Часть 17 (1/2)

Когда их губы наконец отрываются друг от друга, мир не спешит возвращаться в привычное русло. Все по-прежнему будто подвешено в воздухе: тишина звенит, воздух тяжёлый, а сердца бьются вразнобой.

Дыхание сбито. У обоих. Элизабет чувствует, как её грудная клетка едва успевает схлопываться и снова расширяться. Щёки пылают — не просто от смущения, а от нарастающего, неуправляемого волнения. Она отступает на шаг, отводя взгляд, будто испугалась того, что только что произошло.

Коул тоже замирает. Его лицо отражает столько эмоций сразу — растерянность, надежду, испуг, тёплую нежность и упрямое упрямство, — что становится невыносимо смотреть ему в глаза.

Элизабет отворачивается, пряча лицо, не в силах выдержать его взгляда.

– Что дальше? – тихо спрашивает она, скорее самой себе, чем его. Голос тонет в звуках потрескивающего дерева в камине. – Что теперь?

Пауза.

Он долго молчит. И она уже почти решает, что ответа не будет. Что это был всплеск. Порыв. Эмоциональный обрыв, на котором всё должно закончиться.

Но потом она слышит, как он тяжело, с хрипотцой в горле, делает вдох.

– Дальше… – говорит он медленно, как будто нащупывает каждое слово. – Мы можем попробовать.

Она хмыкает. Горько. Сухо. Пальцы сжимаются в кулак.

– Попробовать что? – бросает она через плечо. – Изображать нормальность в этом чёртовом бардаке? Играть в парочку влюблённых на фоне рушащегося мира?

Он делает шаг вперёд. Его голос звучит ровнее, тверже:

– Попробовать быть вместе. По-настоящему. Без масок. Без этих стен, за которыми ты всё время прячешься. Я не прошу тебя стать кем-то другим. Просто… дай шанс. Нам. Себе.

– А если не получится? – почти прошептала она. Голос дрогнул, в нём промелькнуло нечто большее, чем сомнение — страх. Страх потерять, провалиться, опять остаться с пустыми руками и сердцем, полным вины.

Коул подходит ближе. Очень медленно. Он осторожно кладёт руки ей на плечи. Не властно, не грубо — просто чтобы она почувствовала: он здесь.

Он поворачивает её к себе. Элизабет поднимает глаза. Его взгляд — открытый, живой. Без привычной насмешки, без колючек. Только решимость. И тёплая, почти болезненная нежность.

– Тогда мы попробуем ещё раз, – мягко, но чётко говорит он. – И снова. Сколько нужно. Пока не получится. Или пока не поймём, что оно того не стоит. Но мы хотя бы попробуем. Вместе.

Элизабет молчит. Внутри у неё всё дрожит, как лист на ветру. Коул, этот раздражающий, резкий, вечно бурчащий Коул, сейчас стоит перед ней и говорит с такой искренностью, что это сбивает с толку. Это… пугает.

– Ты действительно в это веришь? – тихо спрашивает она. Голос едва слышен, как будто сама не верит, что произнесла эти слова.

– Я верю, что между нами есть что-то. Что-то большее, чем просто раздражение и постоянные стычки. – Он смотрит ей прямо в глаза. – Я знаю, что чувствую, когда думаю, что могу тебя потерять. И я больше не хочу стоять в стороне. Не хочу бояться сказать тебе, что ты важна для меня. Чертовски важна.

Его голос звучит глухо, но уверенно. Элизабет видит, как ему сложно это говорить. Видит, как у него сжимается челюсть, как подрагивают пальцы. Он, как и она, боится.

И именно это — его страх, его неуверенность, его уязвимость — трогает её сильнее любых признаний.

Она долго молчит. Просто смотрит на него. Изучает. Прислушивается к себе. Потом делает медленный вдох… и выдыхает:

– Хорошо. – Её голос почти шепчет. – Мы попробуем.

Уголки его губ поднимаются. Никакой ухмылки, никакой бравады. Просто тёплая, настоящая, немного неуверенная улыбка. Такой она не видела его давно. Или… никогда.

Он аккуратно притягивает её к себе, обнимает — так крепко, как будто боится, что если ослабит хватку, она исчезнет. Она прижимается к нему лбом, вдыхает его запах — пыль, оружейное масло, дым и что-то родное. Безопасное.

– Я обещаю, – шепчет он ей на ухо. – Я сделаю всё, чтобы у нас получилось.

Элизабет закрывает глаза. Её ладони ложатся ему на грудь. Она не знает, что будет дальше. Не знает, сумеет ли научиться доверять. Но в этот момент — здесь, сейчас — ей хочется верить, что всё возможно.

Хоть немного.

***Утро?

Или уже полдень?

Элизабет открывает глаза, но не двигается. Лежит, вглядываясь в потолок, и чувствует, как события вчерашнего вечера наваливаются на неё всем весом. Словно кто-то резко дернул занавес воспоминаний.

Коул.

Его голос.

Его глаза.

Поцелуй, от которого перехватило дыхание.

И обещание. ”Попробуем”.

Сердце начинает колотиться чаще, почти болезненно. Она закрывает лицо руками, зарывается в подушку, но от себя не спрячешься. Щеки снова предательски горят, как будто он всё ещё здесь, смотрит на неё, улыбается своей редкой, почти неуверенной улыбкой.

”Это точно было? Или мне всё приснилось?” — спрашивает она себя и хмыкает. Если это был сон — пусть он не кончается. Но если нет… тогда всё только начинается.

Промедлив еще немного, она с усилием садится на кровати. Тело ломит, нога болит, но это уже привычная боль. Знакомая. Почти утешительная — по крайней мере, она напоминает, что ты жив.

Она натягивает на себя тёплый, широкий свитер, из тех, что кажутся безразмерными. Светло-серый, с нелепыми розовыми поросятами — подарок от кого-то из лагеря, найденный на разбитом складе. Потом — растянутые спортивные штаны, шерстяные носки и старые, давно потрепанные кроссовки. Выглядит, как бродяга. И ей плевать. Главное — тепло.

Когда она, прихрамывая, спускается вниз, в гостиной царит легкий беспорядок. Повсюду — сумки, коробки, вещи, сваленные в кучу. Воздух пахнет пылью, тканью, металлом и чем-то… домашним. Кофе?

В центре комнаты, окружённая хаосом, сидит Ния. Она сосредоточенно роется в одном из огромных баулов, словно археолог, извлекающий древние артефакты.

– Доброе утро, соня, – улыбается она, не отрывая взгляда от содержимого. – Или уже день? Я, если честно, сбилась со счёта.

– Привет, – Элизабет осторожно опускается на край дивана, стараясь не задеть ногу. – Не говори. Чувствую себя, будто проспала неделю.

– Ха, это ты ещё легко отделалась, – отзывается Ния, вытаскивая из сумки пару запечатанных банок с консервами. – Тут такие залежи… Я даже не верю, что мы это всё притащили. Еда, одежда, лекарства, какие-то приборы, инструменты. Чудо, а не вылазка.

Элизабет слабо улыбается.

– Герой, – добавляет Ния и поднимает взгляд. – Ты, Лиз, просто герой.

Элизабет фыркает, качает головой.

– Герой… Скорее дура. Ввязалась в авантюру, могла погибнуть.

– Но не погибла, – парирует Ния. – И благодаря тебе у нас теперь на два месяца припасов. Так что не занижай себя.

Элизабет пожимает плечами, но в глубине души чувствует — это признание греет.

– А ещё… – Ния копается в сумке и с заговорщицким видом вытаскивает небольшую коробочку. Протягивает её Лиз. – Смотри, что нашла.

– Что это?

– Тени, помада, румяна… – улыбается она. – Всё новенькое. С этикетками. Кто-то заботился о своём внешнем виде до последнего, похоже.

Элизабет берёт коробочку, прикасается к гладкой поверхности флаконов. Цвета мягкие, тёплые. Внутри что-то щёлкает. Как будто сердце вспомнило: она не просто боец. Она — женщина. Когда-то она тоже могла накрасить губы, уложить волосы, одеть платье и выйти в город. Когда-то.

– Вспомнила о девичьих радостях? – подмигивает Ния. – Иногда полезно. Чтобы не забывать, кто мы есть на самом деле.

Элизабет кивает, медленно.

– Спасибо, Ни… Это… неожиданно. И очень мило.

– Можешь считать, что это первая часть твоего ”подарка за храбрость”, – шутит та. – А теперь выкладывай. Что вчера между вами с Коулом происходило?

Элизабет вздрагивает, поднимает глаза.

– В смысле?

– Лиз, не строй из себя невинность, – смеётся Ния. – Ты вышла на улицу в одиннадцать вечера, вернулась ближе к утру, с горящими глазами. А он потом долго сидел у костра, молча, и улыбался в никуда. Неужели думаешь, что я не заметила?

Элизабет чувствует, как кровь снова приливает к лицу.

– Просто поговорили, – бормочет она, отводя взгляд.

– ”Просто поговорили”, ага. Очень убедительно. – Ния скрещивает руки. – Так. Или ты сейчас выкладываешь всё, или я начинаю строить самые нелепые теории.

Элизабет закатывает глаза, тяжело вздыхает.

– Он… признался мне в любви, – наконец произносит она. Тихо. Почти шёпотом.

Ния замирает на долю секунды. Потом громко смеётся:

– Коул?! В любви?! Да ну нафиг! Он же, чёрт побери, ходячая хмурость!

– Знаю, – улыбается Элизабет краешками губ. – Я до сих пор в шоке.

– И ты?

– Я… мы решили попробовать. Быть вместе. Посмотреть, что из этого выйдет.

– Быть вместе? Ты и Коул? – Ния резко перестаёт смеяться, вскидывая брови, но в её глазах всё ещё пляшут озорные искорки. – Это как… не знаю… кошка и собака решили делить одну миску и будку. Добровольно. Без драк.

Элизабет хмыкает, криво усмехается.

– Ну, примерно так всё и ощущается, – признаётся она, глядя на свои руки. – Знаю, звучит нелепо. Безумно даже. Но… он вчера был таким другим. Искренним. Я почти не узнала его. Ни язвительности, ни привычного сарказма. Только... тишина. И честность.

Она замолкает, пальцами поглаживает крышку коробочки с косметикой. Гладкая, холодная, такая неуместная здесь, среди сумок с сухпайками и армейскими аптечками. И в то же время — необходимая. Напоминание о том, что за стенами страха и выживания всё ещё можно оставаться женщиной. Человеком. Живой.

– Я просто… – она с трудом подбирает слова. – Я устала. Понимаешь? Устала всё тащить на себе, быть сильной, не показывать слабость. Я больше не хочу засыпать одна в холодной палатке, надеясь, что доживу до утра. Хочется хоть кого-то рядом. Кого-то, кому можно верить. Хотя бы попробовать.

Ния становится серьёзной, внимательно смотрит на подругу.

– Знаешь, я это понимаю, – наконец говорит она. – Даже очень. Когда ты каждый день на грани, начинаешь по-другому смотреть на всё. Любовь, отношения… всё становится каким-то… настоящим. Без масок. Либо есть, либо нет.

– Да, – кивает Элизабет, выдыхая. – Я не строю иллюзий. Знаю, как это может закончиться. Может, мы разойдёмся через неделю, может, через день. Но если не попробовать — я потом буду жалеть.

– Ну, если вы оба этого хотите, – Ния пожимает плечами, снова улыбаясь, – то кто я такая, чтобы мешать вашему апокалиптическому роману? Любовь вообще странная штука, а сейчас — тем более. Главное, чтобы вам обоим было тепло. Здесь, – она постукивает пальцем себя по груди, – а не только в спальнике.

Элизабет смеётся. Настоящий, тёплый смех, которого так давно не было.

– Посмотрим, что из этого выйдет, – говорит она после паузы. – Я реалистка. Сказок не жду. Особенно с такими ”принцами”, как Коул.

– Ой, да брось! – Ния закатывает глаза. – Может, это и есть твоя сказка. Немного мрачная, немного колючая, зато своя. А Коул… Он, конечно, как кактус. Но в нём есть что-то. Знаешь, это его ”неприкасаемость” только снаружи. А внутри — может, и не такой уж он и суровый.

– Не такой? – Элизабет фыркает. – Он как наждачная бумага. Но, видимо, это и сработало. У него свой... шарм. Такой, знаешь, грубый, но честный.

– Да-да, ”грубый, но честный”, – поддразнивает Ния. – Классика плохого парня с добрым сердцем. Ты прям сценарий для фильма пишешь.

– Пошла ты, – улыбается Элизабет, поддевая подругу.

Смех обеих девушек заполняет комнату, на мгновение заглушая шорох пакетов и лязг жестяных банок. Это звучит как музыка — несовершенная, но родная.

Ния снова берётся за сумки, ловко вытаскивает оттуда пачки круп, запаянные мешки с рисом, консервы, несколько пакетов с сухим печеньем и даже банку растворимого кофе. Запах вскрытого пакета тут же щекочет ноздри.

– Ты только посмотри, – говорит она, вытаскивая маленький кулёк, – здесь даже кофе есть. Не порошок, а настоящий. Может, сварим?

Элизабет вскидывает голову, оживляется:

– О, да. Моя голова сейчас расколется. А с кофе — может, и прояснится, как жить дальше.

– Отлично, – Ния встаёт. – Я пока тут разгребу остальное. Может, найду ещё какую-нибудь прелесть. Вроде мужских трусов в цветочек. Подарим Коулу. В честь вашего… начала.

– Только попробуй, – фыркает Элизабет, поднимаясь. Нога откликается тупой болью, но она уже научилась не обращать внимания. – Я с ним только целовалась и это....., а ты уже с трусами лезешь.

– Опа, – Ния тут же поднимает брови. – У ВАС БЫЛ СЕКС?

– Ни слова больше, – бросает Элизабет, но в уголках губ дрожит улыбка. Та, которая появляется только тогда, когда хочется жить.

Она прихрамывает к кухне, оставляя за собой запах кофе и тепло недавнего смеха. И на душе — немного легче. Немного светлее.

Элизабет осторожно наливает кипяток в потемневшую от времени турку, поднося лицо поближе, чтобы уловить тонкий аромат. Пар щекочет кожу, оседая каплями на ресницах. Кофейный запах тут же наполняет небольшую кухню, вытесняя затхлый дух старых досок, пыль и едва уловимый аромат сухих трав, принесённый ветром через плохо прикрытое окно.

Она добавляет немного сахара — совсем чуть-чуть, чтобы не растратить слишком быстро драгоценный запас — и начинает медленно размешивать ложечкой, наблюдая, как на поверхности закручивается тёмный водоворот. Затем разливает напиток по старым, облупленным кружкам — одна с отколотой ручкой, другая с выцветшей надписью «Лучший день начинается с кофе».

С этим кофе и начинается их день.

– На, держи, – говорит она, протягивая одну из кружек Ние.

– Спасибо, – улыбается та, осторожно обхватывая горячую керамику ладонями. – Прямо как в старые добрые времена… Только зомби за окном не хватает для полного комплекта. Или, наоборот, в комплект входят.

Они хихикают и уходят с кружками обратно в гостиную, где на продавленном, местами прорванном диване всё ещё осталась тёплая вмятина от чьего-то тела. Элизабет устраивается поудобнее, поджав ноги, и прикрывает глаза, вдыхая аромат напитка.

– Боже, как же я соскучилась по нормальному кофе… – вздыхает она. – Настоящему. Не вот этому мерзкому порошку, который в рот взять страшно.

– Угу… – Ния делает глоток, затем качает головой. – Ну хоть что-то напоминает о нормальной жизни. Когда главное утро – это проспать на учёбу, а не быть съеденной заживо.

Элизабет улыбается. Они болтают без цели, без спешки, как это бывало раньше — до всего этого. Про мелочи, которые сейчас кажутся почти фантастикой. О том, как Ния в детстве мечтала стать балериной, но вечно была слишком высокой и неуклюжей. О том, как Элизабет обожала животных и хотела стать ветеринаром, но её родители настояли на «реальной профессии».

Они вспоминают первые школьные влюблённости, нелепые свидания, вкус клубничных коктейлей из закусочных у дома. О мужчинах, которые казались важными, а теперь — смешными. Про тех, кто делал больно. И про тех, кто делал кофе по утрам и был рядом, когда это было нужно.

Ния смеётся:

– Помнишь ты рассказывала про того парня, который написал тебе стихи? Как же его звали… Майкл? Нет. Джон?

– Юджин, – фыркает Элизабет. – Он ещё рифмовал ”любовь” с ”морковь”. Романтик, чёрт побери.

Они обе прыскают со смеху, почти захлёбываясь кофе.

– И вот теперь ты с Коулом? – вдруг серьёзно спрашивает Ния. – Ты правда думаешь, что у вас получится?

Элизабет замолкает. Несколько секунд смотрит на отражение в тёмной глади кофе.

– Не знаю, – наконец говорит она. – Я вообще уже ни во что толком не верю. Слишком много всего. Потерь. Страха. Но он… – она глотает ком в горле, – он вчера заставил меня почувствовать себя… живой. Не солдатом. Не беженкой. Просто женщиной. Человеком.

– Иногда это и есть самое важное, – мягко отвечает Ния.

В этот момент в доме внезапно распахивается входная дверь, и в гостиную, как вихрь, влетает Раф — огромный лохматый пёс, перемазанный грязью с лап до ушей. Он радостно лает, виляя хвостом так, что с дивана почти сдувает одеяло.

– Ра-а-а-аф! – одновременно восклицают девушки, вскакивая.

– Ты что творишь, монстр! – Ния успевает поднять кружку, спасая остатки кофе.

За собакой появляется Джей — в таком же «боевом» состоянии: заляпанный, волосы в беспорядке, лицо чумазое, но с сияющей улыбкой.

– Вы бы видели его, – смеётся он. – Как жеребец на свободе! Прыгнул в канаву и давай купаться.

– Что происходит? – хмурится Ния, уже предчувствуя худшее.

В проёме возникает третья фигура – Кай. Он медленно, как буря, входит в комнату, и по его лицу понятно — у него на сегодня закончился лимит терпения. Вся одежда — в пятнах грязи, ботинки чавкают при каждом шаге. Выглядит он так, словно готов убивать.

– Эти идиоты, – процедил он, глядя на Рафа и Джея с ненавистью, – чуть не утонули. Вонючая, чёрт побери, канава. Я их оттуда вытаскивал, пока этот балбес смеялся, а собака радостно каталась по илу!

Раф виновато поджимает хвост, уши прижаты.Элизабет тихонько смеётся, сидя на подлокотнике дивана и наблюдая за всей этой безумной картиной. Комичный балаган разворачивается прямо у неё на глазах: заляпанные с ног до головы мужчины, растерянная собака и разъярённая Ния, чья ярость вот-вот достигнет точки кипения.

– Да вы просто свиньи! – восклицает Ния, размахивая руками, будто собирается устроить кому-то серьёзную взбучку. – Я только вчера всё отмыла! Пол блестел! А теперь посмотрите на это!

Она показывает на тёмные грязевые следы, растянувшиеся от входной двери через весь коридор до гостиной. На полу виднеются отпечатки ботинок, размазанные лужицы, кое-где даже куски глины.

– Тебе только вилы в руки не хватает, – фыркает Джей, но тут же прикрывается, видя взгляд Нии.

Кай закатывает глаза, отряхивая рукав куртки и тут же роняя на пол очередной комок грязи.

– Это всё Джей, – обвиняюще произносит он, указывая на своего напарника. – Он первым полез в эту чёртову канаву. Сказал: ”Давай сократим путь”. Ну, вот и сократили, мать его.

– Эй! – возмущённо парирует Джей. – Я просто пошёл за Рафиком! Он сорвался и побежал — я не мог его оставить! А ты, между прочим, тоже радостно прыгнул следом, так что не надо тут святого изображать!

– Ну да, – сквозь зубы бурчит Кай. – Чтобы тебя вытаскивать потом, как утопленника. Блестящий план.

Раф, до сих пор стоящий посреди комнаты, прижимает уши и виновато скулит, словно понимая, что стал причиной хаоса. Его густая шерсть тяжело повисла, полна комков и грязи. Он делает пару шагов к Элизабет, затем останавливается, поджимает хвост и осторожно тянется к её ладони, ища прощения.

Элизабет наклоняется и гладит его между ушами, не в силах сдержать улыбку. Вся сцена — как из плохой комедии, если бы не окружающая реальность, полная ужаса и страха.

– Дети, ей-богу, – шепчет она себе под нос, покачав головой.

Затем поднимает взгляд и уже вслух, спокойно, но твёрдо произносит:

– Всё, хватит ссориться. Это бесполезно. Все живы, целы – и слава богу. А грязь… ну, грязь мы не первый раз оттираем. Отмоем. Разве это самое страшное?

Ния резко выдыхает, глядя на неё, потом на пол, потом снова на Джейя. Видно, что ей хочется ещё выплеснуть пару фраз, но она сдерживается. Губы её всё ещё поджаты, но голос уже тише:

– Если кто-то ещё раз притащит в дом пол-леса на ногах, я их отмою зубной щёткой. Лично.

– Уж лучше ты, чем Кай, – бурчит Джей, направляясь к ванной. – Тот чуть ухо мне не оторвал, пока вытаскивал.