III (2/2)

― Сейчас мы тебя покормим, погреем, ― продолжила сюсюкать Габи над Бледным, поглаживая его по взъерошенным волосам.

― Теперь ты в надёжных руках, ― сказал я ему на прощание. ― Ещё увидимся.

Когда мы со Стервятником спускались по лестнице, колени подкашивались от усталости, а холод снова пробирал до костей.

― Я ужасно замёрз, ― выдохнул я.

― Ничего, ― тихо ответил Стервятник. ― Я сделаю тебе чай. Волнения на сегодня окончены, обо всём поговорим потом.

Я с безмолвной благодарностью посмотрел на него, надеясь, что он как-то почувствует это во мраке коридоров.

В первую очередь, оказавшись в Третьей, я осторожно снял пальто. На пол тут же шлёпнулась та самая бумажка, что я отнял у Бледного. Звук показался оглушительным в тишине комнаты. Я воровато оглянулся, будто кто-то мог следить за мной, и, превозмогая дрожь в руках, кое-как поднял её с пола.

При ближайшем рассмотрении бумажка оказалась обычной школьной тетрадью в двенадцать листов. Без особого интереса я решил её пролистать. Внезапно жар прилил мне в голову. Все двенадцать листов были исписаны убористым почерком. Я прищурился, пытаясь разобрать мелкие буквы, складывающиеся в бесконечную цепочку слов:

«…ялюблютебямиронялюблютебямиронялюблютебямиронялюблютебямиронялюблютебямирон…»

― Да ёпта! Каким надо быть психом ёбнутым, чтобы написать такое! ― выругался я и отбросил от себя тетрадь, как жуткое насекомое. Она шлёпнулась в поддон под струи воды, мгновенно намокая и расползаясь бумажной кашей. И тут же мне свело судорогой руки за такое неуважение.

«Я бы попросил! Не тебе меня судить!»

― Тебя здесь быть вообще не должно! ― я даже постучал себя по голове, не соображая, что такие методы на Тень не действуют. — Отъебись!

― А ну брысь отсюда! ― на пороге появился Стервятник. Он тут же бросился ко мне. ― Он снова тебя мучил? Что ему было нужно?

Я только помотал головой, не находя сил на слова.

― Вы точно ничего не трогали? ― спросил Стервятник, заметив размякшую в кашу тетрадь.

— Это не моё.

Я перегнулся и попытался подхватить лепёшку, бывшую когда-то записями. Замёрзшим рукам казалось, что их окунули в кипяток. Стервятник отвёл мою руку и сам достал остатки, аккуратно складывая мокрые обрывки в ладонь.

― Тебе помочь с душем? ― поинтересовался он.

― Справлюсь.

― Тогда схожу за одеждой, ― Стервятник медлил, не решаясь оставить меня. Я потёрся щекой о его ладонь. ― Заодно заварю тебе чай.

― Хочу выпить чай с тобой, — пробормотал я.

― Куда же я денусь.

Я наскоро разделся и забрался под струи воды, надеясь, что она вымоет все мне голову изнутри. Сейчас я не хотел ни о чём думать. Мне не хотелось тяжёлых мыслей, в которых вязнешь, как в смоле. Это было больно. Это было невыносимо.

Но мысль о Наружности упрямо проскочила в сознание. Нет, я не хочу туда, мысленно взмолился я, оттуда исходят все несчастья. Зачем мне стремиться туда? Там умерла Молли, а здесь меня ждёт Стервятник. Сейчас мы выпьем чаю и поговорим. Зачем бежать отсюда? Здесь Молли навсегда жива.

Я выбрался размякший после горячей воды и абсолютно пустой. Не шуметь получалось плохо. У комнаты меня подхватил Стервятник и помог добраться до нашей кровати. Уложив меня, он исчез, а затем вернулся с чашкой травяного чая.

― Это поможет тебе успокоиться, ― объяснил он.

От чая стало теплее внутри. Я стёк вниз и устроился головой на его коленях, как делал сотни раз до этого.

― Это кошмар? — я зажмурился, боясь увидеть ответ в его глазах. — Я сплю и мне всё снится? Или это ад на земле?

― Нет, птенчик. Это не сон и не ад. Я скорблю вместе с тобой.

Я поднырнул разгорячённым лбом под его ладонь.

― Чем скорее ты примешь это, ― добавил Стервятник, ― тем скорее найдёшь в себе силы смириться. Будь спокоен, Птицы чтут и уважают траур. Мы проведём церемонию, ты сможешь её оплакать. Птицы будут вместе с тобой.

― Как мне жить дальше, зная, что не уберёг её?

― Разве ты? Не твоя это вина, ― поправил меня Стервятник. — От некоторых бед невозможно уберечь даже тех, кого очень любишь.

От чая и горячей ванны в голове плыло, мысли путались, как нити в клубке. Виноват ли я?

― Не тому ты человеку доверил свою названную сестру, ― продолжал он.

― Но он же мой названный брат, ― еле ворочая языком возразил я. ― Как он мог подвести?

― И родной брат может подвести.

Стервятник осторожно отстранил мою голову, и я мягко нырнул на подушки, сверху на меня порхнуло одеяло. Я пытался сказать ещё что-то о Молли, о Бледном, порассуждать на тему кто прав, а кто виноват, но голова болела всё больше, а сил разговаривать уже не осталось. Стервятник лёг рядом, я запустил пальцы в мягкие волны и уснул, утопая пальцами в волосах, представляя, что это мои распутанные мысли.

Молли ждала меня на лестнице между вторым и третьим этажами. Увидев меня, она легко соскочила с подоконника, и, пританцовывая, подскочила ближе.

― Привет, Ёблышко!

― Сестрёнка! ― воскликнул я, бросаясь к ней навстречу.

Не теряя ни секунды, я схватил её в охапку, перекинул через плечо и закружил что было сил. Молли взвизгнула и захохотала, колотя меня по спине.

― Ты что делаешь? ― ей едва удавалось произносить слова из-за смеха, срывающегося на писк. ― Поставь меня на место, ебанько! А не то… ― Молли снова принялась шутливо молотить меня кулачками.

― А не то что? ― я вернул её на ноги.

Молли покачнулась, продолжая хихикать.

― Жопу тебе надеру! — выпалила она, пытаясь сделать грозное лицо, но не преуспевая в этом.

― Ну давай! ― принял я игру. И, взлохматив ей волосы, помчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу.

За мной с хохотом, то и дело выкрикивая матерные словечки, понеслась Молли. Она громко топала своими тяжёлыми ботинками, звук разносился по всему Дому. Мне пришлось поднажать ― так быстро она летела. Мы пронеслись по первому этажу до прачечной, я свернул в сторону бассейна, но Молли каким-то чудом предугадала моё движение и преградила мне путь, и тогда я рванул в обратную сторону, едва не поскользнувшись на повороте.

― Ты ебанутый! ― прокричала она мне вслед. — Шею себе сломаешь!

Я краем глаза заметил, как несколько обитателей Дома проводили нас возмущёнными взглядами, но мне было абсолютно всё равно. Мне показалось, что обманный манёвр удался, ведь я направлялся к двери в Наружность, но в самый последний момент сменил направление и уже мчался к двери во двор. Я надеялся, что Молли не расквасит себе нос, но она только затормозила руками об стену и уже неслась вдогонку за мной, не забывая на ходу придумывать мне разные неприличные эпитеты, от которых уши вяли.

Я пинком открыл дверь, она с грохотом ударилась о стену, и, чтобы сократить путь, я без колебаний перемахнул через перила. Шлёпнулся в кусты, но тут же поднялся на ноги, стряхивая с себя листья и мелкие веточки. Оглянувшись, я увидел, что Молли не отстаёт. Мы промчались через всю игровую площадку, чудом никого не сшибив с ног, распугивая стайки голубей и заставляя других провожать нас недоумёнными взглядами, а затем повернули к большому дереву.

― Сдаёшься? ― высунулся я из-за ствола, пытаясь отдышаться.

― Вот уж на хер! ― ответила мне Молли, упирая руки в бока. Щёки её раскраснелись от бега, а волосы растрепались. ― Когда я тебя догоню, ты… ― она состроила хитрую рожицу, придумывая мне казнь поинтересней. ― Ты… с голой жопой по всему Дому бегать будешь. Вот!

― Мне всё равно, ― отмахнулся я, отступая, но держась за стволом дерева. Молли след в след шла за мной. ― А вот если я поймаю тебя… ― я ответил ей хитрым прищуром.

― И что же ты сделаешь, Ёблышко? ― смеялась надо мной девчонка. ― Фантазии не хватит, ясно тебе?

Я хмыкнул.

― Я тебя поймаю, раздену…

― А не думаешь, что Бледный ревновать будет? ― показала мне язык Молли.

― Подожди, ― продолжил я, наслаждаясь её реакцией, ― и затем я надену на тебя платье с ленточками и розочками. Розовое! — добавил я с нажимом.

― Ты не посмеешь!

― И туфли!

Молли выругалась и попыталась достать до меня руками.

― А ещё теперь я тебя накрашу. Всеми цветами сразу!

Мне пришлось отскочить назад, потому что Молли успела подобраться ко мне вплотную, её пальцы почти ухватили край моей рубашки. Мы снова помчались наперегонки, теперь уже обратно к Дому, но обогнули его и нырнули в деревья, загораживающие стену бассейна.

Выбившись из сил, я рухнул на мягкую траву. Молли со смехом упала рядом, раскинув руки в стороны. Странно, но я совсем не чувствовал усталости, мне казалось, что я могу пробежать ещё сотни, тысячи километров. Я посмотрел на счастливую мордашку Молли. Она лежала с закрытыми глазами, подложив руку под голову, улыбка медленно угасала на её лице, сменяясь задумчивостью.

― Я проиграл, — признал я, разбивая тишину. — Готов выполнить любое твоё желание. Хоть голым по Дому бегать.

Молли тихо хихикнула, а затем перевернулась на живот и уставилась на меня взглядом, совсем не характерным для неё.

― Абсолютно любое? ― она расплылась в забавной полуулыбке, а потом вдруг вздохнула. ― Мне не особо нравилось это место, но ты сделай так, ― она ткнула в меня пальцем, ― чтобы все тут запомнили, что я здесь была.

― Дом наши выходки ещё долго будет помнить, — попытался отшутиться я, чтобы прогнать внезапное чувство тревоги.

― Ты меня услышал? ― передо мной возникло её нахмуренное лицо. — Это важно. Обещай.

― Услышал. Обещаю.

Молли снова заулыбалась, затем наклонилась ближе и поцеловала меня в лоб.

― Я буду скучать, Ёблышко.

― Тогда не уходи! ― взмолился я, хватая её за руки и пытаясь сморгнуть стоящие в глазах слёзы. ― Не уходи, пожалуйста!

Но Молли уже поднялась с травы, отряхиваясь лёгким движением рук.

― Я здесь не останусь, дурачок, ― хихикнула она. ― Курить хочется, ― она привычным жестом сдула чёлку со лба.

― Стой! Я сейчас принесу! — я подорвался с места, едва не споткнувшись о собственные ноги. ― У меня есть, ты подожди тут, ладно? Не уходи никуда, ― я обхватил её так крепко, как только мог. Она принялась шутливо отбиваться, но я не хотел её отпускать. — Не уходи.

― Да иди ты уже! Курить хочется пиздец.

Я открыл глаза и понял, что нахожусь в кровати, а не во дворе Дома. Я выругался сквозь зубы. Ну надо же было так выпасть из жизни, снова тупо вырубившись. Молли, должно быть, ждёт меня и уже начинает злиться. Успокаивало то, что, если бы я действительно задержался надолго, она бы уже пинками выбивала дверь в Третью.

Я пошарил по простыни, но сигарет нигде не было. Тогда я, сорвав полог, скатился с кровати в поисках штанов, и меня совершенно не смутило, что я вдруг оказался без них.

― Что случилось? ― услышал я голос Стервятника. — Ты что-то ищешь?

― Сигареты, ― бросил я, не прекращая своих поисков и переворачивая всё вверх дном. ― Молли меня ждёт уже хрен знает сколько, скоро начнёт злиться...

― Птенчик, послушай…

― А когда она злится... — я нашарил какие-то штаны под кроватью и начал судорожно проверять карманы, выворачивая их наизнанку. — Да где же они?..

― Маленький, послушай же...

― Нам тогда с Бледным пиздец как не поздоровится!

― Лицо, сейчас же остановись! — и было в этом отчаянном выкрике что-то, что заставило меня стряхнуть морок сна. Реальность вернулась осколками битого стекла, врезаясь под кожу.

Я в Третьей. А Молли больше нет.

Стервятник сел на кровати, я же подобрался к нему, глядя снизу вверх совершенно непонимающим взглядом. Я вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, заблудившимся в кошмаре, из которого нет выхода.

― Не понимаю, ― вякнул я растерянно. ― Мне нужно найти сигареты для Молли. Она ждёт.

Стервятник тяжело вздохнул.

— Птенчик… — тихо ответил он. — Она больше не ждёт. Я знаю эту боль, я ношу её в себе всю жизнь.

Я схватился за его пижамные штаны, вцепившись пальцами в ткань, в надежде ухватиться за что-то реальное, что дало бы мне хоть немного опоры.

― Сколько раз так я срывался в беспамятстве, вот так же искал сигареты… — прошептал Стервятник, гладя меня по голове. ― Но не стоит тешить себя бесполезными надеждами. Её духа здесь нет, птенчик, и тем легче. Иначе она никогда бы не отпустила тебя, а ты бы не смог отпустить её.

― Это было так реально…

И внезапно слёзы хлынули неукротимым потоком, прорвав плотину, которую я так старательно строил внутри себя. Я не мог остановиться, выплёскивая всё то, что накопилось у забора.

Стервятник молча опустился на пол рядом со мной и бережно обнял за плечи. Он не осудит меня, я знаю. Его рука осторожно легла на мой затылок. Он молчал — говорить что-либо сейчас не имело смысла, иногда слова не могут помочь.

— Почему она? Почему, блядь, не я? Это должен был быть я!

— Не говори так, — голос Стервятника дрогнул, а руки крепче обхватили меня. — Никто не заслуживает такого конца.

Я плакал до тех пор, пока совсем не выдохся, пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты. С трудом поднявшись с холодного пола, я медленно вернулся в постель. Меня бил озноб, но не от холода. Я никогда больше не услышу её смеха, не увижу, как она хмурится, как сдувает эту проклятую чёлку со лба.

Стервятник, не говоря ни слова, завернул меня в кокон из одеяла.

― Я знаю, ― грустно улыбнулся он. ― Понимаю.

― Можно тебя попросить? ― я взял его за руку. ― Я чту традиции, но не хочу церемонии. Могу ли я провести свою?

― Конечно, ― Стервятник коснулся губами моих пальцев.

― Спасибо.

Мы просидели рядом друг с другом в молчании, нахохлившись под одеялом и прикрыв глаза, до подъёмного звонка. После Стервятник отправил меня в душ, а когда я вернулся, на кровати уже ждала подготовленная чёрная рубашка и брюки.

― Мы взяли на себя смелость немного тебя подготовить, ― ответил за стаю Стервятник.

Я поблагодарил всех за старания кивком — слова застревали в горле — и начал одеваться. Стервятник поспешил мне на помощь, а Птицы тактично оставили нас наедине.

― Давай я, ― вызвался я помочь Стервятнику с гримом, тот тихо попытался возразить. ― Моё состояние растрёпанное, но руки пока слушаются, ― я забрал карандаш из его пальцев. ― Просто направляй, когда нужно. Мне… мне нужно чем-то занять руки.

Я отправился вместе со стаей на завтрак, но с каждым шагом в теле росло тяжёлое напряжение, а затем добавилась мелкая дрожь, которую я безуспешно пытался скрыть.

― Я пойду сейчас, хорошо? ― я приблизился к Стервятнику, настолько, насколько это было возможно в общей толпе спешащих на завтрак.

Он склонил ко мне голову так, что мы едва касались друг друга плечами.

― Конечно, ― он взял меня за руку, не обращая внимания на косые взгляды проходящих мимо. ― Прошу тебя, будь осторожен.

Я почувствовал, как дрожат его пальцы.

― Я не дам твоему плохому предчувствию сбыться, ― успокоил его я.

― Оно уже сбылось, ― заметил Стервятник, глядя куда-то поверх птичьих голов.

Я проследил за его взглядом и, к своему удивлению, увидел Бледного, как ни в чём не бывало идущего в одном потоке в сторону столовой. Я ещё раз заверил Стервятника, что всё будет в порядке, и поспешил к крысёнку.

― Ты совсем больной, что ли? ― пихнул я его костылём. ― Пожрать захотелось?

― Ну типа, да, надо бы, — пожал он плечами.

― Потом пожрёшь, ― я остановился, надеясь, что он последует моему примеру. ― Воспитателей не боишься, что ли?

— А чего мне бояться-то?

— Схватят тебя, — я понизил голос, намеренно сгущая краски, чтобы пробиться сквозь его тупость, — позвонят кому надо, и заберёт тебя чужой дядя в чужую больничку. И не будет там ни меня, ни Стервятника.

— Как дядя заберёт? — Бледный вытаращил глаза и тут же шмыгнул к стенке.

Мы замерли, выжидая, когда в потоке спешащих появится просвет, чтобы незаметно повернуть назад.

— А вот так. Как посылку упакуют и увезут, — я не стал вдаваться в подробности, но по его глазам видел, что слова подействовали.

Бледный притих и неожиданно быстро согласился с моим решением пропустить завтрак и идти на первый этаж. Я заметил, как он поник и съёжился.

— Ты прости, что напугал. Это было из худших вариантов.

— Да чё там, ты прав, — почесался он за ухом. — Мы куда чешем-то?

— На старое место, — я поспешил продолжить, увидев, как Бледному решительно не нравится идея с бассейном, — там баллончик я видел ещё давно. А затем во двор.

Мы прошли мимо библиотеки.

— Вот здесь я впервые её увидел, — шепнул я, сглатывая вдруг подкативший к горлу ком. — Обещала мне жопу надрать.

Бледный тихо всхлипнул, и я стиснул зубы, чтобы не последовать его примеру.

— Слушай, если не хочешь, не иди. Я баллончик заберу, и пойдём. Можешь подождать меня здесь.

— Не, погодь, — он остановил меня, схватив за рукав. — Где ты там его видел? Куда ты почешешь с этим-то…

— Да, иди, — поспешно согласился я, сам не зная, почему. Может, просто хотел побыть один. — В каморке глянь. И хватит называть костыли «этим»! — мне тут же стало стыдно за эту вспышку гнева, но Бледный уже скрылся в темноте бассейна.

«Ух, какая агрессия, Лицо. Потрясающе».

— Завались, — я сжал кулаки до побелевших костяшек. — А лучше сгинь, сука.

«Нет, это мы уже проходили…»

— Закройся, блядь, я же сказал!

— Это ты с кем? — высунулся обалдевший Бледный.

— Не обращай внимания, — я отмахнулся. — Считай, башкой тронулся.

— Я нашёл, — Бледный поболтал баллончиком, и в нём тут же что-то застучало. — Вроде внутри есть чёт.

— Хорошо.

— У меня это, и помин есть, — Бледный вынул из кармана куртки бутылку. — У меня есть ещё, но я это… чёт не взял. Не подумал.

— Откуда?.. — начал я, но тут же махнул рукой. — Неважно, забей. Молли просила сигарет ей принести.

Бледный странно покосился на меня, но промолчал. Вместо этого он всю дорогу тряс баллончиком.

— Стой, нам туда, — я указал костылём на заросли у крыльца. Бледный недоверчиво посмотрел на непроторённую дорогу до бассейна. — Иди вперёд.

— А делать ты чё собрался? — крысёныш назло мне топтался на месте. — Да не пройдёшь ты тут, корни везде торчат.

— Ладно, тогда двигаем к стыку корпусов. Молли просила, чтобы все запомнили, что она здесь была.

— А когда она попросить-то успела? — он смотрел на меня тупо и грустно, как побитая собака.

— Снилась она мне, понял? Давай, пошли.

— Да нихуя не понял! — взвизгнул Бледный, но покорно поплёлся за мной. — Сны какие-то, сиги она просит принести… Ты ебанулся, честно скажи?

Я упрямо шёл вперёд, не обращая внимания на его причитания.

— Опять эти шарады, ты заебал, Яйцо! — Бледный нагнал меня, дёргая за рукав. — Чё мы делать-то будем, скажи? Ну скажи!

Я подавил порыв настучать Бледному по его пустой голове.

— Мы должны помянуть Молли, — сказал я как можно спокойнее. — Оставить о ней воспоминание здесь.

— А-а, — многозначительно выдал Бледный и надолго замолчал. — А что теперь? — наконец тихо пискнул он, когда мы добрались до места.

— Доставай водку.

Бледный тут же закопошился в кармане. Но выпить я ему не дал.

— Стой. Сначала надо сказать слово.

Крысёныш притих.

— Молли, — начал я, чувствуя, как сдавливает горло, — Знаешь, я всё думаю — какого хрена жизнь так несправедлива? Почему именно ты? Не могу поверить, что тебе было уготовано уйти такой юной. Как это возможно?

Ветер колыхнул ветви кустов, и на мгновение мне показалось, что это она кивает, слушая меня.

— Должен ли был я отпускать вас в Наружность? Имел ли право удерживать здесь? Ты бы сейчас мне руки повыкручивала за такие занудные речи, — я усмехнулся сквозь горечь, представляя её ответ, — и назвала бы идиотом.

Я пытался улыбнуться, потому что не мог не улыбаться, думая о ней. О том, как она смеялась, шутила, даже когда было очень тяжело.

— Мы так мало побыли вместе, сестрёнка. Столько всего не успели… Сколько мы могли отчудить ещё, если бы не… — я поперхнулся. — Но знаешь, что? Пока мы живы, ты тоже будешь жить. Мы всегда будем любить и помнить тебя. Твой названный брат клянётся тебе в этом.

— И я, — подал голос Бледный. — Ну ты это… — он уставился себе под ноги и снова никак не мог подобрать слова. Я сжалился и решил помочь.

— Бледный, ты вспомни о ней, такой красивой, любимой, твоей. Слова сами придут.

— Молли, — начал он, — ты такая красивая, только для меня, ничья больше. Ну… Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты сумасшедшая, ты чокнутая, и это охуенно.

Я смотрел наверх — не мог найти в себе силы смотреть на плачущего Бледного.

— Посмотри, — протянул я, — видишь, птичка там летит? Это наша Молли. Давай с ней попрощаемся. Улетай, птичка. Будь свободной.

Бледный стоял и усердно тёр кулаком глаза.

— Моя ты крутая, — он вырвал у меня из рук бутылку, — моя бейби. Я напишу тысячу, нет, сто тысяч песен для тебя!..

— Теперь баллончик, — я протянул руку.

— А мне чё делать? — заплаканный Бледный прижимал к себе бутылку водки как драгоценность.

— Следить, чтоб я не навернулся.

Я хорошо помнил рисунок, который красовался в качестве татуировки на руке Бледного. Мне не требовалось даже смотреть на него, чтобы вывести на кирпичной стене миловидную мордашку Молли.

— «Пошлая Молли» тоже пиши, — подсказал Бледный. Он неловко подпирал меня с одной стороны и потихоньку отхлёбывал из бутылки.

— Оставь для Молли!

Я опустился на землю, собрал несколько кирпичей и аккуратно сложил их у стены под рисунком. На этот своеобразный алтарь я поставил ополовиненную бутылку и пачку сигарет. Бледный, наблюдая за моими действиями, скрутил косяк. Мы сделали по затяжке, оставшееся положили на алтарь.

— Так это кто-то выбухает и выкурит, — пробормотал Бледный, глядя на наше подношение.

— Так и нужно, балда, — я беззлобно хлопнул его по лбу, — чтобы проходящий мимо хряпнул водки, покурил или дунул за упокой нашей Молли.

Бледный покивал с умным видом.

— Пошли в басик, а, — умоляюще посмотрел он на меня, — холодно так, шо яйца звенят.

До меня вдруг дошло, что я вышел без куртки. Я поёжился. Снова появилось ощущение, что Дом наблюдает. Как же ты вышел без куртки, дурак? Накажу же.

Бледный уверенно направился в сторону груды кирпичей.

— Э! — окликнул его я. — Я так уже не смогу.

Тот выпучил заплаканные глаза.

— А-а, — выдал он сочувственно.

— Ага, — я мрачно усмехнулся, — я так же сказал, когда без ноги очнулся.

По выражению лица Бледного я видел, что он хочет спросить про мою ногу, но не решается. Я тоже не стал начинать этот разговор.

— Мы пройдём через Дом, — уверенно сказал я.

— Спалят же.

— Мне похуй, веришь?

Крысёнок потрусил за мной, стуча зубами то ли от холода, то ли от страха.

— Давай знаешь чё, — сказал он мне прежде, чем мы зашли в Дом. — Я пока за водкой сгоняю, а ты иди туда.

Я направился в бассейн один, не зная, вернётся ли Бледный или нет. Но с крошечной надеждой, что да.

— Ты где был? — Лорд перехватил меня на подходе к бассейну. — Стервятник сказал что-то про некое таинство.

Я посмотрел на свои испачканные в краске и кирпичной пыли руки.

— Да, мы с Бледным помянули Молли.

Лорд продолжал сверлить меня взглядом.

— Я так понял, вы не закончили?

— Нет.

— Знаю я, чем это кончится.

— Раз так, хорошо. Приду в пизду пьяный, — развёл руками я. — Уж это-то мне можно?

— Конечно, — Лорд сощурился. — Но только ли пьяный? Ничего другого не хочется? — вкрадчиво прошептал он. — У Бледного, я уверен, навалом всякого.

— Блядь, Лорд! — вскинулся я.

Лорд не обратил никакого внимания на мои вопли. Не меняя каменного выражения на лице, он смотрел на меня, спокойно дожидаясь ответа.

— Иногда хочется, да. Мне тоже тяжело, — я будто выкашлял всю правду, мои уши и щёки вспыхнули от стыда. — Но я не могу.

Лорд кивнул.

— Если сегодня, — выдал он, немного подумав, — ты решишься, можешь забыть дорогу в Третью. Ты разобьёшь ему сердце.

— Пожалуйста, — взмолился я, — если так будет, запри меня где-нибудь и всё. Не дай мне наделать глупостей.

— Если сохранишь остатки разума и мне не придётся отлавливать тебя по углам Дома.

— Учительский туалет.

— Разумеется, не бассейн же.

Мы помолчали.

— Лицо, — Лорд невесомо коснулся моего локтя, — я сочувствую твоей утрате, правда. Мне очень жаль. Но послушай, пока ещё в состоянии меня слышать. Раньше я это делал. Ты помнишь, чем для меня это обернулось в последний раз? Я сделал больно всем, кто мне дорог. Мои-то это пережили, а вот Стервятник… Я не знаю, что с ним будет. Даже ты не можешь предположить. Вспомни ту ночь.

Я мог только согласно кивать. Лорд был во всём прав.

— Лучше пей, — посоветовал он напоследок, — отделаешься только стыдом за вчерашнее, ну и, может, расквашенной мордой.

— Спасибо, — я вдруг расчувствовался, — ты пиздатый друг…

— Так, ну всё, — он жестом остановил меня, — будет тебе. До встречи вечером и не наделай херни. Я на тебя рассчитываю.

Не успел я остаться наедине со своими мыслями, как ко мне в бассейн влетел Бледный — запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками. Судя по его блестящим глазам, он успел где-то дунуть и поплакать. В руках он сжимал бутылку водки и свёрток с чем-то съестным, завёрнутым в мятую газету.

— Давай помянем нашу девочку, — произнёс он на удивление грамотно.

Мы расположились в нашей старой каморке, на тех же лавочках. Водка и травка быстро сделали своё дело, пробудив в нас нескончаемый поток воспоминаний.

Историю о своей ноге я решился поведать только после половины бутылки, да и то в сильно сокращённом варианте. Но в рассказе невольно проскочил чёртов призрак, что Бледный, конечно же, принял за очередную байку. Судя по выражению его лица, ни хрена он не понял. Ещё после нескольких глотков меня неожиданно пробило на слезу, горячую и такую же жгучую, как и водка.

— Скорби о ней, что всех нежней, — мне вдруг отчаянно захотелось почитать стихи, — лелей нетленный прах. Струится жизнь, но не в глазах, а только в волосах, — я потёр лицо сгибом локтя, смахивая непрошенные слёзы, — льняная прядь жива опять... Но стынет смерть в глазах...

Мы погрузились в гнетущее молчание. Бледный, глядя на меня, снова стал всхлипывать.

— Нет, Лицо, умереть молодым — это круто, — его глаза заблестели ещё больше.

— Ты считаешь, что Молли повезло умереть? — я резко повернулся к нему.

— А чего ж… — качнулся в мою сторону Бледный. — Это, типа, вопрос времени, когда мы все помрём. Там столько говна, чувак, в этом мире, — он неопределённо махнул рукой.

— Но я же просил беречь её! А ты? — взвился я. — Что ты сделал?!

— Ну не смог я! — Бледный истерично вскинул руки и неожиданно свалился мешком с лавки. — Не смо-ог! — провыл он оттуда, скорчившись на полу. — Я никогда себе не прощу, никогда! Вот, — он задрал рукав и продемонстрировал мне ту руку, на которой не было татуировки. На коже красовались свежие порезы, складывающиеся в имя «Молли».

Я выругался и схватил его за руку, разглядывая воспалённые раны.

— Ты хотя бы обрабатывал порезы? Может быть заражение.

— Да пошёл ты в очко! — неожиданно оскорбился Бледный и отдёрнул руку, отползая от меня на корточках.

Он просидел спиной ко мне достаточно долго, обиженный тем, что я не оценил его романтический порыв. Мне стало тошно от этой картины. Я молча бросил ему бутылку водки.

— Допивай.

Бледный присосался к горлышку и выпил всё до капли. Я лёг на лавку.

— Дунем? — крысёнок присел рядом.

— Прошла обида?

Он что-то беззлобно фыркнул, затем скрутил нам косяк. После этого нас так разморило, что мы отключились прямо на жёстких лавках. Непонятно было, сколько мы так провалялись в беспамятстве, но температура в бассейне заметно упала.

— По мне будто поезд проехал, — простонал я, кое-как просыпаясь. — Эй, — я пихнул крысёнка в бок.

Тот медленно поднялся, потирая глаза ладонями.

— Чё?

— Живой? Ну отлично, — я с трудом сел, чувствуя, как комната медленно кружится. — Дай сигарету.

Бледный молча протянул мне помятую пачку.

— Погнали, — докурив, он неожиданно подорвался с места.

— Тебе что, петарду в жопу вставили? Куда?

Но Бледный не слушал и уже совал мне в руки костыли.

— За водкой.

С помощью Бледного мне удалось принять вертикальное положение, хотя мир вокруг продолжал покачиваться, как палуба корабля в шторм.

— На двух ногах бухой не допрёшь, — проворчал я, — а тут-то как?

С большим трудом мы добрались до Перекрёстка, каждый метр давался мне ценой невероятных усилий. Я очень жалел, что столько выжрал, а потом ещё и вырубился в такой неудобной позе. Мне нужен был либо глубокий сон, либо ещё доза алкоголя, чтобы притупить ноющую боль во всём теле.

— Жди тут, — Бледный с облегчением скинул меня на диван.

Я тупо уставился в пустоту, пока Бледный рыскал по Дому. Судя по тому, что был включён коридорный свет, мы продрыхли до самого вечера. Тут и там то и дело шлялись представители каких-либо стай, бросая на меня любопытные взгляды.

— Да блядь, — я потёр лицо руками.

Только бы Стервятник не увидел, в какую я распиздень.

Я спешно нашарил костыли и начал сложный подъём на ногу. Надо заползти в какой-нибудь тёмный угол, решил я, где можно спрятаться от осуждающих взглядов. Так я притащился на лестницу между вторым и третьим этажом и устроился на ступеньках, прислонившись спиной к холодной стене.

— Чё тебе там-то не сиделось? — через какое-то время ко мне подбежал запыхавшийся Бледный.

— Искал уединения, — протянул я. — Я в меланхолии.

— Мела… Чего, бля? — Бледный потряс головой, словно пытаясь вытрясти непонятное слово из ушей. — Давай уже выпьем а?

От выпитого я не почувствовал абсолютно никакого облегчения, а уж тем более удовольствия. Только сильнее отяжелела и без того гудящая голова, и страшно разболелись мышцы рук, будто я прошёл на костылях добрую сотню километров. Неожиданно, в тот самый момент, когда Бледный рассказывал мне что-то вдохновенно-грустное о печально ушедшей любви, перед глазами всё поплыло. Последнее, что я услышал, было брошенное с досадой «заебись».

— Каким чудом вы меня допёрли? — следующий миг пробуждения за этот бесконечный день был в комнате девочек на очень знакомой кровати. — Пойду я, наверное.

— Ну не торопись, — ласково прохрипела у меня над ухом Габи, — мы тут о Молли говорим.

Я потряс головой, стараясь отогнать туманную завесу перед глазами. В тусклом свете лампы, прикрытой цветным шарфом, я разглядел, что на коленях у Габи лежал Бледный, прибившийся как помойный кот. Я пнул его в плечо, он что-то жалобно вякнул. Обратить в слова свою претензию я пока не мог. Мне нестерпимо хотелось воды, пусть даже из-под крана, а мне снова совали под нос водку. Я пребывал не в лучшем расположении духа и в разговорах не участвовал.

— Вот, — рядом со мной вместо Габи оказался Бледный, он протягивал мне что-то на раскрытой ладони, — схавай, повеселеешь.

— Убери это, — прошипел я и попытался ударить его по рукам, но крысёнок вовремя спрятал таблетку в кулаке.

— Да чё ты такой злой, — надулся он, отсаживаясь подальше. — Я же помочь хотел.

— Как ты можешь жрать это, зная, что именно эта дрянь убила твою любимую девушку? — вскричал я, и на меня тут же зашикали со всех сторон.

— Потому и жру! — взвизгнул Бледный в ответ. ― Какой мне смысл здесь быть-то без неё?! Я, может, этого и не хочу, быть здесь!

Я поймал себя на том, что всё ещё думаю о том, что находится в кулаке у Бледного. По пальцам прошла забытая дрожь, чем-то схожая с электрическими искрами. Я тяжело задышал, пытаясь этим себя успокоить, но явно делал что-то не так. Обстановка накалялась.

— В пизду, — сказал Бледный, пряча нежно-зелёную отраву в карман. Я мысленно отругал себя за щенячий взгляд, которым невольно проводил её. — Пойду я. Ещё одной ночи я тут не перенесу. Без обид, девули, это не вам, — он примирительным жестом развёл ладони.

— Куда ты, блядь, пойдёшь? — я вцепился в него обеими руками. — Там небезопасно! Здесь безопасно!

— В Доме? — Бледный отчаянно вырывался. — Безопасно? Да меня доебали эти жуткие тёмные коридоры, патлатые скачущие черти, поцы какие-то мутные в ошейниках... И Крысы меня тоже напрягают. Во главе с этим шизиком сраным!

— Я думал, тебе нравится такая распиздяйская жизнь! — я ещё сильнее принялся трепать его.

— И Птицы твои меня до усрачки пугают! — Бледный замер в моих тисках, как жертва в когтях хищной птицы, но вопить не перестал. — Заходишь, а там, бля, темно, как у негра в жопе! И головы сушёные под потолком, растения кругом жуткие. Землёй пахнет пиздец, как в могиле. И эти сидят по кроватям, зырят, бошки как у сов проворачиваются. Следят, сука. А главный ваш вообще чокнутый чудила со своей дебильной стремян…

Я со всей силы залепил Бледному оплеуху. Тот завопил и упал на пол.

— Ты охуел, тварь?! — в слепой ярости я бросился на него и начал лупасить куда видел. — За базаром следи!

— Пошли оба отсюда! Вон! — Габи с силой пихнула мне костыли, едва не выбив мне глаз, Бледному она дала ногой под зад. — Нам не нужны из-за вас проблемы!

— А ну стой, сука! — я быстро схватил костыли и заковылял за припустившим прочь Бледным, с трудом удерживая равновесие на гудящей ноге.

Мне удалось нагнать его только на лестнице. Бледный остановился, сверля меня пучеглазым взором. Кровь на его нижней губе уже начала подсыхать тонкой коркой.

— Ну чё тебе?

— Так и уйдёшь? — еле выдавил я, пытаясь отдышаться после изнурительного спуска.

— А чё мне ещё делать, — пожал плечами Бледный. — Ты не сердись, Яйцо, — хихикнул он. — Ты ж мой брат.

— Твою мать, ты обосрал всё то, чем я живу, — я стоял, опираясь на костыли, не зная, куда деть переполнявшую меня горечь. Я понятия не имел, как реагировать на такой исход конфликта. — Всё, что у меня есть, что мне дорого.

Бледный опустил взгляд, пиная невидимый камешек носком ботинка.

— Я простой тупой. Прости.

— Ладно, — смягчился я, — чёрт с тобой. Не хочу расставаться на такой ноте.

— Почему расставаться-то? — удивился Бледный. — Ты как отсюда откинешься, мы и увидимся. Я группу создам.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Конечно. Я приду на твой концерт, а ты смотри не облажайся. И когда готов будешь, девчонку себе найди. Только не блядь какую-нибудь. А Молли не забывай никогда, ты понял?

— Понял, — закивал Бледный.

— Ладно, иди уже с миром, — отпустил я его, ощущая странную пустоту внутри. — А это тебе в добрый путь, — я пнул его под зад костылём.

Бледный подпрыгнул, криво усмехнулся и стал спускаться по ступенькам, постепенно растворяясь в сумраке лестничного пролёта. Я смотрел вслед его ссутулившейся фигуре, пока та не исчезла окончательно.

Алкоголь, всё ещё бродивший в моей крови, притупил все чувства, превратив момент расставания с Бледным в какой-то смазанный кадр из дешёвого фильма. Вместо спектра печали я чувствовал только опустошение и смертельную усталость. Я был уверен, что теперь это навсегда, больше мы точно никогда не увидимся. Адски жгло подмышками и на ладонях в том месте, где они касались костылей.

«А колёсико я бы съел на твоём месте».

Голос Тени опять отдавался болью в висках. Я зажмурился, прекрасно зная, что это не поможет. От него не спрячешься за закрытыми веками.

— Я больше не принимаю, — я собрался с силами, надеясь, что мой голос звучит достаточно уверенно, а не как жалкий писк. Я молил всех существующих богов, чтобы Тени по-прежнему были неподвластны мои мысли.

«Да?»

— Я чист. С того самого дня.

— Так и будешь попрекать меня этим? — Тень перешёл на диалог, умело управляя моими голосовыми связками. Хреновый знак. — Я ведь хотел помочь Стервятнику, ты должен сказать мне спасибо, между прочим.

— А себе-то ты не помог, — язвительно напомнил я. — Каково это снова стать одноногим?

Тень снова обратился в мигрень в висках. Я решил добить его наверняка.

— Взял бы себе другое тело, да и дело с концом. Молчишь? Силёнок не хватит вывезти? Или Дом не позволяет?

Тень молчал. Быть может, в его дьявольском мозгу уже зрело что-то нехорошее, но мне было наплевать, лишь бы это не вышло боком для Стервятника.

— Забываешься, Лицо. Разве ты не понял, на что я способен?

Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается неуместная отвага.

— Сделать человека себе подобным? — хмыкнул я. — Много ума не надо. Заставить силой глотать колёса? Прочие игры с разумом? Дом. Вот кто действительно сильный. А ты только служка у могущественного божества, возомнивший себя верховным жрецом. Я готов подчиниться Дому, но тебе — никогда!

«Ты глубоко заблуждаешься».

Эта мысль, вторгшаяся в моё сознание, была настолько абсурдна, что меня внезапно разобрал истерический смех. Я смеялся, как помешанный, сотрясаясь всем телом.

— Лицо, это ты там? — послышался из темноты настороженный голос Лорда.

— Не я! — удалось выкрикнуть мне прежде, чем Тень швырнул моё тело в дверной проём, переворачивая коляску. Я не успел сообразить, что она оказалась пустой, как на меня сверху кто-то навалился мешком, выбивая остатки воздуха из лёгких.

— Говори, сука, куда дел Лицо! — я чувствовал острые зубы Дракона в опасной близости от своего уха.

— Здесь твой Лицо, — произнёс Тень, неловко брыкаясь моим телом. — Мы всего лишь мило побеседовали.

— Да что ты говоришь, — процедил Лорд, — сейчас же отпускай его.

— Я уйду, хорошо, — неожиданно дружелюбно согласился Тень. — Не скучайте.

Мои мышцы конвульсивно дёрнулись, а потом обмякли.

— Он правда ушёл, — выдохнул я, как только снова стал хозяином своих голосовых связок.

Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту горчило, словно я проглотил пригоршню пыли.

Моей спине стало гораздо легче. Я слышал, как Лорд поставил свою коляску, а затем забрался в неё. Фонарик яркой вспышкой резанул по глазам. Я зажмурился, но Лорд уже направил луч света нам под ноги, помогая найти мои разбросанные костыли.

— Где кент твой? — поинтересовался он.

— Мы попрощались.

— Ну, а сам как?

Я подобрал костыли, но вставать не спешил. Лишь подполз к стене и подтянул к себе уставшую ногу.

— Меня будто прожевали и выплюнули. Есть сигарета?

Лорд, не говоря ни слова, достал пачку и с точностью бросил мне. Я поймал её на автомате и прикурил. Сигарета усилила неприятный кислый привкус во рту, но я выкурил её до конца.

— Я ведь почти сорвался, Лорд, — признался я после долгой паузы. — Я ведь не забыл. Столько раз мечтал ощутить эту горечь на языке, хотя бы ещё раз почувствовать, как плавится кожа, и ты ощущаешь всё так, будто ты оголённый нерв. Сколько бы я этого ни отрицал, я люблю это.

— До сих пор хочешь? С утра ты готов был обожраться как в последний раз.

— И кем бы я тогда был? — я задумчиво сминал сигаретный фильтр, вдавливая его в грязный пол. — Я тогда не смог бы смотреть в глаза Стервятнику. Не смог бы вынести его разочарования. Кажется, только сегодня до конца это понял. Столько ночей молил Дом, чтобы вернуться хотя бы на миг в те безбашенные дни, подарить хотя бы один хороший сон о Молли с Бледным... А зачем?.. Не нужны мне больше эти ебучие пляски со смертью, — я щелчком отправил окурок в полёт. — У нас так мало времени, и что я делаю? Бухаю чёрт знает где.

— Наконец-то ты понял, — кивнул мне Лорд из темноты.

Фонарик погас, и теперь его голос плыл в черноте.

— Странное ощущение. Я будто где-то бродил всё это время. Годы. Бездумно бродил, не понимая, где я, кто я. Будто я — уже и не я вовсе. И то время с Молли и Бледным мне кажется абсолютно далёким, хотя прошло всего несколько месяцев. А по ощущениям будто несколько жизней. Что это? — я повернулся к тёмному силуэту. — Очередная тайна Дома?

— Ответ очевиднее, чем ты думаешь, Лицо. Но не забывай, Дом не любит, когда кто-то лезет в его дела. Это Сфинкса слова, не мои.

Мы замолчали. Для себя я посвятил эту минуту памяти Молли.

Знакомый серебряный перезвон оборвал наши раздумья. Я встрепенулся, выныривая из воспоминаний, и попросил Лорда включить фонарик.

— Насколько дерьмово я выгляжу?

— Тушь не размазалась, красавица, — фыркнул Лорд.

Он посветил фонариком в сторону приближающегося Стервятника, чуть прикрыв свет рукой. Луч выхватил из темноты длинные ноги в широких чёрных брюках.

— Ты его нашёл.

— Всё в порядке. Твои худшие опасения не подтвердились.

Пока они обменивались фразами, обсуждая моё состояние так, словно меня здесь и не было, я предпринял героическую попытку подняться. Вышло хуже некуда. Трясущимися руками я водрузил себя на костыли.

— Очень неловко разговаривать, пока я в таком размазанном виде, — пробормотал я, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Бодриться получалось откровенно паршиво. От попыток улыбнуться лицо сводило судорогой.

— Идём, птенчик, — Стервятник подошёл ближе и легонько коснулся моего локтя. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки.

Мне было не по себе, что он так мягко со мной обращается. Я должен был получить нагоняй, выговор, хоть подзатыльник — всё что угодно, только не этот ласковый взгляд. Я его не заслужил.

Лорд докатил с нами до Третьей, а затем распрощался, пожав мне руку крепче обычного.

— Я не в лучшем виде, — снова попытался заговорить я, когда мы со Стервятником остались вдвоём. Я хотел подготовить его к своему нелицеприятному виду, хотя с самого утра не видел себя в зеркале.

— Пустяки, — лишь махнул рукой Стервятник. — Сегодня был день прощания с прошлым, и ты достойно с этим испытанием справился.

Мне же совсем так не казалось. Я был полностью обессилен и растрёпан, будто меня пропустили через мясорубку и затем собрали обратно неумелыми руками. В уставшем мозгу вертелась одна-единственная мысль, становясь всё отчётливее, когда Стервятник бережно усадил меня в поддон и начал осторожно расстёгивать пуговицы на испачканной рубашке. Эта мысль рвалась наружу, готовая быть выкрикнутой хотя бы отдельными словами, пусть даже не складывающимися в связные предложения.

После смерти Молли всё стало будто в сто раз чётче, резче, грубее.

— Стервятник.

Он удивлённо замер на пороге. Видимо, решил, что мне понадобилось что-то ещё помимо чистого полотенца.

— Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, — выдохнул я.

Стервятник покачал головой.

— Нет. Не сейчас, — прошептал он. — Ты устал за этот слишком долгий день.

И правда, вдруг дошло до меня, почему сейчас? Не дело вести настолько важные разговоры, когда от меня несёт перегаром и потом, и я едва держусь на ногах. Я поспешил забраться под душ, позволяя горячим струям смыть грязь этого дня.

Уже лёжа со Стервятником в нашей кровати, прежде чем провалиться в сон, у меня в голове сформировался план действий. Я был готов осуществить его прямо сейчас, если бы не смертельная усталость.

— Стервятник?

Тот сонно пошевелился рядом.

— Да?

— Я хочу позвать тебя в место, которое кое-что значит для нас обоих.

После ужина мы отправились в путь.

— Я приятно заинтригован, — Стервятник подарил мне улыбку украдкой, скрывая её от посторонних за занавесью волос.

Мы остановились перед лестницей на третий этаж. Она на удивление пустовала, словно Дом специально расчистил для нас путь. Быть может, сегодня он действительно был на нашей стороне.

— Можно взять тебя за руку?

Стервятник молча протянул мне ладонь. Зажав костыль под мышкой, я обхватил его окольцованные пальцы своими.

— Знаю, это не тот день, о котором стоит вспоминать, — сказал я, глядя на наши переплетённые пальцы, — но именно он дал настолько сильные эмоции. И его я помню.

— Догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, — тихо ответил Стервятник, обращая ко мне взгляд янтарных глаз.

Мы поднялись выше, к пожарной лестнице.

— Всё, как в тот день, — я отбросил костыли за лестницу.

Стервятник нахмурился.

— Не волнуйся, — я потянулся и поцеловал его в лоб, прямо в эту складочку сомнения.

Я не был мастером слова, пусть и Стервятник, сам того не зная, учил меня нормально выражаться, я всё равно не смог бы сейчас подобрать нужных, непошлых слов. Своим восхождением я хотел показать, что те мои слова, что будут сказаны после, не просто красивая мишура, не пустой трёп от скуки или алкоголя. Я хотел доказать, что готов зубами вырывать лучшие дни для нас. Пока они ещё есть, пока я здесь и дышу. И я готов понести наказание лестницей за то, что понял очевидное так поздно. Это было моё искупление вины за гулянки, пьяное хулиганство, за Жида. За каждый день, когда я не видел того, что было прямо перед глазами.

На пятой или шестой перекладине меня стали подводить руки, норовя с минуты на минуту ослабить хватку. Нога была мне слабой опорой, но я упорно цеплялся её носком за перекладины, с её помощью я отталкивался и швырял своё тело вверх. Пот, кажется, катился из каждой моей поры. Я сцепил зубы, грозясь раздавить зажатый у меня в зубах фонарик, который только добавлял неудобств в моём восхождении. На последней ступеньке я швырнул себя вперёд и рухнул на чердачный пол вместе с люком. И только тогда позволил себе посмотреть вниз.

— Порядок, — выдохнул я.

Восхождение Стервятника заняло гораздо меньше времени. Я лежал у люка и позорно дрожал мышцами, как стиральная машинка на полных оборотах. Стервятник приземлился на меня.

— Лицо, ты сошёл с ума, — выдохнул он мне в шею, — серьёзно.

Мы отползли подальше от опасной пропасти. Повисла тишина. И я, неожиданно для себя, даже не знал, с чего начать.

Голова была пуста, как выжженное поле. Я смотрел в темноту, на трещины в старом полу, на отблеск фонаря, дрожащий на стене, и ощущал внутри всё сразу: и желание говорить, и страх быть неправильно понятым, и комок в горле от невыразимого.

— Не лучшее место, чтобы говорить о высоком, — наконец сказал я, собирая разлетающиеся мысли. — Но, наверное, именно поэтому и надо. Пока не стало поздно.

Я подумал о Молли, её огромных прекрасных глазах и милой улыбке, которую я больше никогда не увижу.

— Я боюсь потерять тебя.

Слова застревали в горле, но я знал, что должен продолжать. Воспоминания о Молли тяготили меня, тянули к земле, но стоило мне взглянуть на Стервятника, как что-то внутри снова тянулось к свету. Я пошарил в полумраке, ища его руку, но она сама порхнула мне навстречу. И я тут же увидел будущее, которое мог потерять, если сейчас промолчу.

— Тогда я думал, что это просто долг, что я должен защищать тебя, как вожака, — я говорил, спотыкаясь о собственные слова. — Я ошибался… Я тогда во многом ошибался, надеюсь, ты простишь меня.

Стервятник молчал, но его пальцы крепче сжали мою ладонь.

— Теперь я понимаю, что это был лишь повод. Не потому что ты важен стае. Ты важен мне. Ты стал той частью меня, которую я всё это время не мог найти.

Мне так много ещё хотелось сказать, но я никак не мог облечь в слова то, что горело в груди. Как выразить словами это пламя, если язык слишком груб для такой нежности? Именно на этот пылающий очаг опустилась прохладная ладонь.

— Я тебя слушаю, — Стервятник приложил палец к моим губам, останавливая поток сбивчивых фраз. — Говори.

И я вдруг понял — не надо. Он уже знает всё, что я мог бы сказать. По тому, как я смотрю на него, когда думаю, что он не видит, по моим рукам, которые всегда находят повод коснуться его — поправить волосы, стряхнуть невидимую пылинку, просто задержаться на спине чуть дольше необходимого.

Я готов был поклясться, что под его ладонью вспыхнул тёплый жёлтый свет, разливаясь по телу и согревая даже кончики пальцев. Я догадался, что могу говорить не пошлыми фразами, что слова тут не нужны вовсе.

Мысли проносились вихрем, пока я осторожно касался его лица в полумраке, запоминая каждую черту, каждый изгиб. Я мог бы нарисовать его с закрытыми глазами, если бы умел — уши в серёжках-колечках, узор на ладонях, овал лица. Мог бы даже писать стихи, если бы знал нужные слова. Но вместо этого я лишь молча смотрел, очень долго и очень пристально, и, кажется, в моём взгляде он увидел всё, что я не осмеливался произнести вслух.

— Я не понимаю, — наконец выдохнул я, разрывая тишину. — Чем я это заслужил?..

Стервятник тихо рассмеялся в ответ.

— Это я себя каждый день спрашиваю, — его голос дрогнул. — Сколько ждал, и ведь дождался… Не верится даже.

— Ждал? — я отстранился, чтобы лучше видеть его лицо.

— Я думал, ты никогда не поймёшь. Я ведь даже не особо скрывался.

Я на минуту застыл, перебирая в памяти десятки моментов — его взгляды, которые я списывал на беспокойство вожака, улыбки, предназначенные почему-то только мне, случайные прикосновения, от которых по коже бежали мурашки. Все знаки всегда были там, прямо перед моими глазами, а я просто не замечал… или не хотел замечать.

— Почему ты не сказал раньше?..

Стервятник вскинул бровь и бросил на меня такой красноречивый взгляд, что я моментально понял, насколько глупо это прозвучало. Могильник, ну конечно.

— Лицо, я говорил. И не раз. Возможно, не словами, но всё же…

— Прости, — я опустил глаза и криво усмехнулся. — Я просто…

— Просто не был готов, — тихо продолжил он, и не было ни упрёка, ни обиды в этих словах. — Всё так, как и должно быть. В своё время, своим путём.

Он сказал это спокойно, с уверенностью, которая бывает только у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся. Будто знал, что я непременно дойду сам, без подсказок и намёков. И в осознании этого мне вдруг стало удивительно легко.

Я посмотрел на него — и меня накрыло с головой.

Вот же оно. Вот как это должно чувствоваться.

Мне казалось, что такое бывает только в книгах или фильмах, что настоящие люди не могут такого испытывать. Но, видимо, я ошибся и здесь, как ошибался во многом другом. Ведь откуда мне было знать, что можно стать с кем-то настолько родными, что даже тишина становится не тягостной, а уютной и тёплой? Что можно смотреть на человека и видеть в нём не только его самого, но и ту часть себя, которой всегда чего-то не хватало? Что кто-то может принять тебя целиком, со всеми твоими страхами, комплексами, внутренними демонами — и не отвернуться, не испугаться того, что увидит. И что ты примешь его в ответ, со всеми шрамами, видимыми и невидимыми. Я ведь такого никогда не испытывал.

— Я не знал, что так бывает, — прошептал я. — Что можно просто быть рядом. И чтобы этого было достаточно.

Я всегда думал, что любовь — это буря, рывок, вспышка. А оказалось, любовь — это он, который никогда не просил ничего, кроме честности, который не отворачивался от меня даже в состояниях, когда я сам себе был омерзителен. Он стал моим домом задолго до того, как я это осознал. И я любил его вместе со всей его болью, со всеми недостатками, со всем прошлым, какое бы оно ни было.

Ты — мой свет. Ты — весь мой мир.

Ну как ещё это объяснить?..

Слова, так долго бившиеся внутри, готовы были наконец вырваться наружу. Не важно, что я скажу все неправильно, что запутаюсь и собьюсь. Даже если я не смогу объяснить, что именно чувствую — это не имеет значения. Он поймёт.

Я хотел сказать, что безмерно уважаю его, принимаю его, не жду, что он станет другим, и что остаюсь рядом не потому, что удобно, а потому что не могу иначе. Но все эти слова показались бы недостаточными, слишком маленькими для того огромного чувства, что переполняло меня. Поэтому я просто придвинулся ближе, запечатывая ответное «люблю» поцелуем.

Что-то искоркой блеснуло в темноте и упало мне на руку.

— Ну что ты? — я обхватил лицо Стервятника ладонями и принялся целовать щёки, нос, уши — всюду, куда попали слезинки. — Ну почему ты плачешь? Что я сделал не так?

Удивительно: раньше я бы испугался. А теперь — хотел сберечь каждую.

— Это от счастья, — прошептал он. — Что теперь будет?

Я снова коснулся его лица, не переставая пальцами смывать ненужный грим. Я пытался смахнуть с него все слои времени и боли, что сделали его Старой Птицей, чтобы добраться до настоящего — до того, кем он был на самом деле.

— У нас есть время, — начал я, беря его руки в свои. — Целая жизнь, если позволишь. Я буду с тобой. Насколько позволит Дом, а может, и дольше, — я сделал глубокий вдох, собираясь с силами для самого важного. — И ты можешь быть любым. Любым, слышишь? Я не уйду.

Стервятник смотрел на меня, и впервые я не увидел в его взгляде ни печали, ни траура, ни усталости — всего того, что годами копилось в глубине его глаз. На меня смотрел человек с абсолютно цельной душой, словно все разрозненные осколки наконец-то собрались воедино.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Есть чувства, которые не нуждаются в названиях; вещи, которые существуют между вдохом и выдохом, между ударами сердца. Нам не нужны были слова, чтобы назвать то, что было между нами. Оно просто было.