Неучебная тревога (1/2)

Тогда. 80 дней назад

Что-то изменилось.

Соуп поначалу даже думал, что это только в его голове.

Лейтенант Райли будто бы стал… Ближе. На сантиметр ближе оказывался в вертушке. На полшага короче дистанция в поле. На мгновение дольше прикосновение в спарринге. На градус теплее тон, роняющий короткие, отрывистые приказы.

И это было почти незаметно. Почти. Но Соуп жил в этих мелочах. В том, как чужая хватка чуть задержалась на его локте, прежде чем отпустить. Как чужой взгляд — прямой, внимательный — стал появляться не только в бою, но и в тишине между.

А еще лейтенант Райли иногда… Разговаривал.

Нет, коммуникативные навыки все еще 2/10, но Гоуст больше… Не закрывался каждую первую секунду своего существования.

Только каждую вторую, ага.

Наверное, Соуп бы и дальше считал все плодом своего больного воображения, если бы какой-то идиот-новичок (уже закончивший свою карьеру) не решил пронести через жилой блок баллон с газом. Какая-то боевая химия.

Алгоритм действий простой: держаться как можно дальше от зоны поражения, запереть двери, заткнуть щели, по возможности открыть окно. Ждать команду, когда парни снаружи, облаченные в химзащиту, нейтрализуют угрозу. Расчетное время от четырех до шести часов.

Нюанс: он оказался заперт с Гоустом в комнате отдыха. Случайно, разумеется.

Сержант МакТавиш просто искал потерянную фишку от домино, а то Роуч разнылся, а лейтенант Райли просто проходил мимо по каким-то своим охуительно важным делам.

Когда первые вспышки адреналина схлынули — тревога звучала одинаково и для дурацкого происшествия, и для ядерной войны — лейтенант Райли замер в углу, источая мощную волну раздражения и досады.

Он успел уточнить у Прайса детали, распахнуть окно и придвинуть к нему кресло.

— Сюда, — бросил он короткое. Указал на подоконник.

Соуп, уязвленный этим явным недовольством лейтенанта, разумеется, заспорил.

— Мне нормально, тут даже не чувствуется ничего, — спесиво произнес он тем тоном, которым обычно ляпают глупости на спор, а затем раздеваются публично догола или угоняют лодки. Не то чтобы он участвовал в чем-то подобном…

На самом деле, в горле немного першило, но это с тем же успехом могла быть аллергия на мудацкие мотивы Гоуста.

— Сядь на подоконник и высунь голову в окно.

Су-у-ука.

Приказной тон Гоуста — то, на что Соуп дрочил чаще, чем мог себе признать.

— Дай я хоть чай сделаю, — хрипло произнес он, почему-то не решаясь поймать чужой взгляд. Будто бы знал, что он сразу вытащит наружу все его гребаные мысли.

Засуетил, за чашками полез, воды налил. Ага, мелкие ритуалы, которые вроде как должны помогать сохранять контроль.

Помогали, вроде.

Решил, что ведет себя достаточно тупо. Во-первых, Гоуст был прав. На их базе не полицейские перцовые баллончики хранились. Не летальное химическое оружие, Соуп надеялся, но газ явно был не таким уж безобидным, раз их заблокировали и врубили тревогу. И место у окна — самое безопасное.

А во-вторых, ну… Лейтенант Райли ничего не был ему должен. Ни внезапных радостей их заточению, ни душещипательных бесед. Да, он, возможно, чуть смягчился. Он разговаривал иногда, его взгляд не препарировал, не вскрывал внутренности каждую гребаную секунду.

Это как бы прогресс.

— Джонни, — раздалось будто через далекую пелену.

Соуп вдруг понял, что перед глазами все плывет не из-за расфокуса. И что руки, внезапно, тяжелые, и…

Мощный рывок, больной, сильный. Его взяли за шкирку, как провинившегося щенка. Его силой швырнули на подоконник — грудине больно. Чужая рука сдавливала шею.

Но в этой хватке было не удушье, а странная, парадоксальная защита.

— Дыши.

Короткое, отрывистое. Ни разу не жесткое.

Он вдохнул.

Перед глазами некоторая четкость. Воздух… Воздух — это хорошо. Мир возвращал свои контуры.

— Джонни?

Он вдруг осознал чужие пальцы на своей шее. Гоуст давил на его сонную артерию, считая пульс. Гоуст держал его и стоял близко-близко, нет не бедрами к заднице, хотя можно было бы и так, но…

Блядь, он по ходу и на смертном одре будет думать только о том, как было бы заебись, если бы они оказались в этой позе совсем в другом контексте. Как Гоуст мог бы также толкнуть, сжать, надавить. Выбить воздух из легких, коснуться — всем телом, кожа к коже…

— Да, — прохрипел он, пораженный своим голосом: сиплым, сдавленным, будто чужим. — Порядок.

— Дыши медленно и глубоко.

Да. Это же охуеть как легко, когда теплая ладонь стискивает заднюю поверхность шеи таким надежным, уверенным движением.

— Я дышу. Отпусти.

Рука исчезла мгновенно. Соуп тут же ощутил острое разочарование, хотя, разумеется, словить и отравление какой-то химией, и микроинфаркт в один день было бы верхом тупости.

Вроде… Норм. Во рту сухо, сердце колотится, но тут неизвестно из-за чего именно. Зрение снова четкое, вон, отряд в полной химзащите трусцой направлялся к их блоку, бликуя на солнце стеклянными линзами противогазов.

Соуп уперся на локти, чтобы не оставаться распластанным по подоконнику.

Гоуст за его спиной ощущался до абсурда хорошо. Чужой хлесткий взгляд по затылку, спине…

Хотелось бы, чтобы и по заднице, в конце концов, поза-то провокационная.

Но это же Саймон Райли, где он и где неуставные взгляды.

А Соуп пострадал от какой-то химии, иначе как объяснить, что…

— Говорят, у меня самый охуенный зад Глазго, — произнес он зачем-то.