Часть 7 (1/2)
Морок желаний, в тумане погрязший
В осеннем приливе утонет, сказав
Что музыка — исповедь артиста пропащего,
Всею душою принявшего страх.
Ин ради одного дня не трудился оставаться собой и терпеть прелести жизни.
Парень скорее уповал на успокоение в голове, благодаря которому разучился бы с нервными жестами себе ублажать. Хотя вряд ли, не может так часто везти.
Только иллюзия свободы, за которую Ин рад был кому-нибудь глотку разорвать, давала повод для пахоты за будущую жизнь. Остальное не столь первостепенно.
За всю непродолжительную карьеру парень никогда не интересовался, как, где и в чем он будет выступать. Команда была поставлена в известность обо всех прихотях. Возможно, кому-то из них положение вещей казалось удобным: артист никогда не возмущался, молчал, творил по четким указаниям. Хотя Ин просто играл в поддавки. Его ценили, как надежную для эксплуатации фигуру, готовую заинтересовать зрителей нестандартной внешностью. Примерки парень посещал редко, точнее раз в полгода. Смысл в них был невесомым, как и работа в целом. Кому захочется тратить время на артиста, который чуть ли не в последнюю минуту перед выходом на сцену натянет на себя любую тряпку? Хорошую, качественную, фирменную тряпку. Правда, стилист зачастую негодовал, когда при переодеваниях примечал пирсинг на сосках. По ему мнению он выделялся, приходилось вечно снимать.
С параметрами проблем было ещё меньше: Ин после инцидента с передозировкой успокоительными вес набирать не начал, оставшись в теле худом как в подростковом возрасте, когда бунтуя, отказывался идти к столу.
С коллегами по сцене, чьи имена парень запоминал долго и муторно, он не общался, заходя в трансфер. В дороге читал, надев на нос очки, иногда выбирал всё новые и новые места подработки. По приезде репетировал, внимая просьбам голоса в наушнике проявить хоть каплю эмоциональности. Повиновался, чтобы не заслужить в свой адрес претензии.
Стилисту позволял орудовать волосами, как тот пожелает, чаще всего копна русых волос оставалась привычно уложенной, легко завитой. С макияжем история повторялась. В общем, в лейбле Ина считали покладистым, чтобы контролирующий каждый шаг в профессии отец, диву давался, куда подевался его своенравный и блажной сын.
А он ждал финальный концерт.
Проспав подле друга до последнего будильника, Ин уговорил Френсиса после вечерних пар отдохнуть подольше, условившись, что второй приедет к началу. Тот старался посещать практически все концерты, если представлялась возможность. Ин никогда не сознавался, в душе хранил признательность, ведь вместе проходил через волнение и ещё десяток противоречивых чувств намного проще. Быть может, друг говорил правду, делясь мнением, что парень на самом деле музыку не ненавидел. Виновник же не отвечал, признавая Френа несколько мудрее себя.
Забыв позавтракать, Ин сбежал из дома в неподобранной заранее одежде. В чем смысл, если вернется он в концертной. В коем-то веке послушав отца, не закурил, покинув подъезд, чтобы зрители не заподозрили изменений в голосе. О существовании фанатских групп Ин был поставлен в известность, так что рисковать не намеревался, саморучно провоцируя обсуждения, а то и провокации: репутация лейбла прямо касалась и репутации парня в семье.
Спеша на парковку с любимым практически больше всего в мире мотоциклом, он замедлил шаг, к сожалению услышав свист. За спиной кто-то осмелевший хохотнул.
— Девушка не хочет к нам присоединиться?
Ин распахнул сизые глаза, уничтожив выражение непринужденности. Головы не повернул, просто остановился на месте, предчувствуя нарастающее исступление. Шарканье чьей-то обуви ускорилось, незнакомец, не скрывая сарказма, пристал напористее.
— Оглох совсем? — юный, словно совсем недавно прорезавшийся голос, прозвучал совсем близко. Обернувшись, Ин столкнулся бы с его обладателем нос к носу.
Судя по гудению как минимум ещё двух людей за спиной, подоспеть вовремя сопровождение этого недоразумения не успело. Из, кажется, трех человек к парню приблизился только один. В себе уверенный, не слушавший компанию, тихонько успокаивающую наглеца. Будь здесь кто-то из родителей Ина, то они бы посоветовали не лезть к этой на вид беспомощной личности.
До возвращения в Польшу парень после института умудрялся каким-то неведомым образом стабильно, несколько раз в неделю заходить в школу за сестрами. У отца или матери не возникало вопросов, от чего малейшие проблемы с социализацией решались быстро. Занимались другими детьми, пока Ин даром убеждения никогда не обладал, за близких мог задать хорошей взбучки, чтобы кому-то из сестер не пришлось привлекать родителей, стыдясь. До лет двадцати это продлилось. Один раз парень вернулся домой с сотрясением. Гордый, вредный он умолчал, наизусть зная беспокойные речи матери: «Милый, зачем ты хулиганишь? Разве такому поведению мы тебя учили? Ты же хороший мальчик, бери пример со старших и думай о младших. И не задирайся, даже если очень хочется. Тебе это не к лицу». Последствия нашли парня совсем скоро: не дойдя до врача, очки он приноровился постоянно держать под рукой, потому что зрение размывалось, а текст в книгах двоился. Об этом, кроме Тины, которую Ин отчаянно защищал, никто не знал, все принимали аксессуар за бесполезные стекляшки для красоты.
Парень ошарашено шелохнулся; на плечо чересчур властно упала рука, схватила. Родной голос матери вполне бы мог отрезвить, но незнакомец попытался развернуть Ина к себе.
Тот тотчас вывернулся. Мгновенно, расчетливо быстро, будто и никто его не застал врасплох. Грациозная резкость движений растаяла в воздухе; юношеские пальцы накрыли другие: ледяные, тонкие, юркие. Сжали остервенело, пугая болью за наглость, дискомфорт. Парнишка успел дать начало тираде оскорблений, как единственному средству самозащиты. Ин вцепился в шею, почти такую же хрупкую и тонкую как свою. Сжал по бокам горла, умудрившись благом свыше не вдавить незнакомца в асфальт, урок дав раз и навсегда. Но большого ума не нужно, чтобы
найти поступок неполноправным. Глупый ребенок, порешивший оказаться приоритетом в глазах товарищей, засопел, краснея от нервных, торопливых подергиваний.
Не голос, рык вырвался из груди. Разъяренный язвительным комментарием, Ин бросил сквозь зубы:
— Пасть захлопнул, щенок? Разевай её только на своих шавок. — Злые глаза насмешливо оглядели парней, молча наблюдающими за потасовкой. Один из них стыдливо опустил голову, по всей видимости он был здесь новеньким. Или младшеньким, а значит обузой. Второй отвесил ему нелегкий подзатыльник.
Третий, все еще кое-как стоя на ногах, зашевелился, попытался прощупать почву. Убирать руки Ин не торопился, все нагло буравил взглядом чужой, совершенно позабыв, что надо хотя бы моргать.
Парнишка, словно в действительности проглотив язык, расслабился всем телом, приподнял подбородок с искривленной гримасой точно на маске Пьеро. Ин отпустил его, благоразумно отойдя назад.
— Проваливай.
Так и оставшийся незнакомцем, малец поспешил удалиться, проскулив негромко: «извините». Его сопровождающие прикрыли от парня сгорбленную спину. Ин простоял на месте достаточно долго, пусто смотря в пятнистый асфальт. Неровный, если заглядываться дотошнее. Сдвинулся, держа ещё сведенные к носу брови, удостоверившись, что от ребят и след простыл.
Дорогу в главному офису он продолжил в тишине, не считая рева мотоцикла, ощущаемый песней, относительно лихой стаи птиц в груди, злостно клюющей рассудок.
Время поездки тянулось невероятно долго, хотя пустота дорог с утра благоволила парню, дозволяла предвкушать приближения конца. Погода со вчера меняться не торопилась, если бы не шлем, то прохлада утра путала бы пряди, украшала листьями. Лучше быть и не могло, но Ин мог задуматься о тепле тела друга, обычно сидящего сзади и крепко обнимающего поперек груди. Однако, спину поглаживал только ветер.
Когда парень предоставлял стилисту закапываться в волосы пальцами, чтобы буря кудрей овивала контуры лица, будто флиртуя с равнодушным выражением, подыгрывающий артисту гитарист расправлял дреды, укладывал их то на одну, то на другую сторону, порядком спеша. Выгадав лучший момент, парень обратился к нему, предварительно с тяжестью, но вспомнив имя.
— Павел? Могу я попросить тебя об одолжении? — завел разговор он будто с собой, не метнул на коллегу по группе взора. После невнятного кивка продолжил. — В этот раз одолжи мне гитару. Я сам себе подыграю.
Мужчина озадачился, заломил пальцы, противно хрустнул. Повернулся к стилисту, ловко игнорирующему беседу. Не найдя поддержки воротился к гримерному столику.
— А ты как? Это моя работа, не тебе решать и менять план.
— Я знаю. Не переживай, последнее слово окажется за продюсером. Извини, к барабанщику я с таким вопросом обратиться не смог бы. К сожалению, только гитарой я хорошо владею. — Ин нагнулся к зеркалу, чтобы надеть серьги.
Мужчина сердито подправил: — К Пете.
— К Пете. — Высокомерная усмешка на выдохе заставила стекло немного запотеть.
Менеджер к просьбе отнеслась со скептицизмом, решаться на изменение плана не хотела не из-за недоверия, скорее из педантичности. Ина женщина знала достаточно, чтобы не волноваться о срыве концерта. Пусть песни писал не он, но на репетициях показывал знание доскональное, чтобы замечтавшись можно было признать его увлеченность. Решить: парень тексты душой чувствовал, проживал, эмоционируя глазами. При первой встрече, больше схожей с интервью, собеседованием, она узнала всё, достаточное для отсутствия вопросов к артисту в последствии. С тех пор они общались при необходимости. Один лишь раз она прониклась парнем не по его вине. Застала игру на электрогитаре. Профессиональную, явно не первую, поэтому и осталась дослушать. Менеджер тогда была уверена, что парень её заметил, но не отвлекся, сочтя это необязательным, будто гордясь. Из-за искаженного звучания разобрать мелодию было сложно за вступительные секунды. Павел нетерпеливо подергивал ногой в ожидании в коридоре, пока инструмент заливался, надрываясь охотно, в манере жесткой, грозной под цикл Времен года. «Лето», если память женщину не подводила. Почему столь флегматичный человек мог врываться в голову ураганом, не отпускать, затягивая волшебством музыки? Она до сих пор на этот вопрос не отвечала. В момент влюблялась сердцем, разумом холодным оценивала игру как грамотную. Ину небрежность не подходила, как и мягкость, лишь нахальство. Таким воспоминание и отпечаталось. Нахальным. Дерзким, но до безумия подходящим. Словно композитор для мягкого фортепиано цикл никогда не смел писать.
Этого знания, наверное, было достаточно. Менеджер отнеслась снисходительно к артисту, тот ещё в трансфере кратко оповестил об уходе. Поэтому и разрешила, извиняясь одним взглядом перед гитаристом. Тот ничего не сказал на многообещающее: «Я поговорю с продюсером».
Драгоценный инструмент Павел передал Ину, когда подошла к концу звуковая проверка, а парень, полностью облаченный в последний наряд, размял голос. Он сдержанно поделился благодарностью, поправляя кожаные брюки. Черные. Как единственная вольность за года учебы музыке. Поддержка серьезных намерений очарования зала песнями подкреплялась костюмом строгим. Классическим с белоснежной рубашкой без намека на неухоженность. Только низ изменился, подчеркнув бунт всего существа соблазнительной кожей. Явно дорогая не одной лишь ценой гитара повисла на ремне через плечо, пока Ин так и не открылся коллегам, оправдываясь.
Догадалась ли менеджер? Неважно. Парень кроткой надежной грезил, что из всех людей хотя бы Френсис разоблачит его.
Танцы на сцене сегодня приравнивались к пляске на могиле карьеры. Разрушительная сила инструмента в руках заранее пускала мурашки, обещая разорвать ничего не подразумевающие сердца зрителей, а потом, рыча, остановить одно, похоронив под сценой.
Ин по темному коридору всегда шел один, лишь в этот день аккомпанировал нетерпеливыми постукиваниями по корпусу гитары. Скоро все закончится.
Эта родная, успокаивающая тьма продлилась недолго. От правила, признанного парнем абсурдным, диктующим обязательный приезд заранее хотя бы на шесть часов, было тошно. Казалось, опоздай Ин на несколько минут, ничего не случится, даже наоборот, с волнением справиться будет проще. Но менеджер подтолкнула, не дав отступить, оставила возможность лишь выйти из ограждения навстречу зрителям.
Они встретили бурно. Всегда так делали. Ин не интересовался, коллег в лицо практически не знал, но казалось, что его любила публика и не терпели артисты из лейбла за одно и то же. За непокладистый, ершистый нрав впридачу с нелюдимостью. Взглянуть на парней из группы, так при Ине они шутить и болтать во все горло переставали, предпочитали уходить и не попадаться на глаза, которые не выражали никаких эмоций. Пустые, оттого нечеловеческие.
А вот зрители таких плохишей любили. Он знал многих, кто приходил посмотреть на конкретно него. Такие ещё зачастую просили сфотографироваться, дожидаясь у всех выходов. С высоты сцены Ин узнавал знакомые лица в первых рядах, вопрошая: «Неужели не надоедает одно и то же слушать?». Собственными кумирами парень не обзавелся, так что и понимать не собирался. Не его это дело.
Для фанатов обладание артиста электрогитарой оказалось в новинку. Быть может не для всех, но точно многих. Много шума поднялось, если бы не наушники, то крики радости или поддержки точно бы с ритма сбили, дезориентировали, но любая песня репертуара, под усиленный колонками тембр электрогитары, била по ушам холодным металлом. Резала подобно лезвию ножа.
Дрожь рук, от откуда-то взявшегося упоения превосходством, не могла выбить из хватки медиатор, но удивиться точно посодействовала. Взбалмошные волосы закрывали обзор, да и слава Богу, ведь спускаться к зрителям не позволял инструмент. Один на один он с собой оставлял, предлагал зарядиться не от энергии фанатов, а от собственной. Бурной, рычащей, электризующей каждую частичку кожи.
От песен надоевших, уже исполненных сотню раз, избавиться хотелось как можно скорее, технично, эмоционально, но избавиться. Приблизиться к, если можно так назвать, любимой. Новой, недавно выпущенной. Ин одинаково композиции терпел, не зарекался никогда в жизни, что какую-то из альбома понимал, чтил сильнее. Но если из зол нужно избирать меньшее, то заключительный в карьере трек имел с парнем излишне много точек соприкосновения.
Он готов был исполнить его с улыбкой нахальной, натянув на нос солнцезащитные очки и отделавшись впервые спетым на сцене текстом. Всё с последними крупицами жара в сердце, дабы при завершении потухнуть навсегда. Сгореть в опале фанатских поддержек, смотря в единственные родные глаза. Френсиса он почти сразу нашел.
Всё смотрел, пел для него, лейтмотивом репертуара и мыслей намекая, что голос Ина: звонкий, молодой, высокий, почти диковатый, друг слышит в последний раз.
Он впервые был так развязен. Подавал зрителям: восторженным, любопытным, улыбчивым, на прощальный ужин воплощение изысканной, совершенной дерзости. Чтобы менеджер ошибалась, не признавая парня небрежным. Чтобы фанаты ощущали имитацию жизни, любовались не роботом. Человеком.
И чтобы отец мог гордиться после миллиона ссор и пререканий. Потому что речи о таланте не были пустыми. Все это понимали. И Ин понимал, зло подыгрывая ярости песен.
Он разошелся. Конечно, концерт — вызов, а из спора с бесчисленными людьми в зале парень выходил неоспоримым победителем. Его голос — ценность, приносившая высочайшую милость. Возможность быть услышанным.
Скопление чувств приумножила последняя песня, автор которой понял Ина магическим образом. И стал вторым человеком, выигравшим право принять его почтение.
По плану софиты на вступление отключились, сценический дым пополз по полу, охладил фанатов в первых рядах. Парень приготовился ударить по струнам, как только в наушнике различил ноты фортепиано.
Зал, распознав песню, взорвался криками поддержки, на что Ин раздраженно закусил губу.
Рьяно в тонкий гриф вцепился, зажал первый лад, когда барабанщик в левом углу сцены отклонился назад от установки. Близкий к звучанию голоса, но электронный, тяжелый с перегрузкой рокот вырвался из колонок.
Когда автор песни впервые поделился ею с менеджером, парень сразу наметил в голове мелодию. Ту, что от этой отличалась мелкими деталями. Из-за композиции возникло много конфликтов с руководством, уж слишком прямолинейной была. Ин, как самый безынициативный артист в лейбле, считал это твердолобостью. Наверное поэтому клип они не сняли. Да и правильно, историю лучше было рассказывать вживую.
Ценность вечера — внимающее окружение. До горла преисполненный злостью, обидой, парень воссоздал первородные чувства, подначенные редким контртенором.
«День этот, идеалом возведенный,
Мечтою детства так проникся и всё ждал,
Того что люди все вокруг
До совершенства вознесут
Наряд приметный, скрывший ловкую игру».
Почему он не писал песен? И почему именно эта клялась, что Ин творил её в своей комнатушке, исповедуясь за все года учебы.
Ведь это вполне возможно?
Обернуться разок в прошлое, взглянуть отцу в глаза и прочесть как стих, даже не спеть. Не расплакаться, гордо изложить, а потом сбежать. Сбежать куда подальше, вцепиться в Френсиса и не вылезать из объятий никогда. Чтобы все думали, что он умер. Чтобы все его похоронили и перестали искать, звонить.
Чтобы музыка осталась в прошлом.
Мог бы он подростком после очередной ссоры запереться в комнате, не ноги резать, а писать? До помутнения рассудка, до сна, настигшего на полу. Но выговориться.
Хотелось представлять за столом не автора, а себя, в личном дневнике сочиняющим песню первый и последний раз в жизни:
«День этот, идеалом вознесенный,
Мечтою детства так проникся и всё ждал,
Что не нагрянет наконецТот замыкающий акцент,
Пронесший через жизнь знакомый грому вскрик».
«Мой облик важности не мил.
И пусть мой голос хоронил
Мир, что проклянул я в страшном сне.
За то что бытие — наградаЗа то что «счастлив» я быть рядом
Со сценой, знаменовавшей мой удел».
«И где же песни о любви,
Лишь лед, что кромсал в клочки
Остатки сердца и мольбы твоей руки».
«Но долг мой этот крах сокрыть
В раз положение спасти,
Колким обманом изложить
Что вера, мысль, так негодна