Часть 19 (2/2)

– Чё орешь-то, батя? Я ж к козе ходила! Опять вон у тебя затык какой-то?

Заметив чужаков, Джули резко встрепенулась. Она прошла вперёд, глядя на прибывших с нескрываемым интересом, будто рассматривала новых цыплят на рынке.

– Это ещё кто такие?.. – её глаза, блестящие и хитрые, медленно скользили по каждому члену группы. – Батя, ты что, приют открыл?

– Пришли тут… помогать, – пробурчал Билл, сплёвывая под ноги. – Хотят жить — пусть работают. Как все. И не смотреть на них, как на конфетки! Это не твой личный каталог, ясно тебе, Джули?

Но та его уже не слушала. Она прикусила губу, облизнула её с притворной небрежностью и, не стесняясь, уставилась на Коула. Двигаясь чуть медленнее, она подошла ближе, будто намеренно раскачивая бёдрами.

– А ты симпатичный, – хихикнула она, ткнув пальцем в Коула, – с укладкой, как у мальчиков из телека… А ну-ка, развернись! Я на задницы ориентируюсь, понимаешь?

Коул хмуро посмотрел на неё и процедил сквозь зубы:

– Я не на продажу.

– Ну, это мы ещё посмотрим… – пропела Джули, не унимаясь. – Ты ж не знаешь, какие у нас тут ночи холодные… а я, между прочим, хорошо грею!

Элизабет почувствовала, как внутри что-то сжалось. Волна омерзения поднялась у горла, но она сдержалась. Она сделала шаг вперёд, встав между Коулом и Джули.

– Мы пришли сюда не для развлечений, – сказала она сухо. – Мы будем работать. Всё остальное — оставьте при себе.

Джули окинула Элизабет взглядом сверху вниз, хмыкнула и отступила на шаг, но явно не собиралась отказываться от своей «охоты».

Тем временем из дома начали появляться другие. Один за другим. Будто кто-то открыл крышку от бочки с прокисшими куклами. Сначала — Гарри: массивный, с пивным пузом, в заляпанной рубашке, из-под которой виднелась волосатая грудь. Он чесал живот и ковырялся в зубах одновременно. За ним — Марта, с полным лицом и подбородком, казалось, состоящим из слоёв теста. Волосы растрёпаны, платье в пятнах неустановленного происхождения. И, наконец, Джонни — долговязый парень с пустым взглядом, носом картошкой и галошами на босу ногу. Он хихикал, пока выходил, будто вспомнил самую тупую шутку на свете.

– Глянь-ка, брат, – заорал Джонни, ткнув пальцем в Джея. – А этот вон, как дылда, небось ворону на лету за яйца ловит, ха-ха!

– Да ну, не-е-е, – протянул Гарри, вытирая руки о свои штаны, – этот больше на девку похож. Ставлю банку тушёнки, что голос у него как у моей курицы!

Семейка зашлась смехом. Смех грубый, хриплый, с оттенком идиотизма. Пахло от них плохо. Сильный, густой запах пота, перегара, и чего-то, что могло быть тухлой капустой — висел в воздухе, как облако отравы.

– Добро пожаловать в рай, – прошептал Коул, подойдя к Элизабет вплотную. – Ставлю патрон, что через три дня здесь начнётся полный ад.

– Не через три, – ответила она сквозь зубы. – Завтра утром, максимум.

Она посмотрела на Джули, которая всё ещё не сводила глаз с Коула, и на Джонни, который, похоже, считал своё появление вершиной комедийного искусства.

Гарри, самый тощий из семейки, с лицом, напоминающим иссохшую репу, стоит, опершись на ржавую мотыгу. Его зубы — редкие, коричневатые, местами будто надгрызанные временем — блестят в ухмылке, когда он кивает в сторону заднего двора. Там, в углу, едва державшийся на скрученном заборе, покосился старый сарай. Доски с него торчат в разные стороны, крыша перекошена, а у дверей валяется дохлая курица.

– Жить будете там, – протянул он, растягивая слова, как сопли, и смачно сплюнул в грязь. – Не дворец, конечно, но крыша над башкой — и то хлеб… если вам, конечно, башки дороги, хе-хе!

Он заржал, словно услышал самую уморительную шутку, и тут же начал кашлять, хрипло и надрывно, как старый трактор.

Прежде чем кто-то из группы успел хоть слово сказать, из глубины двора вновь прогремел знакомый голос Билла, мощный и раздражённый, будто молот ударил по наковальне:

– ДжУЛИ!!! Да чтоб тебя коза за пятку укусила! Где ты шляешься, твою мать?! Живо тащи сюда хавчик этим горожанским сявкам, пока я сам тебя не потащил за шкирку!

С минуту стояла тишина, нарушаемая лишь посвистыванием ветра и бульканьем грязи под ногами. Потом где-то из глубины дома раздалось:

– Да иду я, Господи… орёт, как будто жрать ему самому не дали…

Джули появляется на крыльце, неся перед собой большую алюминиевую миску, обеими руками, словно трофей. По мере приближения становится понятно, что содержимое миски едва ли можно назвать едой: мутная, серая жижа, густая, как цемент, с редкими вкраплениями чего-то неопознанного — будто лоскутки ткани, хрящи или, не дай бог, глаза.

Она ставит миску прямо на землю, небрежно, с глухим шлёп. Волна зловония ударяет в лицо всей группе. У кого-то моментально перехватывает дыхание.

– Угощайтесь, городские, – говорит она с вызывающей усмешкой, вытирая руки о штаны. – Мы тут вам ресторанчик “Скорпион и Трактор” открыли, хе-хе. Первое, второе и тухлое на десерт.

Джонни за её спиной уже давится от смеха:

– Ага, ща как нажрутся и сдохнут, и место освободят, ха-ха!

Джея передёргивает. Он сглатывает, но едва сдерживает подступающий рвотный рефлекс. Он смотрит на миску, будто в неё заглянул сам Сатана.

– Это… это точно еда? – шепчет он, обращаясь к Ллойду, но так, чтобы никто из местных не услышал.

– На вид — скорее наказание, – мрачно отвечает Ллойд, поднося руку к лицу, пытаясь отбиться от запаха.

Элизабет, собрав в кулак всю выдержку, делает шаг вперёд. Её голос звучит ровно, почти ласково, хотя пальцы непроизвольно сжимаются.

– Спасибо, – говорит она и даже пытается улыбнуться, пусть и выходит это скорее как оскал. – Мы… очень ценим гостеприимство.

Она садится на корточки и, стараясь не дышать, зачерпывает ложкой жижу. Кусок чего-то похожего на хрящ скользит по поверхности и исчезает в глубине. Девушка замирает, едва не передумав, но всё же подносит ложку к губам.

Тем временем деревенщина в полном составе устраивается вокруг, будто в театре. Они гогочут, переговариваются, толкаются локтями. Все разговоры громкие, хаотичные, словно они соревнуются, кто кого перекричит.

– А ты видел, как моя свинья вчера рожала?! – орёт Марта, размахивая руками так, что капли жира с её локтя летят на землю. – Прямо посреди курятника, на курицу вывалила поросёнка, прикинь! Ха-ха-ха!

– А у меня картошка в этом году такая пошла — с лица с кулак, с жопы как жопа! – не отстаёт Джонни и смачно чешет зад в промежутке между глотками из ржавой фляги.

– Э, Джонни, ты ту картошку не перепутал со своими яйцами? – хрипло выкрикивает Гарри, и вся семейка дружно заржала, как загнанные ослы.

У Элизабет начинает пульсировать в висках. Каждое слово, каждая фраза, сказанная этими людьми, словно шлифует её нервы наждачной бумагой. Шум и вонь, примитивные шутки, отсутствие всякой границы — всё это кажется ей таким чужим, таким... грязным.

Она краем глаза смотрит на Коула. Он сидит с каменным лицом, губы сжаты в тонкую линию, взгляд жёсткий, направленный в никуда. Джей держится из последних сил, отвернувшись от миски, а Ллойд, хоть и пытается выглядеть собранно, уже дважды покачал головой, как будто сожалеет о всём, что привело их сюда.

– Может, пойдём в сарай? – наконец тихо предлагает Элизабет, наклоняясь к Ллойду. – Тут… невыносимо.

– Хорошая идея, – почти шепчет тот в ответ. – Пора свалить с этой ярмарки безумия.

Стараясь не привлекать внимания, группа поднимается и молча направляется к своему “новому дому”. В спины им летят грубые выкрики, шутки и хохот, как ржавая цепь за ворота.

– Ой, гляди-ка, обиделись! – выкрикивает Джули. – Эй, если кому тепло надо — я ночью буду одна! Ха-ха!

***Сарай, в который они забрались, встречает их угрюмым, унылым молчанием. Стены покосились, а повсюду скопились клубы пыли, словно само время в этом месте замерло. Сквозь щели в старых досках еле пробивается тусклый свет, который заставляет всё вокруг казаться ещё более заброшенным и унылым. Пахнет сыростью и старым деревом, а в воздухе витает запах гнили и долгого бездействия. Пол — земля, замерзшая, грубая, с грязью, впитавшей все годы своего существования. Здесь не было ничего похожего на комфорт. Но после того, что они пережили, это место кажется настоящим укрытием.

Группа начинает обустраиваться. Они вытягивают сено и раскладывают его по углам, чтобы сделать хоть какие-то матрацы. Все это выглядит далеко от идеала, но для них это хотя бы что-то, что спасет от холодной земли. Процесс идет медленно, каждый раз, когда они пытаются устроиться, сено скрипит, будто протестуя против их присутствия.

Коул, не упуская возможности позлить Элизабет, словно подмигивая сам себе, с сарказмом шепчет:

– Ну что, детка, – его голос хриплый и злорадный, – может, сразу вместе ляжем? Так хоть теплее будет.

Элизабет, которая как раз пытается устроиться на своём временном месте, закатывает глаза, но её губы невольно подрагивают в лёгкой улыбке.

– Не дождешься, ковбой, – отвечает она, но интонация уже не такая жесткая, как она пытается показать. Её голос звучит скорее как шутка, чем как насмешка.

Зейн, который всегда чувствует на себе ответственность за безопасность, стоит в углу, размышляя о ночных дежурствах.

– Я буду дежурить ночью, – говорит он, стараясь при этом выглядеть убедительно. – Нужно следить за тем, что происходит. Я не доверяю этим местным.

Его слова звучат сдержанно, почти как приказ, и остальные согласно кивают. Но едва они успевают занять свои места, как прерывает все невыносимый звук шагов. На пороге появляется Джули.

Девушка входит в сарай с видом, как будто это её собственная собственность. Она не беспокоится об извинениях и сразу же оглядывает группу с почти похотливым выражением на лице.

– Ну что, новоселы? – её голос звучит нахально, как у женщины, которая привыкла быть всегда в центре внимания. – Как вам тут у нас? Если что, моя дверь всегда открыта. Можете начинать хоть прямо сейчас, в моей постели.

Она бросает взгляд на Коула, с провокационной улыбкой, едва ли скрывая намерения. Джей, не сдержавшись, давится смешком, а Коул, усмехнувшись через силу, будто ничего не произошло, скрещивает руки на груди.

– Спасибо, Джули, – его слова звучат с явным усилием, и он с трудом скрывает раздражение. – Но мы как-нибудь сами, не переживай.

– Да, – подхватывает Джей, стараясь не допустить, чтобы разговор зашел слишком далеко. – У нас тут и так тесновато.

Джули хмыкает, явно недовольная отказом. Она прокачивает бедра, осматривает их всех с ещё большим интересом и насмешливо скаля зубы.

– Ну, смотрите, – говорит она, поворачиваясь, чтобы уйти, но её взгляд ещё долго задерживается на Коула, будто не отпуская его. – А то потом поздно будет.

С этими словами она исчезает в темноте, оставляя за собой неприятный осадок — её приторный запах дешевых духов и нескрываемое ощущение наглости, которое ещё долго витает в воздухе сарая. Элизабет чувствует, как её раздражение растет, её тело напрягается, а взгляд становится более острым. Она не терпела таких бесстыдных и наглых девиц.

Тем не менее, она знает, что сейчас не время для разборок. Эмоции нужно держать при себе. Это место, этот сарай — всё это лишь временное пристанище, и им нужно держаться вместе, чтобы выжить. Всё, что они могут делать сейчас, — это работать вместе и надеяться, что ближайшие ночи будут проходить спокойно.

Коул, поняв, что неприятность миновала, качает головой.

– Вот это да… – усмехается он. – Похоже, нам тут не дадут скучать.

Зейн, глядя в окно, с задумчивым видом бросает:

– Лишь бы она ночью не вернулась. Мы сюда не на экскурсию пришли.

Элизабет, разложив своё временное место на соломе, глубоко вздыхает, сжимая кулаки.

– Нам нужно держаться крепко, – говорит она твердо, взглянув на каждого из них. – Мы не можем позволить себе расслабляться. Особенно с такими соседями.

И с этими словами, они все укладываются на свои «матрацы», каждый погружён в свои мысли, хотя в воздухе всё ещё ощущается тяжёлое напряжение.