1. (1/2)
В колыбели рук твоих
молился быть погребённым…
Прощай, моя любовь.
Тик-так.
Часы показывают 19:30, когда Аки на ходу проверяет время. Солнце где-то далеко уже спотыкается о косые надгробия, утопает в седой ряби горизонта. Возвращаться сегодня придётся по темноте.
А пока впереди - только узкая, наизусть выученная тропа. Носки кедов вспарывают рыхлую кладбищенскую землю, напоминая: совсем скоро она укроет и его бледное лицо, оставляя один лишь путь - глубоко во тьму, под панцирь почвы, во влажные объятия червей. Это, конечно, в лучшем случае, если от него хоть что-то останется.
От неё вот не осталось.
Хаякава ухмыляется, спешно утирая лицо: тяжёлый кислотный запах невыносимо щиплет глаза. Здесь всегда смердит горькой, неизбывной скорбью.
Тропа ведёт чуть западнее вверх, на пустынный холм к одинокой плите из камня, где обманчиво нежный закат блестит и зовёт поближе. И Хаякава слушается, тянется к нему, как бабочка к очагу; как смертник бредёт на эшафот под рядами прицелов. Десятки, нет, сотни этих наспех сколоченных ёбаных крестов держат его на мушке, каждый день провожают на помост - только попробуй сделать шаг в сторону прежде, чем залезешь в петлю, ублюдок!
И, в принципе, к этому даже можно привыкнуть. Как он привык быть частью этого уродливого пейзажа, быть впаянным в эту местность как условно-обязательный атрибут - ещё одно звено в веренице крестов, могильных плит и древних, как сам мир, кипарисов.
Ощущать себя “своим” в таком месте паршиво до тошноты. С другой стороны, приятно знать, что ты хоть куда-то вписываешься.
С тем же ощущением он появился здесь впервые. Не бабочка - кокон, сотканный из горечи утраты и жажды возмездия; молча плёлся за капитаном, вперившись взглядом в большую, сутулую спину в старом пальто, шаркая всё теми же стоптанными кедами, злой и бесконечно одинокий.
Когда они подошли, Химено даже не обернулась.
- С тебя прок будет? - спросила она Хаякаву тогда, и вся его злость вмиг подступила к горлу, окутала лёгкие, выскребла звуки. “Откуда я знаю?!”, - почти сорвалось с языка, но сказал он только:
- Ну как… Да.
Он до сих пор не знает - был ли?..
На каменной плите вместо эпитафии - всего парочка кандзи, под ней - нетронутая земля.
Какой смысл погружать в её недра гроб без тела?
Но и лишить Химено уголка памяти было бы нравственным преступлением. Благо, капитан Кишибе его идеалы разделил - и почти в буквальном смысле выбил у владельца похоронного бюро местечко на кладбище без всей этой мишуры с прощальной церемонией и погребением.
- Ты был её шестым напарником, - взгляд у Кишибе мутный, как осадок на дне его фляжки, - но твою смерть она бы не пережила.
Ты, Аки-кун, не смей умирать.
- И не потому что устала терять близких, - продолжал капитан, - а потому что по-настоящему близок ей был только ты. Дура, - беззлобно подытожил он. Глаза его совсем потухли. - Как и все бабы.
Хаякава и хотел бы возразить, да не успел: Кишибе поставил рядом с надгробием банку её любимого Yamato и удалился, хлопнув напоследок подчинённого по плечу. Это был последний раз, когда они встретились на кладбище.
“Баб” у Аки было в разы меньше, чем у нового главы четвертого спецподразделения. Но единственное, в чём он был уверен в своей проклятой жизни, это то, что Химено никогда, никогда не была как все.
С первой их встречи здесь - и до последнего мгновения жизни.
***
Аки не пялится.
Не пялится, нет - просто бегло шарит взглядом по идзакае<span class="footnote" id="fn_39802137_0"></span>, по противоестественно счастливым лицам сослуживцев и совершенно случайно задерживает внимание на Химено дольше положенного.
Бесит.
Хаякава оттягивает ворот: ебучая рубашка - накрахмаленная, белоснежная - липнет к телу, потому что в баре невыносимо жарко. Хочется пить, и свалить поскорее хочется. А ещё очень хочется зарядить капитану Кишибе между глаз. Старый мудак днём едва не в пояс кланялся, Богом - вот смеху-то! - клялся, что придёт на приветственную попойку для новичков, “чтоб не оставлять зверушку со стаей оборотней”, а в итоге позвонил за три минуты до начала, когда все уже собрались, и отмазался диареей. Аки с каменным лицом положил трубку, в красках представляя, как тот сбрасывает звонок и заливается скрипучим гоготом. Провёл сосунка, надо же! Вот потеха-то на закате лет.
“А разве закат этот здесь не у каждого?” - трещит навязчивая мысль, но Аки гонит её.
И вот он сидит здесь, совсем один, неуместный, как фейерверк в морге, в окружении странных незнакомцев, связанных с ним лишь долгом службы. От непрерывного сидения в сейдза<span class="footnote" id="fn_39802137_1"></span> невыносимо ноют колени, лопатки сводит от напряжения. Рубашка ещё эта ебучая. Липкая, как смола.
Будь у Хаякавы чуть меньше гордости и понимания норм приличия, он бы даже сплюнул от злости, но куда там - этикет, чтоб его. Он делает огромный глоток остывшего чая, который бармен по абсурдному недоразумению налил в пол-литровый стакан для пива, и снова цепляет взглядом сидящую напротив наставницу.
Если бы Аки попросили представить женщину, он бы, пожалуй, подумал о Химено в последнюю очередь. Её причёска, манера говорить, жестикулировать, одеваться… Ничто не выдаёт в ней эту хрупкость, присущую женскому полу.
Её не хочется оберегать.
От неё хочется защищаться.
Наверное, поэтому Кишибе поставил их в пару: Аки необходимо было научиться держать оборону.
Она что-то воодушевлённо рассказывает сидящему рядом коллеге - имя которого Хаякава, конечно, не помнит, - размахивая руками. Лямка майки спускается по её плечу точно стрелка на бомбе замедленного действия. Тик-так. Тик-так.
Невыносимо жарко.
Аки смотрит в открытое окно: улица ласково блестит, в окно тянет мокрым асфальтом.
- Прошу простить, - выдавливает из себя Хаякава и поднимается на ноги под взглядами присутствующих, накидывает на плечи форменный пиджак.
- Куда?! - рычит тот самый охотник рядом с Химено, и Аки едва не закатывает глаза. - Совсем новички страх потеряли. Мы это тут для вас, щенков, вообще-то расстарались!
Хаякава чувствует, как из его рта само собой лезет “А не потому ли, что вам просто нужен повод бухнуть?”, но его на удивление опережает Химено:
- Будет тебе, Михара-сан, пускай сходит, проветрится. Душно тут, - улыбается она, опуская руку на плечо коллеге. Лямка майки уже безвольно болтается на сгибе локтя.
Плечо Химено - бледное, тёплое, живое - сверкает в барной тени, как мишень. Оторвать бы эту лямку нахуй, думает Хаякава. Зубами бы выдрать.
- Ты только не задерживайся, Аки-кун. Хорошо? - слышит он вслед. И злится, злится, злится.
Улица встречает его сырой прохладой и фоновым шумом ночной пятницы в центре Токио. Хаякава прислоняется спиной к стене и выдыхает, будто стараясь выдуть из лёгких остатки напряжения.
Всё происходящее кажется ему пустой тратой времени. Прямо сейчас он должен быть на миссии вместе с этими, так называемыми, охотниками на демонов, стирать ноги и разрывать жопу в поисках жалких осколков Огнестрела, чтобы как можно скорее достичь своей цели и свершить, наконец, праведное возмездие за невосполнимую утрату. Впрочем, что эта кучка алкоголиков вообще знает о потерях?
- Не куришь?
Хаякава вздрагивает от неожиданности. Химено подкралась бесшумно, словно призрак, возникла рядом из ниоткуда. Всё ещё с бессовестно голыми плечами.
- Нет.
- Это хорошо, - сбоку щелкает зажигалка. - Но всё равно держи.
Химено протягивает ему зажженную сигарету и смотрит прямо в глаза.
- Я же сказал, я не…
- Не хочешь - не кури. Просто держи. Иногда это помогает.
Сам не понимая, для чего, Аки вынимает сигарету из её пальцев и молча крутит её в руках. Химено прикуривает ещё одну и глубоко затягивается.
- Ты уж не сердись на Кацуо. Для него такие вечера - прям отдушина. И новичков он на самом деле любит, просто иногда перегибает с суровостью.
Прежде чем до Хаякавы дошло, что тот самый Михара-сан из бара и есть Кацуо, она продолжила:
- Он на днях напарника потерял. Демон Зубов, чтоб его, крепкий оказался, зараза. Выпотрошил пацана на глазах у бедняги Кацуо и повесил на его же кишках себе как медальон. Михаре всю битву пришлось смотреть, как его друг, наизнанку вывернутый, на пузе у демонюги болтается. Как тут не быть злюкой. Скажи?
Хаякаве сказать нечего. Он думает, как можно говорить о таких вещах настолько будничным тоном, и чувствует, как немеют ноги, но ни за что не признается, что это - от дикого ужаса. Всё-таки, холодно тут, как никак.
А она стоит себе в одной майке, рассуждает о демонюгах и чьих-то внутренностях. Ну куда это годится?
Хаякава свободной рукой стаскивает с себя пиджак и молча протягивает наставнице. Химено с искренним удивлением смотрит на него и смеётся, но пиджак, тем не менее, берёт.
- Джентльмен, - весело бросает она и кутается в ткань. Аки предпочитает проигнорировать это подобие комплимента и с изумлением отмечает для себя странную вещь: какая, оказывается, Химено всё-таки хрупкая, и плечи у нее в его пиджаке такие крошечные. Хорошо, что теперь хотя бы прикрытые.
- Аки-кун. Как думаешь, - она глубоко затягивается, улыбка сходит с лица, - если бы демоны исчезли, мы бы смогли просто жить?
- Не знаю, - ответил он не сразу, но честно. - А вы?
- Вот как, - задумчиво тянет она и бросает окурок в лужу. - А я… Я бы, наверное, скучала.
- По чему?
Она снова улыбается.
- По чувству нужности. Иногда легче, когда точно знаешь, что ты - нужна. Хоть кому-то. Хоть чему-то. Пусть даже для того, чтобы убивать.
Пауза.
- Ты ведь, Аки-кун, тоже поэтому здесь, да? - спрашивает она, повернув к нему лицо. - Не потому что хочешь победить зло. А потому что тогда, может, тебе скажут: “Ты нужен”.
Хаякава не отвечает. Он, загипнотизированный этими откровениями, долго смотрит на красный сигнал светофора впереди, пока руку внезапно не обжигает болью - сигарета истлела. Он разжимает пальцы.
- Когда-нибудь начнёшь. Все начинают, - кивает Химено на окурок и задерживает взгляд внизу. - Это не про табак. Это про пустоту.
И, как бы подводя черту, добавляет:
- Только обещай, что пока не начнёшь - поживёшь чуть дольше.
Она разворачивается и уходит обратно в бар, утопая в его пиджаке. Аки остается на улице с ноющей болью в пальцах и с этой странной фразой, навечно врезавшейся в память.
Больше нет ни запаха асфальта, ни душного смрада идзакаи. Воздух над кладбищем пахнет только увядшими хризантемами и землёй. И скорбью.
Хаякава садится на корточки, стряхивая с плиты жёлтую сухую листву. Рельеф гравировки приятно щекочет подушечки пальцев. Пачки Wild Raven, которую он принёс сюда накануне, нигде не видно, и он кладёт на землю новую, услужливо снимая с неё целлофан и фольгу.
- Не многовато куришь, семпай? По пачке в день. Больше, чем при жизни, - машинально выпаливает он и осекается - до чего глупая вышла шутка.
Сигареты ведь наверняка ещё вчера стащили или подростки, или бездомные. И те, и другие почти всегда лишены морали - в силу возраста или жизненных обстоятельств.