его лице. — Мне просто нужно переговорить со старым знакомым.
— Значит, скоро вернешься? — странно уточнила Лизочка всё тем же легким голоском.
— Безусловно. Надеюсь, вы меня дождетесь, я обожаю блины, — понесло его, как и обычно, когда он безобразно лгал.
— Тогда я буду ждать тебя, Мелечка, я оставлю тебе блинчик послаще, — личико ее засияло так радостно, что Мелу пришлось уткнуться глазами в ее худенькие щиколотки.
— Мы теперь низом пройдем. Доброго дня, сир, — сдержанно заключил Лис и как ни в чем не бывало повел девочек к восточной лестнице, которая опускалась в подвал, а оттуда через длинную, глубокую сеть подземных ходов можно было выйти в ближайший поселок через цветочную лавку, которую Лис содержал еще и в качестве собственного, милого развлечения.
Если бы Мел поднял глаза, он бы удивился, что Лизочка ни разу более на него не поглядела, зато Пери, сохранявшая хмурое молчание всё это время, очень встревожено на него оборачивалась до самой лестницы.
Все окна и двери усадьбы, и даже стены, содержавшие в себе специальные, полые области, были наглухо запечатаны тяжелой выдвижной броней. Этот дом мог пережить ядерную войну, но уверенности в том, что он выдержит Фергарна у Мела с каждой секундой оставалось всё меньше. Он уже ощущал отдаленную вибрацию отрабатывавших пулеметов. Он чувствовал его приближение, неотвратимую, свинцовую волю этого существа. Он не боялся Эдриана, вовсе нет, он и умереть не боялся, ему было в тот момент на это уж совсем наплевать, он же, в коне концов, знал, на что шел, он и сам, все-таки, был генералом. Мел боялся своего стыда перед ним, того, что тот его мгновенно считает и всё станет совсем очевидно. Он станет очевиден во всей своей никчемности и простоте. До того это тягостно и тошно, и стыдно было Мелу осознавать, что он поборол оцепенение свое и пошел за кейсами, как будто отряхиваясь, сбрасывая через движение эту гнетущую, щекотную тревогу.
По паре тяжелых, автоматических, крупнокалиберных винтовок в каждом. Лис не любил всякую мелочь, Мел предпочитал средний калибр, да и таскать удобнее. Он вытащил одну и машинальным, естественным движением (как он поправлял челку или стягивал носок), поставил на предохранитель, вставил магазин, передернул затвор. Шесть ящиков, выстроенных чуть ли не по линейке вдоль стены, распирало от разрывных патронов. Энкеры не церемонились ни с некросами, ни с людьми, ни со своими. Посетовав на отсутствие хоть какой-нибудь мебели, он спустился по стене прямо на пол напротив портрета, поставив автомат рядом с собой. «Как жаль, что я не знал тебя живой, бабуля. А может, скоро и свидимся?» — разглядывая величественную, непостижимую Серену, невесело улыбнулся он. Гул исчез, он слышал только свое дыхание. Эдриан был уже здесь, он это наверняка знал. Весь дом, стены, люстры, потолки будто скорчились в ожидании. Серена не улыбалась, она глядела на него и вдруг, в одно мгновение, неведомо из каких глубин осознания он стал незыблемо уверен, что не умрет.
***
— Туфельки прелесть. Куда это ты собралась на ночь глядя?
— Ты меня вытащил прямо со свидания.
— Как это? Что ещё за свидание? — лицо Фергарна пронзило великое ошеломление.
— С мужем, Эдриан.
— С мужем? Всё ещё с мужем? — скривился он, — сколько можно, Скарлетт?
— Только полтора года.
— Уже полтора года? И все ещё с мужем?! Возмутительно! Зачем это нужно? Я не понимаю. И вообще, что это такое? Зачем красивым женщинам замуж? Это даже неприлично. И вредно. Я считаю, что эту паразитическую практику пора пресечь. Или хотя бы узаконить многомужество. Нет, а как ещё? Красивых женщин всегда в дефиците. А тут замуж. По целой красотке на одного мужика. Преступление, святотатство!
Скарлетт зацокала языком, угодливо и насмешливо ему подыгрывая по обыкновению.
— Я займусь этим. Нужно внести законопроект и запретить эти бесовские браки. Ишь, выдумали. Замуж. А что делать бедным близняшкам Трюм, к примеру? Мне их в прошлом месяце сватали. Можно было выбрать только одну кошечку. Где это видано? Что за расточительство, если я могу взять сразу двух? Зачем ещё какие-то мужья, когда есть я? Смотри, Скарлетт, все прелестные киски маршируют ко мне, и никаких лишних мужей. Как хорошо я придумал, да?
— Это называется многоженство, Эдриан, а не многомужество.
— Ну, просто же песня!
— А вот скажи мне, любезный многоженец, когда ты последний раз сам на свидании был? На настоящем, Эдриан. Хоть бы для настроения что ли, сходил… Полагаю, близняшки остались в девках?
— Ты же знаешь мою философию: преуспевающий поп сторонится брака и маломаржинальной торговли. А близняшек я хорошенечко развлек, волки сыты, овцы сыты.
— О, Эдриан, твой послужной список давно позволяет тебе войти в сан самого епископа!
— Как минимум Папы, моя Кармелита. Правда, есть маленький, но небезызвестный нюанс — не выношу хоры и маленьких мальчиков. Ладно, что у нас тут? А чё вы руками их толкаете? У нас исчезли манипуляторы? — замедлил шаг Эдриан.
— Так по земле буксует, генерал…
— Полковник, поглядите-ка на это, — обратился он к Скарлетт, а потом с нарочитой брезгливостью кивнул в сторону лейтенанта и двух рядовых, которые в поту и кряхтении толкали огромные станковые пулемёты прямо к центральному входу в дом, с корнями, в клочья выдирая молоденькие кусты кровавого шиповника. — Вы ещё лошадь к ним примотайте и вперёд культивировать грядки. Пули хоть нужные зарядили?
— Как сказано было — бронебойные, от рикошетов…
— «Как сказано было», — передразнил лейтенанта Эдриан, — смотри, лейтенант, опозоришься и подохнешь самой тупой из смертей. Я всем расскажу и больше всех хохотать буду, и на твой труп пальцем показывать.
— Так точно, генерал!
Эдриан усердно закатил глаза. Заметив, что Скарлетт отвлеклась и вынюхивала бутоны, он ловким, грациозным прыжком оказался рядом с ней, сорвал самый красивый и распустившийся, и театрально его протянул:
— Все-таки, Скарлетт, ты не можешь не согласиться, что свидания со мной — самые лучшие.
— Это потому что ты платишь мне приличное жалование, — подмигнула ему она.
— Вот всегда ты можешь напортить момент! — изобразив на лице выражение покислее и поглупее, паясничал он, а потом вдруг снова обернулся к солдатам. — А чё вы встали? Чё смотрите? Это я что ли должен палить по дому?
Алый сад охватил оглушительный пулеметный град.