2. Условный рефлекс (1/2)

Довольно быстро Сергей заметил: Владимиру нравится его касаться.

Сергей, вообще-то, с самого начала был уверен: Владимир прикосновения не любит. Не то чтобы до их… до того, что люди называют отношениями, появлялось много поводов и случаев это проверить, но Сергей едва ли допускал мысль, что Владимиру может понравиться обниматься. А Владимиру понравилось. Правда, понравилось.

Первым Владимир, впрочем, все еще касаться Сергея не спешил. Не решался, наверное, или чего-то ждал — Сергей не понимал, но и торопить не хотел. Как не хотел и давить. Только осторожно и как можно более ненавязчиво касался, обнимал Владимира сам — просто так и когда видел, что див почти тянется к нему, но почему-то одёргивает себя — и почти сразу ощущал отклик.

А еще Владимир всегда касался бережно. Крепко и надежно обнимал, почти невесомо вёл ладонями по плечам и спине, случайно проводил по голой коже или целовал — всегда неуловимо бережно. Сергей и не уловил бы этого, если бы несколько раз не замечал, как Владимир, коснувшись его, замирал на долю секунды. Словно пытался понять, не сделал ли он больно. Словно хотел убедиться, что не навредил. Словно берег даже от самого себя.

И от всего этого: от Владимира, от того, что он рядом, от его прикосновений Сергей из раза в раз едва не сходил с ума.

Не сходил, пожалуй, только потому что кроме прикосновений и редких поцелуев между ними словно больше ничего не изменилось. Временами казалось, все даже стало хуже: они больше не работали в паре, а связь окончательно рассеялась; видеться выходило разве что по утрам за завтраками да вечерами, если у обоих получалось не задержаться в Управлении слишком надолго. Но и этого обещало скоро не стать: через пару недель Владимир обязан будет вернуться в общежитие. И это неожиданно пугало до чертиков. Казалось, что то, что между ними едва-едва появилось и все сильнее теплилось, закончится совсем скоро, не успев даже толком начаться.

Казалось, что Владимир и не захочет этому мешать. А если и захочет, то точно не станет.

Казалось, именно Сергей должен попытаться это как-то остановить. Предотвратить. Но как — он не знал. Понятия не имел.

Сергей понимал — стоило с Владимиром поговорить. Но он все никак не решался, боясь не подобрать нужных слов. Чудилось, что будь между ними по-прежнему связь, все было бы куда проще, они бы понимали друг друга и без слов — даже несмотря на то, что Сергей знал: этого бы не было. Он сомневался, что они до конца понимали друг друга, даже поговорив, когда связь еще не растаяла, что уж говорить об интуитивном понимании.

Но после очередного ужина у графа Аверина идея о разговоре вдруг показалась Сергею до ужаса наивной и глупой.

Ужин, как и всегда, удался: Маргарита превосходно готовила, на столе рядом с ее стряпней привычно стояло вино, а с приятной компанией вечер пролетел незаметно. А домой Сергей возвращался уже привычно в компании Владимира, что внимательно и аккуратно вел машину. Где-то в дороге между домом Гермеса Аркадьевича и собственной квартирой в голову Сергея и закралась мысль о том, что разговоры с ним скорее всего будут бессмысленны, и показать свои чувства и желание чего-то большего, чем неловкие прикосновения и поцелуи — способ куда более действенный.

Владимир на соседнем сиденье легче совсем не делал. Его жилистые руки на руле не давали покоя разбушевавшейся вдруг фантазии, а не смотреть на его лицо ощущалось преступлением: Сергей всегда считал Владимира внешне очень привлекательным, но только теперь, в свете уличных фонарей, мелькающем в окне машины, получилось рассмотреть, насколько этот див на самом деле красив. И оттого держать руки при себе было виделось невыполнимой задачей.

Совсем не пялиться тоже не получилось. Владимир это заметил, конечно, но не подавал виду — а Сергей, понимая это, чувствовал себя влюбленным впервые подростком, который все боится подойти и хотя бы поговорить.

Говорить они в пути, впрочем, тоже не торопились.

Лишь припарковав машину у дома, Владимир повернулся к Сергею и уточнил негромко:

— Как вы себя чувствуете?

— Ты, — уже машинально поправил Сергей и глубоко втянул носом воздух. Дышать стало чуть тяжелее не то от накатившего вдруг возбуждения, не то от алкоголя. Нет, пить он все же не умел совсем. — И я нормально.

Он покивал сам себе и первым выбрался из машины. Владимир не спорил. Только выбрался следом и, видя и ощущая, что Сергей не слишком твердо стоит на ногах, мягко подхватил его под локоть.

Сергея прошибло током. Руки Владимира, горячие и крепкие, держали уверенно, настолько бережно, что мысли тут же разбежались в стороны, не давая собрать себя в кучу и ясно осознать хоть что-то. Поняв, что ничего толкового он сейчас не скажет и тем более не сделает, Сергей позволил себе привалиться к Владимиру, который теперь приобнял его за плечи, и отвести домой.

Оказавшись в квартире и избавившись от обуви, Сергей вновь привалился к Владимиру. Тихо вздохнул, обнимая за шею, и полусонно закрыл глаза. Владимир не сопротивлялся; обняв Сергея за плечи, мягко подтолкнул его вглубь квартиры, вместе с эти вслушиваясь в ее тишину: Елена Николаевна, видимо, еще не вернулась с дежурства.

— Думаю, вам стоит лечь, — выдохнул Владимир негромко и подтолкнул Сергея по коридору.

— Тебе, — вздохнул тот, и Владимир послушно кивнул.

— Да. Тебе стоит лечь, — согласился он. — Кажется, ты не очень хорошо себя чувствуешь.

— Я в порядке, — мотнул головой Сергей, но спорить не стал и поддался его движениям.

Уже оказавшись в спальне, Сергей извернулся и удобнее приник к Владимиру. Забрался руками под пиджак, обнимая, погладил по спине и потянулся, чтобы Владимира поцеловать. Тот склонил голову, позволяя коснуться своих губ, но продолжил осторожно подталкивать Сергея к кровати, явно настаивая, что лечь спать — лучший вариант. Сергей, однако, так не считал.

Или, по крайней мере, не совсем так.

Владимира хотелось — трогать, обнимать, целовать. Владимиру хотелось здесь и сейчас показать и доказать все свои чувства, хотелось заставить его самого почувствовать, насколько на самом деле он нужен Сергею и важен.

Почему-то казалось, что секс — именно то, что должно сейчас помочь.

Вновь извернувшись в руках Владимира, Сергей уронил его на кровать, а сам упал сверху, придавливая к матрасу и седлая бедра. Склонившись к лицу Владимира, Сергей продолжил целовать его: жадно и горячо, терзая губы, прикусывая, сминая и не желая отдавать первенство.

Владимир перехватить инициативу, впрочем, и не стремился. Позволяя целовать себя, он замер под Сергеем, словно не зная, не понимая — чего от него хотят и зачем. Лишь сердце дива как будто стало биться чуть чаще. А когда Сергей, спустившись поцелуями по подбородку и шее к воротнику, потянулся, чтобы расстегнуть пуговицы — Владимир крепко перехватил его запястья, не позволяя продолжить.

— И все же вам стоит лечь, — прохладно проговорил див, когда Сергей непонимающе отстранился.

Глаза Владимира ледяной сталью блестели в темноте комнаты, и выражение это было настолько обжигающим и чужим, что Сергей дёрнулся, как от хорошей оплеухи. В голове словно рассеялся густой вонючий туман, а на смену ему явилась утренняя прохлада — неуютная и кусачая, от которой хотелось избавиться поскорее. Избавиться не выходило.

Мысль, что Владимиру все это совсем не нравится, догнала Сергея лишь ещё одной минутой позже, когда смотреть в холодные глаза Владимира стало совсем невыносимо.

Владимиру все происходящее не нравилось. Не понравилось ещё с самого начала, когда Сергей без спроса полез обнимать его и трогать.

Владимира эта странная попытка Сергея выразить свои чувства так не только не вдохновила, но и заставила напрячься. Довольно сильно напрячься, и далеко не в хорошем смысле.

— Ты… тебе некомфортно.

Сергей выдохнул это хрипловато, когда молчание затянулось и показалось излишне неловким и глупым. И Сергей не спрашивал — констатировал факт, а Владимир лишь подтвердил это предположение, мигнув в темноте глазами. Сергей отстранился ещё немного и, прочистив горло, уточнил тише:

— Хочешь, чтобы я остановился? Хочешь уйти?

— Если вы это позволите.

От ледяных ядовитых нот в голосе Владимира по телу прошла дрожь, и Сергей, не смея спорить или удерживать, свалился с дива, позволяя ему подняться. Оказавшись на ногах, Владимир демонстративно одернул рубашку, поправил ворот и рукава, поклонился ему и вышел из комнаты. Дверь он прикрыл едва слышно, исчезая в ночной темени квартиры, и Сергей, устало упав на кровать, полусонно прикрыл глаза.

Сколько он так пролежал, Сергей мог сказать с трудом: по ощущениям прошла целая ночь, но на деле — от силы полчаса. В квартире все это время стояла тишина. Владимир если и ушел, то настолько бесшумно, что Сергей не уловил этого. Однако и не факт, что заметил бы, уйди Владимир и хлопая дверьми — в голове у Сергея снова сгустился смрадный туман, в ушах слегка шумело, а голова кружилась, пускай уже не так сильно, но подниматься совсем не хотелось.

Все мысли вылетели из головы, и какое-то время в ней стояла блаженная тишина, но затем туман начал рассеиваться. Мысли зароились с новой силой и принялись давить на череп изнутри; воспоминания о попытке затащить Владимира в постель яркими картинками вспыхнули в сознании — и Сергей едва не задохнулся от осознания, что он пытался сделать и как это воспринял Владимир.

Как ему это вообще в голову взбрело?!

А главное — почему Владимир толком не попытался его остановить? Он держал его руки, да, предлагал лечь спать. Но этого всего было так мало, и сейчас оно казалось Сергею настолько бессмысленным и как будто бессильным, что будь он еще чуть больше не в себе — Владимиру стоило бы останавливать его силой.

Вот только останавливать его Владимир не торопился, несмотря на полное отсутствие ответного желания.

Стало стыдно. Настолько стыдно, что самым лучшим вариантом показалось не высовываться из комнаты до самого утра и малодушно надеяться, что Владимир уйдет. Или вернется, сделав вид, что ничего не было.

Что-то подсказывало, что на последнее надеяться не стоит.

Почувствовав, как горят щеки, Сергей тихо выругался сквозь зубы и закрыл лицо руками. Знал ведь прекрасно, что с алкоголем не дружит, но на ужинах у графа Аверина нет-нет да и поддавался общему настроению. Возможно, все дело именно в том, что к алкоголю Сергей притрагивался крайне редко, но легче от этого не стало.