Глава 3 (2/2)

— Ты ведь хороший мальчик, да? — вдруг послышалось в голове.

Он вздрогнул. Это не было голосом матери. Это был его голос. Мужчины. Глухой, тягучий, с этой мерзкой ноткой, от которой внутри всё переворачивалось.

— Такие, как ты, всегда лгут. Улыбаются красиво, такие… сладенькие. А внутри — всё то же.

Слова, которые он говорил в хижине. До того, как… До того, как…

Тэхён резко тряхнул головой, будто мог стряхнуть воспоминания. Но они впивались, как иглы. Тот взгляд. Полный желания. Не страха, не злобы. Желания. Как будто он — не человек, а вещь. Мягкая. Молчащая. Без права убежать.

Он снова увидел его — стоящего напротив, на фоне темноты, облизнувшего губы.

— Почему бы и нет, а, малыш? Кто тебе поверит?.. Кто тебя спасёт?..

И тут он понял, что не может стоять.

Он побежал. Без сил, без опоры — просто вперёд. Вода плескалась в ботинках, одежда липла к телу, ноги не слушались, но он нёсся, спотыкаясь, дыша рвано, словно утопающий.

Он должен убежать. Он обязан.

Позади снова треснула ветка. Уже ближе.

Он завертел головой — кусты, коряги, грязь, грязь, грязь — и, наконец, увидел старое дерево с разломанным дуплом. Без раздумий бросился туда, ввалился, как зверёк, зажав рот руками. Сердце стучало так громко, что он был уверен — его услышат.

Шаги. Медленные. Уверенные. Где-то рядом. Совсем рядом.

— Тэхён… — прозвучало в ночи. Голос. Тот самый.

Он закрыл глаза.

— Не бойся. Я ведь просто хочу поговорить. Только ты и я. Тебе же одиноко?

Он не дышал. Не двигался. Он был ветром. Дождём. Пустотой.

Мужчина прошёл мимо.

Минуты тянулись бесконечно. И только когда звуки шагов растворились, Тэхён осмелился высунуться. Всё тело болело, руки дрожали. Он больше не мог.

Но должен был.

Он выбрался из укрытия и снова пошёл. Шатаясь. Полубредом. Внутри пусто. Он выжжен. Его сердце будто забывало, как стучать. Лишь автоматические движения. Шаг. Ещё. Дышать.

Он шёл ещё долго, пока ноги не начали подкашиваться от истощения, а разум не растворился в тусклом, сером тумане. Дождь уже не казался холодным — просто был. Как и всё остальное: деревья, грязь, тишина. И одиночество. Особенно одиночество.

Тэхён всё понял не сразу. Мысли приходили в обрывках, будто в полусне. Только спустя какое-то время до него дошло — он один. Мужчина… он отстал. Потерял след. Или просто решил, что хватит.

Тэхён не знал, как долго шёл, прежде чем позволил себе остановиться по-настоящему. Не на минуту — лечь. Закрыть глаза. Не думать.

Он нашёл укрытие под корнями упавшего дерева. Пространства было мало, но земля чуть приподнята, и вода туда почти не затекала. Он забился внутрь, как щенок, сжался, укутавшись в мокрую куртку, и заснул — не отдыхая, а отключаясь, как перегоревшая лампочка.

Когда проснулся — уже было светло. Или тускло. Лес под дождём всегда казался серым. Живым и мрачным. Всё тело ломило, горло саднило. Он хотел пить. Хотел есть. Хотел… маму.

Он заплакал.

Просто, беззвучно. Слёзы текли сами, по щекам, по грязи. Он не вытирал их. Не всхлипывал. Это был тихий, чужой плач. Как у кого-то другого, кто сидит рядом. Но рядом никого не было.

Он был один.

Первый день прошёл в полусне. Он почти не двигался. Тело требовало отдыха, а разум — покоя. Дождь не прекращался. Иногда переходил в морось, иногда — лил стеной. Тэхён просто лежал, слушал, как барабанят капли по ветвям, и вспоминал: голос матери, запах её духов, смех, обнимавший, как плед.

Он помнил, как однажды простудился, и она сидела рядом, гладила по голове, шептала сказки, и еда вдруг становилась вкуснее, и жизнь — теплее. Сейчас он болел — всей душой. И рядом никого не было.

К вечеру он выбрался. Вода капала с волос, одежда прилипала к телу. Он брёл — не за спасением, а чтобы не замёрзнуть. Двигаться, пока жив. Иначе просто исчезнет.

Он нашёл ручей. Наклонился, пил, зачерпывая ладонями, захлёбываясь. Потом сидел и смотрел на воду. Казалось, если всматриваться долго, она что-то скажет. Может, покажет выход. Или маму. Или смысл.

На следующий день был голодным.

Живот скручивало, слабость давила на грудь. Он собирал ягоды — какие находил. Не знал, какие можно есть. Ему было всё равно. Жевал медленно, давясь горечью. Один куст дал терпко-сладкие тёмные плоды. Их он запомнил. Спрятал горсть в карман.

Вечером снова прятался — под большим еловым навесом. Хвоя была сухая, внутри пахло смолой. Он свернулся калачиком, засыпая с рукой, сжимающей ягоды, как будто они могли спасти.

Во сне снова была мама. Она шла к нему по воде. С плащом, развевающимся за спиной. Лицо мягкое. Руки протянуты.

Он проснулся в слезах.

На третий день он начал говорить вслух. Тихо, как будто с кем-то рядом.

— Ты бы сейчас сказала… «Где ты набрал столько грязи?» — шептал он, рассматривая ногти. Под ними — чёрное. Земля, кровь, боль.

Он смеялся. Тихо, почти беззвучно. Потом замолкал. Потом снова.

Собирал мох, пытался жевать его. Невозможно — но занимало рот. Голод скручивал сильнее, и тело начинало бунтовать. Головокружение, слабость, дрожь.

Он пытался ловить дождевиков, но не знал, как. Один раз увидел белку. Просто стоял и смотрел, пока она не исчезла в листве. Как сон. Как мама.

Он спал много. Но не отдыхал.

Под деревьями. В ямах, устланных ветками. Один раз забрался под скалу, где ветер не доставал. Там заснул крепче. Там снился дом.

Потом — снова пробуждение. Холод. Дождь.

На следующее утро он не встал сразу.

Лежал. Глаза были открыты, но он не шевелился. Было ощущение, что если сдвинется — сердце остановится. Или душа вылетит.

Он лежал, вспоминая, как мама резала яблоки. Как смеялась над фильмами. Как звала его «солнышком» — даже когда он злился, кричал, хлопал дверьми.

Он рыдал. По-настоящему. Навзрыд. В голос. Пряча лицо в траву, забиваясь глубже в землю. Чтобы никто не слышал. Но никто и не мог.

Позднее в тот же день, когда голод начал напоминать не боль, а оцепенение, он нашёл дерево с дуплом. Пустым. Чуть влажным внутри, но защищённым. Он устроился там. Стянул к себе ветки. Спрятал ноги под рюкзак, как под плед.

Стал думать, что делать дальше.

Он не знал. Не мог. Но не хотел умирать. Не теперь. Не здесь. Мама не простила бы. Ёнхо не простил бы. Даже если злился, даже если толкал, кричал. Он был рядом. Он был.

А теперь — нет.

Он остался один.

Но всё ещё был жив.

Он не помнил, как оказался вне леса.

Последнее, что осталось в памяти, — тяжесть век, горечь во рту и безразличие к тому, дождь идёт или нет. Он просто лёг — где-то между корнями, в вымытой дождями грязи, и закрыл глаза. Так, будто навсегда.

И его бы не стало, если бы не он.

Старик.

Дедушка по имени Ёнбок, с лицом, на котором осень отпечаталась глубокими морщинами, с руками, пахнущими дымом и древесной смолой. Он жил на краю мира — в деревне, которую давно стёрли с карт, где оставались только такие же, как он: старые, кривобокие, будто дома, в которых они жили.

Хижины были деревянные, обшитые досками, потемневшими от времени. На крышах — мох, во дворах — старые вёдра, заржавевшие велосипеды, куры, спящие под лавками. Воздух был густой, пахнул печным дымом, сырым сеном и дождём, который шёл почти каждый день.

Деревня называлась Самгон. Пятнадцать домов. В каждом — один или два старика. Кто-то остался после войны. Кто-то просто не захотел уезжать. Никого молодого. Только ветер, крик ворон и радио, играющее на кухнях.

Ёнбок выходил в лес за дровами. Шёл своей тропой, которую знал, как свои пальцы. Ходил медленно, с палкой, но с упорством. И вдруг — увидел.

Сначала подумал, что это мешок или щенок, выброшенный кем-то. Потом подошёл ближе — и замер.

Мальчик. Хрупкий. Бледный. С запавшими щеками, с разбитой губой, с коленями, ободранными до крови. Тело — лёгкое, почти невесомое, как тряпичная кукла. Грудь слабо вздымалась.

— О господи, — только и сказал Ёнбок, опускаясь на колени.

Он посмотрел по сторонам — пусто. Только лес, ветер и серое небо. Ни души.

Дрова остались на месте. Он подхватил мальчишку, заворачивая в свой плащ, и медленно, с трудом, но упрямо понёс домой. Ветер хлестал по щекам, спина ныла, но он шёл. Потому что знал — не донесёт сейчас, — и ребёнок не проснётся больше никогда.

---

Дома пахло супом. Старушка Хваран тихо пела себе под нос, пока терла редьку у плиты. Когда дверь открылась и Ёнбок ввалился с грузом в руках, она сначала испугалась. А потом — ахнула.

— Да ты что творишь, старый! Это кто?

— Мальчонка… в лесу. Один. Еле живой. Сдаётся мне, неделю там. Или больше.

— Ай… божечки… живой хоть?

— Дышит. Тихо совсем. Принеси воды. Тряпку. Одеяло.

И они начали заботиться. Как умеют только старики. Медленно. Терпеливо. С теплом, которое уходит в складки ладоней.

Хваран согрела воду, переодела его в старую пижаму сына, умершего двадцать лет назад. Мальчик утонул, был почти таким же хрупким. Одежда висела на Тэхёне, как на плечиках. Она гладила его мокрые волосы, прижимала тряпку ко лбу, шептала:

— Потеряшка ты наш… бедный…

Он не просыпался. Спал трое суток. Только дышал. Только морщился во сне, как будто душа его бегала, всё ещё не веря, что тело в безопасности.

Они поили его бульоном, держали за руку, включали радиоприёмник, чтобы комната не молчала. Вечерами сидели у печки, переглядывались.

— Думаешь, откуда он? — шептала Хваран.

— Кто ж его знает. Может, из тех, что сбежали из дома. Сейчас, говорят, у многих семьи не те. Бьют. Или бросают.

— А лицо у него… будто лет пятнадцать. Совсем юный.

— Да, щупленький. Глазки такие… будто испуганный зверёк.

Он проснулся не сразу. Сначала услышал звук. Нечто знакомое, фонящее, как голос из детства — далёкий, плоский, чужой.

— …подросток по имени Ким Тэхён…

— …обвиняется в…

— …тело было найдено…

Глаза открылись медленно. Потолок низкий, закопчённый. Где-то пахло тушёной капустой, старыми подушками и лекарствами. Он пошевелился, простыня зашуршала. Больно было даже дышать.

Голос продолжал говорить. Металлический. Телевизионный.

Он сел. Комната была маленькая, заставленная мебелью. В углу — старенький телевизор с выпуклым экраном. Тот самый, который внук Хваран когда-то привёз «на всякий случай», когда ещё приезжал — лет десять назад. Они почти не включали его. Говорили, что глаза садятся, да и зачем. Но вчера в селе отключили радио — старик Ёнбок ворчал и вытащил телевизор из кладовки:

— Надо хоть знать, не началась ли война. Или ещё чего…

Теперь он гудел в углу, и на экране — он. Его фото.

Тэхён.

…На экране сменялись кадры. Фотографии. Одна — совсем старая: Тэхён в школьной форме, с растрепанными чёлками, щурится на солнце. Рядом мама. Обнимает его за плечи, улыбается. Лето. Их дача. Подпись внизу: «Ким Тэхён, 15 лет, с матерью».

— …учился хорошо, отзывчивый мальчик, — бубнил голос диктора. — Соседи говорят: никогда бы не подумали. Впрочем, у таких — всегда так. Тихие, а потом…

Пауза. Следующее фото — уже свежее. Паспортное. Холодный фон. Волосы темнее, короче. Взгляд в камеру — прямой, уставший. В нём уже нет юношеской мягкости. Это был студент. Девятнадцать лет. Но диктор всё равно повторил:

— …юный подозреваемый. Лицо ребёнка, по сути, но двоих — убил. Мать… и ещё одного молодого человека. Ёнхо Пак, двадцать пять лет.

Кадр сменился — фото Ёнхо. Портрет в чёрной рамке, свеча. Кто-то из студии всхлипнул, и голос продолжил:

— …жестокость, с которой было совершено преступление, шокирует. Полиция предполагает — убийства могли быть заранее спланированы. Пока неизвестно, где находится подозреваемый. Он объявлен в розыск. Граждан просят быть внимательными…

Голос шёл, как из воронки. Тэхён не двигался. Казалось, даже сердце остановилось, слушая это.

Он знал, что всё будет плохо. Но слышать это — вслух. Так, будто он уже не человек, а картинка. Сюжет. Уголовное дело.

Монстр с лицом ребёнка.

Это повторили ещё раз. Отрывок из интервью — мужчина в пиджаке, сосед, говорит в камеру:

— Да он… ну, вы видели? Тоненький такой, весь из себя пай-мальчик. Я бы и подумать не смог. А вот видите…

— А вы хорошо знали его? — спросил репортёр.

— Да кто их знает, этих современных детей. Они же как пришельцы…

Фото снова вернулось. Он и мама. Их обрезали по пояс, увеличив лица. Он не узнавал себя.

Это был не он. Не тот, кто лежал под землёй, прятался в дупле, кричал во сне. Это был кто-то другой — чужой. Без голоса. Без правды.

Тэхён медленно вжал лицо в ладони. Пальцы дрожали.

Он хотел исчезнуть. Раствориться в одеяле, в запахе старых подушек. Стать кем-то ещё. Хоть на миг. Хоть немного.

Но голос из телевизора снова заговорил — теперь мужчина, прокурор, зачитывала официальное обвинение. Чётко. Без эмоций:

— …по предварительным данным, подозреваемый находился дома в момент убийства. Следы крови, найденные на месте, принадлежат обоим погибшим. Также зафиксированы следы борьбы…

Бабушка за стеной пела себе под нос какую-то детскую песенку. Пахло хлебом.

Они не знали. Не смотрели. Не слышали. Или не хотели слышать.

Он выглядел слишком юным. Слишком чужим. Для них — он не преступник, а замёрзший мальчишка, найденный под деревом. Которого спас дедушка вместо вязанки дров.

И может быть… пусть так и останется.