отрицание (1/2)

Мы появились у Серого Дома в конце гнилого лета, сменившего, наконец, слёзы на песок. Небо издевалось, дразня последним теплом уходящего солнца. Настроение было ни к чёрту.

Мой отец шёл чуть впереди, держа под руку мою мать. Интересно, замечали ли они на себе пристальный взгляд Серого Дома? Потому что я ― да. Шёл и упорно смотрел себе под ноги, но всё же чувствовал на коже липкие щупальца любопытства. Я вглядывался в носки своих кроссовок, краем глаза замечая крепкую спину отца. Затем переводил взгляд и видел худые пальцы матери. Её острые плечи двигались в такт осторожным шагам. Перед тем, как войти внутрь Серого Дома, мать поцеловала нательный крест, и, быстро упрятав его обратно под одежду, что-то прошептала себе под нос. Удостоверившись, что родители ушли вперёд, я отделился от них. Всё так же не отрывая взгляда от носков своих кроссовок, я пробрался во внутренний двор Дома.

И враз стал похож на себя же, но лет пяти — с любопытством рассматривал цветастые стены, разрисованные какими-то безумцами, изучал окна, ни одно из которых не казалось пустым. Я чувствовал на себе взгляды тысячи скрытых глаз, наблюдавших за мной. Над крышей, усеянной бессчётными антеннами и проводами, в ослепительном голубом небе, вереща, метались птицы. А я стоял, задрав голову и раскрыв рот. Моя бейсболка упала на песок позади меня, но я совершенно не обратил на это внимания.

Меня нетерпеливо окликнули. Наваждение прошло. Детский восторг испарился, словно влага на асфальте в летний зной. Опустив голову, я попытался проморгаться от солнечных бликов — перед глазами всё было жёлтым и пятнистым. Затем поднял с земли бейсболку и огляделся. Уже ничего не казалось мне таким красочным и чудесным. Я заметил гаражи и мусорные баки за проволочным забором, заброшенные щербатые дома через пустырь… Дом предстал передо мной таким же, как и многие подобные: заброшенным жилищем, которое облюбовали местные маргиналы и фрики. Птичий писк давил на мозг и выводил из себя. Нелепая раскраска на растрескавшейся штукатурке раздражала ещё больше. Кто это вообще сделал?

Дом встретил прохладой, запахами столовой, курева и ещё чего-то непонятного. После солнечного дня непривычно было входить в полумрак. Изнутри здание оказалось ещё больше испещрено трещинами штукатурки и рисунками, которые вихрем тянулись и дальше по длинному коридору. Я решил, что можно провести целый день, разглядывая только его. Интересно, все ли этажи такие? Опять почувствовал на себе хитрые прячущиеся глаза, но коридор был тих и пуст. И куда подевались все обитатели?

В молчании мы с отцом добрались до кабинета директора. Говорить было не о чем. Отец уже всё объяснил: мол, отдают не просто так, да и всего на год. Так будет лучше и безопаснее. После того, как меня заподозрили в том, что я захватил чужое тело, заняв место их сына, я уже не удивлялся ничему. И, возможно, это пятнистое место действительно безопаснее, чем родной дом. Главное, чтобы кормили и не приставали с глупыми вопросами. Драться я умею.

Вздохнув, я потянулся в карман за сигаретами — тут явно не относятся к курению строго. Да и стены здесь жёлтые совершенно точно не от старости.

Отец беззлобно хлопнул меня по рукам. Я уцепился за пачку, но зажигалка всё же улетела в неизвестном направлении.

― Подними голову, на тебя хотят посмотреть, — негромко посоветовал отец.

Оказалось, что мы добрались до кабинета директора. Директор ― сухой, пятнистый, как и этот дом, и косматый, как пень в лишайнике ― восседал за столом. Над ним алел огромный огнетушитель. Я откинул назад волосы, показав татуировки на лице. Чётко и ясно произнёс свои имя и фамилию, назвал возраст. Я делал так уже тысячи раз в отделении милиции своего родного района. Ничего сложного. Директор что-то хмыкнул в ответ. Затем вступили в разговор родители, раздалось шуршание каких-то бумаг. Я что-то слышал: директор возражал по поводу моего возраста, и, наконец, сдался, пробормотав что-то похожее на «был тут уже один случай». Его прервал внезапный крик матери.

— Крест выбросил! Не признаёт креста! — мать тыкала в меня худым пальцем. Её лицо исказилось, рот кривился, сухие губы поджались, обнажив зубы. — Не мой это сын! Не мой! Демон в нём сидит! Подкинули! Подменили! За решётку его, чёрта рогатого! Письмена сатанинские на лице нарисовал!

Отец крепко ухватил мать сзади, удерживая её за острые локти. Она судорожно билась в его руках, платок съехал на затылок, волосы выбились из пучка и теперь мотались из стороны в сторону. Трясущимися руками она сжимала нательный крест. С проклятий мать перешла на молитвы. Я оцепенел и, как обычно, таращился, прося какого-нибудь бога — может даже того, которому мать возносила молитвы, — чтобы он прекратил этот кошмар. Мне было невыносимо больно, стыдно и отвратительно неприятно.

Директор упорно рассматривал бумажки и прочую ерунду на столе, словно пытаясь за ними спрятаться. Я попятился, предполагая, что сейчас мать начнёт брыкаться ногами. Беспокойно покосился в сторону, ища подходящее средство для обороны. Но отец уже уговорил мать выпить хотя бы воды. А может, он незаметно дал ей таблетку?.. Так или иначе, она стала затихать, быть может, устала. Я вспомнил кое о чём и содрогнулся: раньше у неё хватало сил очень долго бегать за мной с ножом, совершенно не уставая. А вот я выматывался.

Она удалилась в угол кабинета, кособоко натянув на волосы платок и не переставая ни на секунду бормотать молитвы. Я посмотрел на отца. Вырываясь, мать исцарапала ему руки. Я молчал, пытаясь проглотить липкий комок в горле. Отец без слов понял меня. Послышался тихий стук. Мы, не сговариваясь, посмотрели в угол. Мать, всё ещё бормоча молитвы, перемежающиеся со странными словами, начала биться лбом о стену. Я, как и мой отец, как и мой старший брат, знал: одним стуком здесь не ограничится. Бормоча что-то, понятное только ей, она будет каждый раз калечить себя всё сильнее и сильнее. Я нырнул в сильные руки отца, не стыдясь даже того, что в носу предательски защипало. Как в детстве. Он дал своё непременное напутствие, которое сопровождало и помогало мне всю мою короткую жизнь: давать отпор и наказывать всех, кто осмеливается оскорблять.

Послышался скрип. Это директор нервно заёрзал на своём месте. Кажется, мы ему тут уже надоели. Тогда папа напоследок хлопнул меня по плечу и быстро вывел мать из кабинета. Я остался сидеть один.

Тощий директор шуршал бумажками, совершенно забыв про меня. Я же отвернулся, стараясь смотреть на свои руки. Шарил от скуки в карманах. С печалью осознал, что зажигалку, которую брат отдал мне на память, вряд ли уже когда-либо найду. Кажется, мы сидели так очень долго. Сидели и молчали.

Через какое-то время послышался стук в дверь. Директор вскинул густые брови и пригласил войти. Я тоже поднял голову и с интересом уставился на пришедшего человека.

Сначала я подумал, что он один из воспитанников, но при ближайшем рассмотрении увидел, что это молодой мужчина. Впрочем, для воспитателя всё равно мелковат... Наверное, местные держатся с ним как с приятелем. Горбоносый, коротко стриженный, глаза навыкате. Он мне напомнил какого-то грызуна — разве что двух острых зубов не хватало для полного сходства.

Видимо, воспитатель пришёл по своему вопросу, но директор тут же взял его в оборот. Я заметил тень недовольства на чужом лице. Директор пятнистым пальцем указал в мою сторону. Я медленно поднялся на ноги.

Воспитатель поздоровался и забрал мою сумку. Я немного посопротивлялся, но всё же позволил ему самому тащить эту громадину. Всё равно она тяжёлая.

Мы вышли в коридор и направились к лестнице. По дороге воспитатель представился.

— Имён у нас нет. У тебя тоже пока что нет: дети сами дадут, ты подожди. Ну, а меня зовут Жид. Так меня и называй. Директора зовут Акула, если что.

Мы поднялись на второй этаж.

Я кивнул, хотя толком не понял эту странную фишку с именами. Из столовой повеяло запахами готовящейся еды. Как же есть охота…

Здесь по стенам тоже вились рисунки и надписи, но очень осторожно, словно с опаской. Мы прошли мимо каких-то классов, комнат, странной рекреации со сломанным телевизором и дряхлым диванчиком, и после этого перекрёстка безумие на стенах расцвело, раскрылось в полной мере, даже заползло на потолок. Имена, записи, рисунки, цвета — всё смешалось, штрихи налезали друг на друга. Я обалдело смотрел по сторонам. Жид шёл чуть впереди, совершенно не обращая на это внимания.

Я заметил, что на этаже окон нет. Значит, они только в комнатах?

Мы как раз проходили мимо очень шумной комнаты, за дверью которой кто-то странно копошился и ужасно вопил. Секунду спустя оттуда высунулась башка с ирокезом и подозрительно уставилась на нас. Затем вылез и сам панк, весь в цепях и прочей дребедени. Жид посторонился, давая ему пройти. Я попытался заглянуть за эту странную дверь, но её уже закрыли.

Следующими у нас на пути оказались прыщавые парни в кожанках. Теперь уже они вежливо отошли, пропуская Жида первым, окинули меня заинтересованным взглядом и удалились, гремя сапогами на весь коридор.

— Твоя комната Третья… — указал Жид на дверь. Он протянул руку, чтобы передать мне сумку, но его перебил вылетевший из соседней комнаты парень, весь увешанный побрякушками, типа какой-то этно-бижутерии. Он засмеялся и лихо закрутился на своей коляске. Из-за таких ловких трюков в разные стороны полетели бусинки и мелкие пёрышки. И этот парень, сука, вопил!

Я прислушался к его странной «песне». Оказалось, что она обо мне.

— Вот он и пришёл! Вот и пожаловал! Вот и явился тот парень! Тот парень с чернилами, что скрывают его бледный лик!

На его завывания откликнулся хор недовольных голосов, слёзно умоляющих заткнуться. Откуда-то выехал блондинистый парень и так вцепился в воющего, словно собирался задушить. Но он только заткнул ему рот, а затем брезгливо поморщился и отъехал, оттирая руки от слюней первого.

Я моргнул, получше рассматривая чудиков. Этот блондин… Такие красивые люди вообще существуют в природе? И почему другой парень носит бусы? Мне казалось в тот момент, что я попал на самое масштабное сборище неформалов, которое когда-либо видел.

Лохматый парень, выглядящий словно человеческое олицетворение Вудстока, снова завёл свою песню о «странных письменах на бледной коже, что сравнима лишь с Луной», но я его уже не слушал.

Все те невидимки, тайно наблюдавшие за мной на первом этаже, здесь обрели плоть и предстали во всей красе. Разношёрстный пёстрый балаган — одноногий, двуногий, стоящий и сидящий — окружил меня. Мне стало казаться, что они заполонили весь коридор.

— От тебя пахнет Наружностью, — прошептал кто-то прямо мне на ухо. Я резко оглянулся, но так и не увидел говорящего.

Хлопнула дверь Третьей комнаты. Все в ту же минуту затихли. Остались только мелкие смешки, остатки вздохов и тихий шорох. А потом вдруг и это исчезло. Меня оглушила внезапная тишина. Я поднял голову, видя, как ко мне приближается высокий худощавый парень, прихрамывая и стуча тростью. У него были длинные светлые волосы и странные желтоватые глаза (как у какой-то замысловатой птицы), спрятанные под чернотой век. Он сделал жест рукой в знак приветствия, ключи на его одежде звякнули в такт.

— Добро пожаловать, — просто сказал он.

Я молчал, чувствуя себя полнейшим идиотом.

— Это Стервятник, — Жид взял инициативу в свои руки и, вручив сумку, подтолкнул меня в сторону открытой двери. Я покорно последовал за Стервятником.

В комнате пахло теплицей и влажной землёй. Мне указали на мою тумбочку и кровать, на которую я и залез, затихая. Обвёл взглядом пустые стены и различные горшки. Запах тихо обволакивал меня, успокаивая.

— Птенчика не трогайте. Пусть обвыкнется, потом и познакомитесь, — мягко сказал Стервятник.

Оказывается, в комнате было ещё несколько детей. Я их слышал, но не видел. Они попрятались, как птицы, среди растений этой странной комнаты…

Опять показалось, что за мной кто-то наблюдает. Я чувствовал на себе взгляд этого странного парня, но краем глаза заметил, что и он задремал. Я тоже потихоньку проваливался в сон, надеясь, что скоро можно будет поесть.

«К входящему Дом поворачивается острым углом. Это угол, об который разбиваешься до крови. Потом можно войти».

Я вычитал это на какой-то из разрисованных стен. Помню, как долго смотрел в пустоту. С каждой проведённой здесь минутой моя кожа всё больше покрывалась парящим в воздухе соком растений и влагой, смешанной с горьким запахом подкормки. Кажется, даже свежие простыни пахли не порошком, а тепличной землёй. А потом я незаметно для себя провалился в сон, впитывая этот терпкий аромат каждой своей порой.

Проснулся совершенно разбитым ― нечего было спать днём. Я поднял голову и нос к носу столкнулся с мальчишкой совершенно средней внешности. Он не счёл нужным представиться.

— Папа Стервятник сказал, чтобы я обязательно отвёл тебя поесть, — пробормотал он, нелепо разворачивая свою коляску к выходу.

Я сполз на пол, нащупал кроссовки и двинул за ним.

Коридор мы миновали молча. Я продолжал рассматривать рисунки на стенах, пытаясь понять странные завитушки-надписи, а этот парень то и дело посматривал на меня… как на идиота.

Столовая пахла как ей и полагается, а вот выглядела необычно. Моё внимание привлекла изразцовая печь в углу. Сколько же лет этому Дому? Поглазев на местный контингент, я таки смог заметить Птиц, как они сами представились, где-то вдали. Туда и уехал мой провожатый. За столом уже собралась вся стая ― чистой воды цирк. У каждого, кроме Стервятника, был слюнявчик со смешным детским рисунком, что ярко контрастировал с их хмурыми физиономиями. Стервятник глядел на меня не моргая. Наконец он кивнул, вполне себе дружелюбно, и пригласил присоединиться к трапезе. Любопытные глазёнки зевак жгли мне спину, а периферийным зрением я ежесекундно натыкался на косые взгляды исподтишка.

«Ничего, ― утешал я себя, ковыряя вилкой сгоревшую котлету, ― обычный интернат». Скоро им надоест пялиться, и они займутся рутинными делами. Ведь игра в гляделки ― довольно скучное занятие.

— Ты понимаешь, всё из-за твоего лица, — сказал мне кто-то из состайников, — новичков обычно так долго не рассматривают.

Хотелось съязвить, но я передумал, вместо этого вымещая всю свою злобу на котлете. Закидывал в себя еду и глотал, практически того не замечая. После котлеты в рот отправились бутерброды, которые я тоже почти не жевал. Через несколько минут, когда из еды остался только чай, я решил, что всё же сыграю по их правилам, и начал таращиться на тех, кто сидел за столом. Типичная готическая стайка с крючконосым лидером во главе и смехотворными слюнявчиками на шеях. Вожак, вопреки всему своему гротескному великолепию, спокойно постукивал ногтями по подносу. По его левую руку, через одно место, копался в тарелке тот парень, что проводил меня сюда, а по правую ― темноволосый мальчик со сросшимися густыми бровями. Он сидел бок о бок с по-ангельски красивым парнем и время от времени мило ему улыбался. Весь ужин я ломал голову, но так и не понял, почему же то место рядом со Стервятником пустовало. Боятся его, что ли?

После ужина я поднялся вместе со всеми и побрёл к выходу, надеясь затеряться в толпе Птиц в странных чёрных одеждах, похожих на мои шмотки. Интересно, меня поэтому сунули в Третью? Очевидно, что я не вписываюсь к панкам с каким-то безумным рыжим типом во главе или же к колясочникам, что похожи на свидетелей Иеговы из-за своей чёрно-белой одежды. Ещё там были парни в кожанках и заклёпках, но, эм… Нет. И в самом центре ― совершенно разношёрстный стол, как парад фриков со всех закоулков города. Я так и не понял, кто там главный. Наверное, лысый безрукий верзила со сломанным носом или же белобрысый качок. Думаю, всё-таки последний.

Замешкавшись на выходе, я совершенно по-идиотски столкнулся с очень тощим длинноволосым типом. Присмотревшись, я понял, что его волосы были спутанными и сальными, а вся одежда и голые пятки ― в засохшей грязи. Пахло от него соответствующе.

— Да вот же бля! — это вырвалось из самой глубины души. Когда я понял, что он испачкал мою одежду крошками свежей земли, меня охватило отвращение. Я принялся отряхиваться. — Сука! Слепой, что ли, раз не видишь, куда прёшь? Кривоногая жопа, блядь!

— Вот тут ты чертовски прав, собака, — парень резко обернулся и сверкнул мутными зрачками невидящих глаз. Покрытые плёнкой радужки будто прожигали меня насквозь.

— Пиздец, — я, как ребёнок, резко шарахнулся в сторону, потому что слепой тип собирался меня обнюхать, бля! ― Пиздец…

По спине поползли мурашки. На этот спектакль уже сошлась посмотреть добрая половина столовой. Слепой вдыхал мой запах, как какое-то дикое животное, запоминая его. Я же попытался взять себя в руки.

— Ты бы помылся, что ли, — шипел я, трясясь от омерзения. ― Или руки тоже нерабочие?

Передо мной в неприятной близости был его лягушачий рот, весь покрытый гнойными болячками в корках.

― Так ты не стесняйся, попроси кого-то из своей стаи помочь!

Парень промолчал, и тогда я отпихнул его плечом к стене, направляясь к своей стае. Меня тут же догнал лысый с протезами вместо рук. Пришлось остановиться и послушать его.

— Это плохая идея ― выпендриваться на хозяина Дома, парень, — предупреждающе сказал он, блеснув кошачьими глазами. — И никаких тебе скидок, раз ты первый день тут.

— Хозяина? Дома? — я усмехнулся и краем глаза заметил, как испуганно Птицы смотрели на меня, в то время как Стервятник осуждающе качал головой. — Он его что, обоссал, раз Дом теперь его? Не смешите меня! Да я этого «хозяина» в два счёта сломаю!

И уже серьёзно добавил:

― Передайте: пусть ко мне не лезет, а я не буду лезть к нему. И всё будет заебись!

Нагло сплюнув на пол, я направился за Птицами, пока не забыл, где меня поселили.

Всё началось с того, что я нашёл зажигалку у себя в кармане. Я прекрасно помню, как искал её, ползая по полу, заглядывал в каждый угол и за каждый горшок, но так и не нашёл. Может, кто-то нашёл её первым? Поиграли и подбросили обратно? Но откуда они узнали, чья она? Этот Дом меня до мурашек пугал своими слепыми коридорами без окон, трещинами-паутинами на потолке, и постоянными взглядами в спину, когда ты, казалось бы, совсем один.

У меня отняли прошлую жизнь и имя. Тюрьма ли это? Нет, не совсем. Я волен делать что угодно, но стою в начале пути и дрожу от каждого шороха. Это ли называется «свободой»? Или, скорее, пожизненным заточением? Я принял самое логичное на тот момент решение ― вышел в ночной коридор, путаясь в причудливости татуированных стен. Бесцельно брёл по Дому ― печальный, безымянный и потерянный. Я потерялся сам, потерял счёт времени и сигаретам, что выкурил, не зная, где достану ещё. Я, подобно щенку, обыскивал каждый угол, желая спрятаться, но нигде не мог найти уединение.

Так я спустился на первый этаж, прошёл по пустому коридору до самого его конца. Прошёл игровые автоматы, прачечную, библиотеку. И тут в тупиковом ответвлении я увидел старую, побитую жизнью дверь. Немного посветив зажигалкой, я заметил истёртую табличку с надписью «Бассейн». Мне стало интересно.

С любопытством я посмотрел в замочную скважину, ожидая, что она будет забита каким-нибудь мусором. Но от удивления отпрянул: из щели пробивался мягкий голубой свет, чем-то похожий на ртутные лампы. Чёрт! Мне непременно нужно было попасть внутрь.

Я в каком-то лихорадочном возбуждении заметался на месте. Подёргал ручку ― заперто. Ну, неудивительно. Вдруг замер и прислушался. Мой уставший мозг принялся генерировать все возможные варианты появления этого странного мерцания. А если за дверью кто-то есть? С трудом могу представить, что это естественное свечение, созданное природой.

Неожиданно для себя я рванул в противоположном направлении, ловко маневрируя в темноте, будто живу тут давным-давно. На удивление беспрепятственно выскочил на крыльцо Дома. На самом деле, я думал, что на ночь здание запирается. А тут и сторожей нет… Что ж, тем лучше!

Быстро сообразив, я наугад пошёл направо, в темноту. Пробирался через заросли, то и дело спотыкаясь. Должно быть, это здесь. Я поднял голову и посмотрел на угол здания. При внимательном рассмотрении стало ясно, почему бассейн закрыт ― обвалилась крыша, причём давно, если судить по тоненьким деревцам, неловко обосновавшимся на осколках черепицы. Чуть дальше, под окнами, валялись какие-то мешки. Похоже, ремонт бросили, не успев начать. Значит, эта пристройка точно никому не нужна. Или же я наткнусь на очередную кучку неформалов, только и всего. Возможно, они будут враждебно настроены. Или нет. Терять мне всё равно нечего.

Пока я думал, ноги сами понесли к груде кирпичей. Кряхтя, взобрался на неё и махнул в пульсирующую темноту абсолютно не глядя. Я просто сиганул в тёмную пропасть. К счастью, только завалился на задницу, но быстро поднялся. Оказался я в подсобке или раздевалке. Везде было темно и затхло, и нигде ни намёка на странное голубое свечение. Мне почему-то стало до слёз тоскливо в этой пыльной клетке. Кажется, я даже проскулил, напугав сам себя.

Миновав душевые, выбрался в просторный зал с высокой крышей. Шаги гулко отдавались в тишине покинутого помещения. Казалось, зал бесконечен, потому что его дальние углы тонули в темноте. И ― бинго! ― я был прав! Стены и бассейн были облицованы голубой, синей, зелёной и белой плиткой, но светились не поэтому. Бирюза мерцала отовсюду. Заворожённо я смотрел по сторонам, прекрасно понимая, что не найду источник странного свечения, потому что оказался в самом его центре.

Немного побродив, я нашёл единственную лестницу и спустился в бассейн, давно не заполняемый водой. Лёг на дно, ещё хранившее тепло уходящего лета, и уставился в потолок. Необъятная темнота простиралась надо мной величественным каменным сводом. Я отбросил мысли о том, что когда-то, миллионы лет назад, это был просто задрипанный интернатовский бассейн. Теперь это место ― мой личный храм. Почему нет?

В темноте зияла дыра, через которую в помещение затекало ночное небо с ещё по-летнему яркими звёздами, лаская и целуя побитый кафель, грязные швы. В плохую погоду, должно быть, здесь стоит болото. Но об этом я не думал. Я просто лежал и вбирал в себя энергию, которая фонтаном била со дна. Казалось, я и сам превратился в сгусток энергии.

Я эгоистично решил, что теперь это моё место, и снова потерял счёт времени. Я не знал, сколько так пролежал, уснул или нет. Решил подняться, когда понял, что окончательно замёрз.

И тут что-то привлекло моё внимание. Что-то, на миг попавшее в поле зрения, а затем пропавшее. Что-то вело меня, дразнило. Возможно, это была пивная крышка или осколок стекла, но я, как сорока, хотел это заиметь. И тогда пополз в ту сторону на четвереньках. Цапнул это что-то и повертел в руках. Обычный жетончик прямоугольной формы с закруглёнными краями, болтавшийся на цепочке. Что удивительно, он даже не блестел ― походил цветом на старую медь. На жетончике не было ни имени, ни комнаты — ничего, что помогло бы определить личность владельца. Только одна неаккуратно вырезанная буква «М». Я положил находку в карман. Всё. Больше ничего не напоминало о том, что здесь кто-то когда-то был.

Я намеревался заночевать тут, но что-то меня остановило: какое-то странное ощущение, будто за мной наблюдают. Тогда и понял, что пора уходить.

Выбирался тем же путём. Думал, пф, мелочь, а оказалось сложно. Сначала подтягивание на руках, потом заброс ноги на препятствие… Всё. Поблагодарив бокс за натренированные мышцы, я рухнул на траву, шипя под нос ругательства, и решил для себя, что нужно будет придумать другой путь, иначе когда-нибудь точно сломаю здесь ногу. Позже вспомнил про мешки, которые могли бы послужить ступеньками.

Я отлёживался, вдыхая тяжёлый запах травы и земли. Кажется, даже внимал земле, упрашивая дать мне сил. Я был вымотан и хотел спать. Тело не слушалось, но я заставил себя подняться. Напоследок обернулся и быстро взглянул в слепые, пыльные окна. Голубого сияния не было. Меня опять пробрало, но не от холода. Я поёжился.

Пока крался до крыльца, сзади то и дело раздавались шорохи. Я напрягся. Кто это? Воспитатель бы не таился. Кто-то из детей? Тот мерзкий слепой пацан? Ещё чего не хватало! На всякий случай я проверил в кармане нож. И похолодел от ужаса ― его не было.

Замешкавшись, не заметил, как кто-то подошёл со стороны. Услышал только последние «топ-топ-звяк», и тут же когтистая лапа легла на плечо. Разумеется, от неожиданности я закричал.

― Блядь! Ебать тебя в рот, Стервятник! Ты меня до усрачки напугал! ― обернувшись, я столкнулся нос к носу с вожаком Третьей.

Стервятник сонно взирал на меня жёлтыми глазами. Затем нахмурился, придав своему облику хищный вид.

― Ты зачем вышел? Моё упущение ― стоило сразу сказать тебе, чтобы не шнырял по Дому по ночам. Многое можешь увидеть, многих можешь встретить. И не все они дружелюбны… Пошли, я провожу тебя.

Я непонимающе смотрел на предводителя Птиц. Сейчас мне хотелось одного ― поскорее оказаться в комнате, в своей безопасной теплице. Слова Стервятника отозвались мурашками по всему телу, всё желание ночных прогулок было отбито. Я дрожал от холода и страха, а про сияние в бассейне и думать забыл. Ну его к чёрту.

Стервятник пропустил меня вперёд, дыша теплом в спину и позвякивая своими ключами. Мы ощупью пошли через тёмный холл к лестнице. Мне хотелось зажмуриться и припустить до своей кровати, как в детстве.

Воображение разыгралось, с удовольствием демонстрируя тени, будто сотканные из тумана, шевелящиеся по углам Дома. Что-то проскользнуло крысой по потолку. Где-то что-то скрипнуло в темноте. Я брёл на лязгающие звуки ключей Стервятника, воображая себя перепуганным птенцом, жмущимся к папиному крылу. Увидев простенькую дверь и зачуяв запах растений, я обрадовался им, как родному дому, и тут же нырнул под одеяло и затих.

Но сон не шёл. Когда я успокоился, то до ужаса захотел спросить Стервятника про бассейн. Разузнать, почему он закрыт, почему не ремонтируют крышу, почему обитатели Дома не ходят туда. Так много вопросов и никаких ответов… С этими мыслями я и провалился в сон.

Несколько раз за день ― в спальне, в классной комнате, в столовой ― я собирался спросить. Но стоило только встретиться с жёлтым взглядом пытливых глаз, как тут же закрывал рот. Не то, чтобы Стервятник был такой устрашающей фигурой, однако не зря его прозвали папой. Было в нём что-то такое, что не вязалось с его юным возрастом. О его истории спросить тоже не решился. Пока я без имени, думалось, так и останусь непринятым.

Как же я ошибался. Прошло несколько дней с тех пор, как Стервятник стал моим Крёстным, что оказалось весьма хорошо, как я понял по завистливым взглядам некоторых птичек. У нас появилась некая незримая связь, но я всё ещё не мог вести с ним разговоры. Появление имени ничего не решило. Я так и остался в Доме чужаком. Что уж там, я единственный, помимо Стервятника, не признавал дурацкий слюнявчик! Ото всех так и сквозило холодом, как из окон в январский день.

В очередной серый день Стервятник примерял одну из своих чёрных рубашек, как обычно позвякивая ключами. Меня убаюкивал этот звук. Я валялся на кровати и от безделья пялился на всех вокруг. Предложенные Птицами так называемые «развлечения» мне не нравились. Я не горел желанием выращивать кактусы, собирать гербарий или, блин, крестиком вышивать! От этого чувствовал себя ещё паршивее. Я подумывал поучиться играть в карты, но так и не пришёл к этому.

― Скучно тебе? ― Стервятник обернулся, потирая ухо, всё увешанное многочисленными серёжками. ― Так пошли в Четвёртую, тогда тебе будет ещё милее наша тишина.

Я удивлённо посмотрел на него. Что-то упустил момент, когда Птичий Вожак стал снова со мной разговаривать. И я был бы полным дураком, если бы этот момент проворонил.

Также не стал упоминать, что там заседает ебучий Слепой. Я поднялся с кровати и последовал за Стервятником в полумрак коридора. Цокот его трости помог мне не заблудиться.

Четвёртая встретила тёплым светом настенных ламп. Одна большая кровать, собранная из нескольких, подобно плоту дрейфовала среди моря разнообразного хлама. Вещи были везде: на шкафах, под шкафами, под кроватями ― позже я присмотрелся и увидел, что, несмотря на хлам, на полу ничего не валялось ― и ещё у кроватей, что одиноко стояли в другом углу комнаты.

Пёстрый табор расположился на одной большой кровати, застеленной пледом. По углам шуршал кто-то мне не видимый. Пахло табачным дымом и кофе, который был мне тут же предложен.

Я поздоровался и умостился с краю. Стервятнику отвели места побольше, чуть ли не в центре. Как оказалось, он притащил с собой какую-то бутылку со странным содержимым, закрытую самодельной пробкой. Стервятник открыл её, поддев своими длинными когтями, принюхался и тут же потёр нос. Кажется, никто из Четвёртой пить это не собирался. Я тоже не рисковал. У меня с собой было курево.

В середине вертепа сидел знакомый мне по первому дню мальчишка. Он снова пел свою песню и так размахивал руками, что я стал опасаться за блондина, который бесстрашно использовал его колени вместо подушки. Но им вместе вроде как было хорошо.

Стервятник сам назвал моё имя, пока я молча озирался и старался запомнить все имена, тут же смешавшиеся у меня в голове.

Оказалось, что у Стервятника было припасено ещё несколько таких бутылок. По рукам пошли стаканы, горько запахло полынью. Как только я пригубил, мои глаза полезли на лоб. Так и знал, что не стоило этого делать.

― Тебя неспроста окрестил Лицом наш многоуважаемый Птичий Вожак, — разглагольствовал Табаки. Он давно уже что-то говорил, но я опять пропустил этот момент. Меня здорово укачало от трав Стервятника. — Не потому, что бледный лик твой в чернилах. А потому, что лик твой не один.

Парень по имени Лорд, тип с золотистыми волосами, что лежал на коленях Табаки, нервно закурил, и все как-то заёрзали в предвкушении чего-то несильно радостного для них. Только Стервятник спокойно попивал свои травяные смеси, от которых не вело только его самого.

Табаки меж тем начал свою странную историю. По телу пробежала сладкая волна тепла. Меня разморило окончательно и унесло на тёплых словесных волнах.

— Был Бог. Он и есть, но не суть. Был Бог. Бог дверей, Бог входов и выходов. Бог отпирающий и запирающий. Всегда с ключами, как и наш разлюбезный папа Стервятник. И был он двулик, как символ конца и начала. И был у него праздник в самый холодный месяц века ― праздник Агонии…

Слушая пламенную речь Табаки, я совсем запутался.

— О, мой дорогой мальчик, не двуличие, как ты, может быть, подумал, а двери здесь ключевое слово. Ты должен что-то открыть. И только тебе дано понять, как же открыть это что-то.

Табаки сделал глубокий вдох, собираясь продолжить, но я его перебил.

— Предлагаешь мне собирать ключи, как Стервятник? — глупо себя ощущая, переспросил я, окончательно запутавшись.

Вместо ответа Табаки пожал плечами.

— Не знаю, детка. Ты только не переусердствуй. Я прямо физически могу ощутить каждую брешь в твоём биополе. Оно как решето.

Я последовал примеру Лорда и крепко затянулся.

— Чё? — снова переспросил.

Вот уж не думал, что сказка внезапно обретёт такой конец. Какая, к чёрту, дверь? Он шутит? Я покосился на Стервятника. Тот только оттирал себя от карандаша для глаз и никого вокруг не замечал.

— Тебе нужно открыть какую-то дверь, дурашка, — весело ответил Табаки, не собиравшийся ничего объяснять. Я поник.

— Да из него Ходок как из дерьма… — Слепой выбрался из ниоткуда, как ядовитый паук. — Застрянет на Изнанке — и прощай. Или в Лесу будет сожран. Не забивай ему голову своими сказками, Табаки, иначе он и впрямь полезет куда не надо искать несуществующую дверь.

Я скривился и затушил окурок. Наплевать на всякие там двери, леса и другую чепуху. К Слепому у меня было другое дело.

Совершенно одуревший от настоек Стервятника, я пошёл в атаку.

— Это ты украл мой нож, собака?

Сфинкс предупреждающе ткнул меня протезом. Слепого никто не собирался останавливать, меня никто не собирался защищать. Оно и к лучшему — никто не помешает выбить всю дурь из этого бледного скелета. Тем более, за пределами Дома я добоксировался до золотых медалей. Он уже с одной моей двойки упадёт.

― Зачем мне твой нож? ― безмятежно отозвался Слепой. От его агрессии не осталось и следа. Притворяется агнцем, а сам таскает чужие вещи, слепая сука!

― У тебя был с собой нож? ― вставил Стервятник. ― Опасные игрушки, птенчик.

― Ну и к лучшему, что ты его потерял, Лицо, ― а это был Табаки.

― Нет, это он украл мой нож. Когда, блядь, обнюхивал меня! ― я распалялся в тупой злобе и бездумно тыкал пальцем в парня.

Слепой медленно поднялся. Четвёртая расползлась по углам. Сфинкс хмурился, Лорд мечтательно улыбался, что немного пугало.

― А если и так, зачем желторотому такая игрушка? ― вдруг сказал Слепой.

Я слез на пол. Практически тут же меня повело, но на ногах удержался. В слепой ярости я подлетел к парню и зарядил ему кулаком в нос, но он тряхнул лицом, как собака мордой, и я даже не успел сообразить, как тут же получил мощный удар в ухо. Я пошатнулся, но устоял, ответив ему затем ударом в челюсть.

Мы столкнулись лбами, вцепились друг другу за шиворот и принялись кружить на месте. Меня здорово замутило, но я держался, пытаясь придушить этого мерзкого паука.

Табаки заворожённо ахнул и всплеснул руками. Уже потом, со слов Стервятника, я понял, что произошло, к чему было всё это напускное удивление. Со стороны казалось, что дерутся два близнеца ― в безумном кружении мелькали одинаковые бледные лица в обрамлении чёрных волос.

Но почему Стервятник стыдливо отвернулся тогда ― я так и не понял.

Мы кружили и рычали, а Табаки выл свою навевающую ужас песню.

― И вот их первый бой! Что принесёт нам поединок? О-о-о, как же нелегко-о-о…

А потом ― только мычание. Наверняка это Лорд в который раз прервал завывания Шакала, закрыв ему рот.

Я попытался прекратить эту карусель, и мне действительно удалось повалить Слепого на пол. Это дало преимущество. Я с удовольствием прописал ему по мерзкой слепой роже.

Но в следующий момент, совершенно неожиданно для меня, ситуация изменилась. Этому скелету удалось скинуть меня с себя. Он запрыгнул сверху, как вонючий демон, вцепившись в мою шею руками, не знавшими мыла. Я хватал ртом воздух, отравленный вонью немытого тела. И не понимал, откуда у него взялось столько сил и как он может так драться, будучи слепым?

Внезапно руки на моей шее разжались, но в тот же момент щёку, практически у глаза, что-то обожгло, будто оса впилась тонким жалом. Сначала я подумал, что Слепой хочет и меня ослепить, сделав подобным себе. Оказалось, он надумал вырезать татуировки как сувенир.

― Нахуй они тебе? Ты же не видишь нихуя! ― хрипел я, задыхаясь.

― Я вижу многое, идиот, ― равнодушно отозвался парень, продолжая без малейшей эмоции ковырять моё лицо. ― И многое из этого не видно вам, зрячим.

Я собрал в рот слюней, смешанных с кровью, и зарядил мощный плевок прямо в его поганую рожу. Больше ничего и не мог сделать ― кровь заливала мне глаза и рот, щёки адски жгло. Пришлось повернуть голову, чтобы не захлебнуться.

Слепой куда-то уполз, а я кое-как поднялся, то и дело тряся лицом, которое горело огнём. Кто-то предложил мне помощь и выпивку. Пробившись через преграду рук и пару протезов, я вывалился в тёмный коридор. Ощупью нашёл стену и побрёл вдоль неё, ища выход из тьмы, чтобы зализать свои раны.

Мне казалось, что я бродил по коридорам вечно. Умом понимал, что ответвление здесь только на перекрёстке, но мои ноги успели несколько раз повернуть. Наконец, мне удалось найти лестницу. Из последних сил я преодолел первый этаж и выбрался на крыльцо. Осталось добрести до знакомой дыры в стене и…

Я пустился бежать, прикрывая руками израненное лицо от хлёстких веток кустов. За поворотом рухнул. Перевернулся и так и остался лежать, глядя на звёздное небо. Не смог встать. Не смог.

«Ты думал, что Дом примет тебя с распростёртыми объятиями? Накроет заботливо крылом? Нет-нет. Дом не отец. Дом такой же мальчик, как и ты, шаловливый и набивающий шишки. Просто мальчишка, не знающий меры в своих играх и заходящий слишком далеко…»

Говорил ли кто-то мне это в реальности? Я не знаю.

― Тебе больно, ― пробился в сознание вполне реальный голос Стервятника, ― но это будет тебе уроком.

Я с трудом открыл глаза: веки от чего-то слиплись. Во рту был противный железный привкус. Надо мной всё так же нависало ночное небо. Нос уловил знакомый запах полыни. Я повернул голову. Рядом, обняв колени, сидел Стервятник. Он протянул руку, но не для того, чтобы ударить. Он поправил плед. Вот почему я не дрожал от холода. Он протёр мои липкие веки и сосредоточенно занялся компрессами для лица. Было больно, я терпел, сцепив зубы, пока Стервятник продолжал свою работу. После он приподнял мою голову и влил мне что-то горькое травяное в горло. Я закашлялся, во рту стало горячо, как от алкоголя. Помню, что перед тем, как отключиться окончательно, я выблевал весь свой ужин, а Стервятник держал мои волосы.

И вот они с Большой Птицей идут по болотам. Пахнет перепрелой травой и мокрыми камнями. Лес настороженно следит за гостями. Большая Птица ведёт мальчика всё дальше в Лес, ловко обходя топи, высматривая невидимые тропы. То тут, то там вспыхивают и гаснут болотные огни. Шорохи не умолкают, сонные лесные глаза наблюдают. Луна окрашивает лесной мир в бледное серебро. Большая Птица всё топает вперёд и очень громко молчит. Слышно только тихое позвякивание его ключей. Пахнет чем-то горьким. Но разве это полынь?..

Внезапно луна скрывается за тучей. Мальчик поднимает голову и видит Тень Большой Птицы. Как это так? Вот он, Птица, рядом, а Тень его в небесах закрывает собой луну. Она пикирует с небес и обвивается, как сигаретный дым, вокруг Стервятника, тот с нежностью принимает её. И вот уже два мальчишки, абсолютно одинаковые на вид (разве что три ноги на двоих), стоят под сенью деревьев. Призрачные и бесплотные. Глядят одинаковыми жёлтыми глазами, провожая взглядом, и исчезают.

Я вновь открыл глаза, судорожно хватая ртом холодный ночной воздух. Повернул голову и увидел пару тощих ног в остроносых ботинках с цепями. А рядом, чуть позади, ещё две ноги, в светлых джинсах и поношенных кроссовках.

Первые ноги ― это Стервятник. А вторые ― Жид.

Совместными усилиями они подняли моё тело, которому я был точно не хозяин. Меня поволокли к Дому. Я еле передвигал ногами.

― Я видел тени, ― пытался сказать, но вырвался лишь непонятный сип.

Мы остановились. Меня облокотили о стену и дали глотнуть воды, но я жадно вырвал бутылку из рук Жида и начал пить сам. Затем снова взвалили, как мешок, и поволокли. На крыльцо я забирался с помощью Жида. Стервятник проковылял вперёд.

― Чёрт бы тебя побрал, Р… Стервятник, с твоими попойками, ― тихо проворчал воспитатель, но Стервятник его уже не услышал.

Увидев, что меня ждёт мрак Дома, я принялся сопротивляться. Кричать не удавалось, так как малейшее движение причиняло адскую боль моему лицу.

― Пустите, ― цедил я сквозь зубы, обращаясь то к одному, то к другому. ― Я не пойду в Дом!

Жид предупреждающе шикнул. А если меня завтра отведут к Акуле? Что со мной будет тогда?

― Тебе придётся придумать хорошее оправдание для учителей, чтобы объяснить, что с твоим лицом, ― нарушил молчание Жид. ― Не думаю, что им нужно знать о потасовке. И я ничего не знаю об этом.

― Меня не поведут к Акуле?

― Сдался ты ему. О Пауках лучше беспокойся.

― А что с моим лицом? ― спросил я темноту слева, похолодев. По ощущениям, воспитатель был там, потому что костлявые пальцы Стервятника впивались в меня справа. Тело начало мелко трясти. Я поднёс руки к своему лицу, но тут же отдёрнул.

― Что с моим лицом? ― снова провыл я. На меня тут же зашикали, мол, не хватало, чтобы нас тут видели. Но мне казалось, что эти двое не беспокоятся за свою безопасность, а боятся моего обезображенного лица. Совершенно точно с ним произошло что-то ужасное. Значит, Слепой отрезал себе лоскуты моей кожи на память, и там сейчас зияет голое мясо. А я же до сих пор в шоке, и, когда он пройдёт, боль наступит адская. Ещё хуже, чем сейчас. Быть может, я умру от болевого шока. Или буду с ужасными, уродливыми шрамами. И останусь в этом Доме навсегда, потому что за его стенами никто такой ужас не захочет видеть. Буду позорно скрывать своё уродство в тёмных углах Дома. Я не хочу в тёмные коридоры, не хочу бродить там без кожи. Покончить с собой? Возможно, это будет моим спасением. Или кто-то с милосердием ангела задушит подушкой во сне.

А меня вели и вели по темноте, которая сгущалась до такой степени, что её можно было ощутить. Мои ноги вязли в тенях. Тени хватали мои икры, я отбивался как мог, но пятки вязли, как в иле. Я видел тени там, на болотах. Я видел Лес. И тень Стервятника. Они должны об этом знать!

Зажёгся тусклый свет. От неожиданности я вздрогнул и что-то жалобно мяукнул. Рядом с раковинами стояли только мы. Я с ужасом вгляделся в своё отражение, но разглядел только ошмётки, похожие на бинты в болотной жиже, покрывающие моё лицо на том месте, где были татуировки. Не думаю, что они держатся на голом мясе. Я непонимающе смотрел на своё отражение. Царапины вдруг теперь выглядели глубже, чем показалось на первый взгляд. И вот они уже стали просто провалами в черепе.

За нами стоял кто-то ещё. Кто-то четвёртый.

Свет погас так же резко, как и вспыхнул.

― Ночь ― не время для зеркал, ― пояснил голос Стервятника. ― Зеркала ― обманщики.

И меня снова вывели в темноту коридора, где тут же подхватили слева. Должно быть, Жид. Я, чуть не плача от бессилия, вцепился в чужую руку.

― Я видел его тень, ― горячо прошептал куда-то в район его шеи. Мой рот накрыла ладонь. Я чуть не взвыл от боли, и мне пришлось закусить губу. Ну, хуже уже не станет.

Я замолчал и покорился своим провожатым. Процессия безмолвно добрела до Третьей. Жид ушёл, не попрощавшись. Он будто испарился, когда открылась дверь в спальню Птиц.

До утра я промаялся в полусне, в тенях. Только начинал засыпать, как тут же со вскриком просыпался. Мне мерещились острые когти, разрывающие плоть и сдирающие кожу заживо. После того, как я несколько раз успел разбудить всех обитателей Третьей, Стервятник снова влил в меня какую-то горечь, отчего в горле стало горячо, а на языке снова сухо. Тело сразу ощутилось ватным, и я, наконец, провалился в глубокий сон.

Проснулся только к обеду. Жутко хотелось пить. Я как можно скорее дополз до раковины и напился прямо из-под крана.

― Хотел припрятать тебе булочку, но её склевали голодные птенчики, ― сообщил мне Стервятник.

Я зализал мокрые волосы назад и уставился на своё отражение.

― Спасибо, ― запоздало догадался ответить я, занятый игрой в гляделки со своим отражением, ― дождусь обеда.

Стервятник исчез из моего поля зрения, но я всё ещё ощущал кого-то рядом с собой.

Решил сосредоточиться на своём отражении: три пластыря, уже отходящие по краям ровно там, где были мои татуировки; синяков я не заметил, только пара ссадин; затуманенный взгляд. Я попробовал пощупать пластырь под глазом. Твою ж мать! Пожалуй, сегодня не стоит трогать своё лицо.

Пока дожидался обеда, я пытался вспомнить вчерашние события. Но после драки со Слепым помнил только какие-то огрызки воспоминаний и вкус крови во рту.

Сегодня меня рассматривали с ещё большим интересом.

― Это ты сам? ― спросил кто-то из Второй. Я пожал плечами, посмеявшись про себя над его восхищённым еблом.

Птиц либо не удивило моё состояние, либо они не подали виду. Стая меланхолично черпала ложкой суп. Стервятник уставился куда-то в пространство. Меня подташнивало, но я знал, что от похмелья помогает что-то горячее. Не став заморачиваться с манерами, я поднял тарелку с супом и выпил его так. Стало получше. По крайней мере, желудок перестал трепыхаться, как ненормальный.

Я бросил взгляд на стол Четвёртой. Слепого не было. Все сосредоточились на еде. Только Табаки, заметив мой взгляд, подпрыгнул на месте и принялся махать двумя руками, словно заводная обезьянка. Я махнул в ответ. Послышался звон посуды. Это Табаки всё-таки снёс тарелку своими руками-мельницами. Кого-то это сильно рассмешило, послышался довольный смешок, а затем лязг ложки, упавшей на кафель.

Из столовой я собирался уходить самый первый. Уже поднялся со своего места. Но тут ко мне подошёл Жид. Наверное, решил не дожидаться, когда неуправляемая лавина детей ломанёт к выходу.

― Зайди к Акуле.

Воспитатель чуть ли не шептал, но его слова всё равно прозвучали громко в относительной тишине столовой. Думаю, что многие догадались, куда мне нужно отправиться. Напоследок я снова бросил взгляд на стол Четвёртой. Не думаю, что они ещё раз меня пригласят на вечерние посиделки. Я надеялся заручиться поддержкой хотя бы Жида, но со мной он не пошёл. Только хлопнул по плечу и вернулся на своё место.

Во внезапном гробовом молчании, возникшем в столовой, я направился к выходу. Как только за мной захлопнулись двери, сработал детонатор ― поднялся невообразимый гам, визг, хохот, грохот и скрежет. Я нервно сглотнул. А Жид говорил, что я Акуле на хер не сдался. Вот же крыса.

Спускался по лестнице я как можно медленнее. В голову не приходило ничего путного. Что я вчера делал? Бухал. А потом отпиздил слепого пацана, и меня порезали ножом. Неплохо для новичка. Но ничего такого, чтобы вызывать на ковёр, да?

Я шкрябнул дверь Акулы. Он пригласил войти. Снова начало мутить, но тут случилось нечто очень странное. Акула даже не обратил на меня внимания, зато тут же отправил в приёмную и оставил ждать там. Кто-то кого-то звал. Оказалось, это звали меня. С тех пор, как я стал Лицом, имя из Наружности стало потихоньку испаряться из моей памяти за ненадобностью.

Когда первый шок прошёл, ноги побежали вперёд меня навстречу к брату. Мы похлопали друг друга по спине, потолкались плечами, а потом смотрели друг на друга, как два восторженных идиота.

― Прости, что не пришёл с родителями.

Мы сели на продавленный диванчик с отломанным подлокотником, пружины жалобно скрипнули под нами.

― Хорошо, что не пришёл. Там пиздец, ― отозвался я.

― Она опять?..

― Ну да.

― Это… Что с лицом-то?

― Следую заветам отца, ― расплылся я в улыбке дурачка. ― Всё норм, даже не болит почти.

― А дела как?

В этот момент я остро почувствовал, что уже перестал быть частью того мира. Не хотел знать, что творится в Наружности. Дом не принял меня, но и там я был чужим. Я чувствовал знакомое тепло от брата. Но что-то было не так. Я просто ткнулся в его плечо и постарался запечатать это чувство, как кусочек ушедшего лета в стеклянную баночку, чтобы пережить долгую зиму.

Мы распрощались. Я сказал, что храню его зажигалку, как память. Он только улыбнулся и дал мне немного денег, обещая навестить при первой возможности. Я проводил его до дверей и, как только он вышел, пустился бежать во двор Дома. С размаху влетел в проволочный забор, уцепился пальцами за сетку, выглядывая брата. Издалека увидел его спину. Я следил за ним, пока его не поглотил автобус. Больше мне тут нечего было делать.

Я обернулся к Дому, чувствуя на спине чей-то взгляд. Окна были пусты. Дом притих. Я петлял по двору ещё некоторое время, утомляя невидимых наблюдателей, а потом, скрываемый зарослями, добрался до своего залаза.

Обратно меня вёл голод. Пришлось выбираться из своего уютного укрытия ради ужина. Я ещё не обзавёлся приятелями, чтобы они могли таскать мне еду, если вдруг захочу уединения.

Всё это время я провёл, таская частички отвалившейся мозаики, плитки, мелкие камешки и подобную дребедень. Раскидывал их на две кучки. Наружность и Дом. Хочу вернуться ― не хочу возвращаться. Кучки вышли одинаковыми, и я разозлился. Распинал их ногами, попытался раздавить. Я был обижен на Дом. За то, что он мне не даёт никаких подсказок, за то, что не получаю никаких ответов, за то, что вижу эти кошмары. За то, что он следит за мной!

Мне так хотелось сорвать своё раздражение на ком-нибудь, но я держался из последних сил.

― Нечасто у нас бывают посетители.

Я прошёл мимо колченогого пацана.

― Прямо-таки летний лагерь! Сегодня день посещений? ― завопил кто-то рядом со мной.

Я отмахнулся.

― Передачку-то дали? ― поинтересовались у меня на входе в столовую.

― Да, чего сюда-то прёшь?

― Да ебала закрыли! ― я растолкал прыщавую патлатую братию и ввалился в столовую.

Ел как можно быстрее. Булку запихнул в карман на потом. Выскочил одним из первых. По дороге дал кому-то в ухо и отобрал фломастер. Воровато озираясь, направился к ближайшей стене, подыскивая кусок побледнее. Я нарисовал круг, внутри точку, вышел глаз. За ним ещё один, и ещё. Я осатанело возил фломастером по стене, вырисовывая круги и точки, превращая их в глаза Дома. Так и возился, пока не вспотел и не выдохся окончательно.

«ХВАТИТ ПЯЛИТЬСЯ» ― вывел я напоследок и, тяжело дыша, отбросил измочаленный фломастер.

Я осмотрел стену и обалдело уставился на количество глаз, которые нарисовал на стене. От этого зрелища мне стало ещё хуже. Теперь невидимые глаза Дома стали настоящими. Я сам подписал разрешение шпионить за мной.

Из столовой повалили сытые стаи. Я поспешил ретироваться.

В Третьей меня ждал Жид.

― Жидяра, блядь! ― заорал я. ― Да вы охуели меня пугать! Ты, Стервятник, Дом! Вы хотите, чтобы я седым отсюда ушёл?

― Не думаю, ― странно отозвался Жид.

Я вытер вспотевший лоб. Снял толстовку и кинул её куда-то в сторону Жида, а сам пошёл умываться.

― Ты стаей ошибся! ― крикнул я из ванной. ― Тебе к Крысам!

― Здесь тоже ничего так, ― Жид появился за моей спиной. ― Хорошо, что ты здесь, — продолжил он, закрывая дверь.

― Чё те надо? Я не курил давно. Драться буду, ― на всякий случай предупредил я.

― Стервятник попросил заняться твоими порезами.

― Нет, ― тут же бросил я. ― Забудь.

Жид встал перед дверью. В таком узком пространстве я не смог бы прорваться через эту преграду.

― От его трав у тебя может начаться заражение. Я не разделяю такие методы лечения.