Мир возник на секунду, (1/2)

Мне что-то втирает мой ангел

Но не на моём языке

Послушно уважив киваю

Мираж уважать мне велит этикет

Во мне столько любви, меня рвёт на куски

Соскалится мир и ударит под дых

Останемся мы, осколочный я, и напугана ты

Но ты всё собирай и сшей заново их

Loqiemean — Живой

Антон лежит на мансарде, прямо на полу, и лунный свет через витраж падает на его лицо. Он переехал в эту комнату неделю назад, больше не в силах выносить гнетущей обстановки его предыдущего жилища. Нет, там было хорошо, просторно, но Антону нужно было обновиться. Его тяготила та обитель его посмертия, ненужные воспоминания и образы, тени, отблески, шум терзали, и после ритуала он больше не смог там находиться. Он хотел и вовсе сбежать из дома, но от своей новой жизни не убежишь, поэтому в тот день он просто вернулся.

Парни как могут поддерживают. Серёжа воюет со всем Ведомством, чтобы за импульсивный удар его не наказали, приносит кровь, наполненную абсурдным опытом. Антону нравится, в общем-то. Так он узнаёт про тантру, например. Раньше он знал это слово только в словосочетании “тантрический секс”, а теперь смотрит в самую суть. Секс и возбуждение не подавляются, а перенаправляются для пробуждения чего-то внутри. Они используют тело и чувство как инструмент, чтобы соединиться с божественным, чтобы преобразоваться. Он ждал от Серёжи пошлости, вульгарности даже, но этого там не оказалось. Партнёры видели друг в друге воплощения Богов, через единение растворяясь в Вечности. Она похожа на Пустоту, но если в Ничто нет — тавтология — ничего, то в Вечности находится всё. Это странно: всё так же размывается, но не потому что теряет своё значение, а потому что добавляется больше и больше нового. Наполняется всеми возможными смыслами, идеями, отчего форма расширяется и скидывает свои рамки. Антон бы попробовал соединиться так с кем-нибудь. Может быть, с кем-то конкретным.

Дима пересказывает последние футбольные сплетни и вместе с Василием старается восстановить его психику. Разговоры без начала и конца кажутся бессмысленными, выматывают, раздирают душу, но боль становится своей, родной, и Антон немного привыкает к зарастающим ранам. Диме и Васе он, естественно, благодарен.

— Антон, расскажи свои ощущения после произошедшего, — просит у него Вася однажды.

А что говорить? Хуй. Поэтому на первый такой вопрос он молчит. На второй тоже. Они сидят долгих полчаса, прежде чем Антон срывается. Вываливает на Васю весь гнев: на Ведомство, на Стаса, на Диму, на Серёжу с Арсением. На новую вампирскую жизнь, на потерянную прежнюю и на себя самого.

Антон не понимает, что это было, слабо вспоминает свои ощущения, боится зеркал как явления и в целом шугается. Избегает разговоров о ритуале в любой форме, и даже если до всего он и хотел понять, в чём смысл, то сейчас, стоит кому-то заикнуться, чтобы что-то объяснить, — замолкает.

Но не в этот раз. После срыва он истерично спрашивает Васю зачем.

— Я могу тебе рассказать и расскажу, но прежде чем я это сделаю, хотел бы услышать, чем это было для тебя. Твои мысли на этот счёт.

Помявшись, Антон рассказывает. Что чувствовал голод, тревогу и необъяснимую для себя тоску. Мир выглядел для него, как поток бессвязных образов, и он в самом худшем смысле был его частью: такой же разорванный на куски и без конкретного определения. Личность исчезла, оставив от себя только фрагментированное тело. Смутно помнит, как хотел выбраться из тела, пытаясь укусить себя за руку. Как отступила Пустота, но это оказалось даже страшнее, будто без неё и жизнь исчезла. Как был одержим поиском вещей, в которых есть хоть капля жизни, и единственным, в ком это было, оказалось его отражение. А для чего — не понимает. Его просто заточили в теле чудовища, из которого он должен был выбраться. Именно эту мысль он озвучил.

— Ты прав, — комментирует Вася его предположение. — Всё именно так, как ты и подумал. Это называется ритуалом, но по факту сюда больше подходит испытание. На самом деле, подавляющее большинство способно его пройти, но бывают исключения, которые из зверя так и не выбрались. Сказать зачем?

— Ага, — бесцветным голосом отвечает Антон.

— Ты же знаешь про вампиров в масскульте? Как они выглядят? Не те холёные мальчики, а монстры, пожирающие людей, — вовлекает его Вася в активный диалог.

— Знаю.

— Людские представления не беспочвенны, Антон. Они имеют свою основу, и это — те самые вампиры, потерявшие человечность. Были случаи, когда некоторые ваши представители теряли контроль, и это приносило много проблем для всех.

— Зачем их тогда насильно в это погружать? Нет ритуала — нет проблем.

— Ритуал лишь ускоряет и углубляет процессы. Сама метаморфоза — долгий, достаточно незаметный процесс, и когда становится видимым — что-то исправлять уже поздно. Это ставит под удар всё вампирское сообщество, поэтому через это проходит каждый.

— А зачем? — спрашивает больше для проформы.

— Посмотреть твою устойчивость. Пойми, в каждом из вас это есть. Каждый может стать этим, как ты сказал, монстром. Кровь интересно на вас действует: ты можешь этого не замечать, но чужая жизнь завлекает, манит, развращает вас. Опять же, постепенно. И не у всех хватает сил не поддаться этому, но если ты смог сам выйти из этого состояния там, в ритуале, значит, сможешь контролировать себя и в обычной жизни.

— Ну, как сам. Там же был, м-м, медведь? Не случайно же, тем более Дима у меня про него спрашивал. И зеркало… Арс дал. Сказал не забывать, кто из него смотрит.

— Это лишь символы, Антон. Они бы никак тебе не помогли, будь ты неспособен выйти из этого состояния. На их месте могло быть что угодно, с этими конкретными проще работать. Всё сделал ты сам, пусть и слегка опосредованно.

— Ладно, — задушено отвечает. — Спасибо.

— Пожалуйста, Антон.

Остаток вечера они в тот день молчат.

А Арсений просто приходит. Сидит, читая поэмы вслух, пока Антон бесцельно тупит на луну в витраже. Понимает: Арсению страшно оставлять его одного. А Антону страшно одному оставаться.

— В судьбе мужчин любовь не основное,

Для женщины любовь и жизнь — одно,

В парламенте, в суде, на поле боя

Мужчине подвизаться суждено.

Он может сердце вылечить больное

Успехами, почётом, славой, но

Для нас одно возможно излеченье:

Вновь полюбить для нового мученья.

— Хуйня какая-то, — комментирует Антон.

— А я думал, ты не слушаешь, — удивляется. — Просто напомню, что это английский классик.

— Да я не про это, — поясняет он, запрокидывая голову. Арсений в его глазах перевёрнут. Сидит на диване, согнув ногу, уложив щиколотку на коленку. Вертит стопой в тапочке, и Антон залипает на этот жест. На движение сухожилий, на вены, обтянутые кожей, на выступающую косточку. Антон всё больше и больше понимает Серёжу, стремящегося всеми формами искусства запечатлеть эстетику тела. — Про основную мысль.

— Ну, подожди, для них в то время подобные идеи были правдой, а поэты, как голоса века, их концентрировали в своих произведениях, — говорит он, откладывая книгу на диван. — Да и сейчас некоторые так думают.

— Я знаю, но это не значит, что мне это нравится. Они все говорят, что для мужчин любовь — хуйня, только неудобства и страдания, как будто единственное, в чём есть смысл, — дать телу удовольствие.

— Надо же, как интересно ты заговори-и-ил, — тянет Арсений, расплываясь в улыбке. Он откладывает книгу, смещая весь фокус внимания на Антона.

— Это всё Серж со своей кровью, — ржёт Антон. — Я в своём познании настолько преисполнился, что я как будто бы уже сто триллионов миллиардов лет проживаю на триллионах и триллионах таких же планет, понимаешь, как эта Земля.

— И что, тебя больше не гложет твоя печаль?

— Да похуй, я с ней смирился, — отвечает Антон. — Я не хотел быть постоянно депрессивным нытиком, а сейчас — насрать. Буду им, сколько захочу.

— Работа с Васей даёт свои плоды, — хихикает Арсений, и Антон на эту фразу улыбается. — Ну так и что же любовь для тебя?

— Не знаю, — просто отвечает он. — Я не пытаюсь заточить эти чувства в слова, они от этого беднеют. Знаешь, словно определив что-то одно, я сразу исключаю что-то другое. А оно же многограннее, чем я всё это могу сформулировать. Поэтому… просто чувствую. Но знаю, чем она не является.

— Знаешь, я согласен, поэтому у нас существует искусство. Поэзия — насыщенная форма литературы, и трогает сердце там, куда просто словам не дотянуться.

— Ну-у-у, оно же тоже разным может быть, — пытается поддержать Антон эту беседу, но что сказать — не знает. Он слишком быдло для всех этих светских разговоров, да и кровь, которую принёс Серёжа, уже из его сознания подвыветрилась.

— И тем не менее — тем не менее, — тоже стремится выполнить одну из своих функций.

— М?

— Затронуть душу, — говорит Арсений, который Антону тоже кажется произведением искусства под цветом витражного окна.

✦✦✦

Неожиданно Антон находит себя в библиотеке на цокольном этаже. Совершенно случайно (читай, по наводке Поза) он отыскивает тайный вход, пользуясь разбросанными подсказками по всему дому. Дима хотел его развеселить, устроив квест, который Антону пришлось разгадывать две недели, и теперь он обосновался там, посреди старых книг, иногда даже фолиантов и свитков. Помимо литературы Антон находит антиквариат, нотные записи, украшения, какие-то диски. В каждом предмете — своя невысказанная история, которую Антон бы хотел послушать. И рисунки. Очень много рисунков. Где-то живопись, где-то пейзажи, а где-то люди.

Антон садится на диван, который под его весом скрипит. Он прикрывает глаза. Думает обо всех этих местах, цветах и людях, живущих в этих изображениях. Антон касается пальцами шершавой поверхности листа, словно пытаясь оставить память обо всех запечатлённых следах жизни не только на бумаге, но и где-то у себя внутри. Зачем? Непонятно, но так становится легче. Перебирает лист за листом, представляя, как на изображённых площадях галдели люди, как пахло весной, как Арсений…

В том, что на следующем рисунке изображён он, Антон не сомневается. Гладит его портрет указательным пальцам, надеясь, что сможет передать этим всю спрятанную нежность. Хотя, кажется, что не очень-то ему удаётся скрывать все свои взгляды, которые он кидает на Арсения, раз Серёжа не перестаёт над этим подтрунивать. Должно быть, он очень глупо выглядит со стороны, особенно сейчас. Антон откладывает листок от основной массы поближе к себе, надеясь утащить в своё логово и рассмотреть его поближе.

Он кладёт рисунки на свои места, положив Арсения в карман худи, и бежит вампирским шагом к себе.

Дверь его комнаты натужно скрипит, когда он заходит, и Антон морщится от этого противного звука. С разбега падает на кровать — та выдерживает силу его приземлившейся туши — и вытаскивает лист на свет.

— Алиса, включи музыку, — просит Антон колонку. Ему хочется добавить в своё малодушное разглядывание чуть больше атмосферности, чуть больше поэтичности, чтобы это выглядело хоть сколько-нибудь прилично.

— Конечно, сейчас сделаю, — отвечает она ему оборванным голосом и включает турбину туриста.

— Бля, не-не-не, романтичную включи. Алиса! — Антон ещё несколько раз ругается с колонкой, потому что она ему включает то жёсткий сексуальный бит, то до того нудную тягомотину, что на рисунке сосредоточиться невозможно. Когда плейлист составлен, Антон снова разворачивает бумагу, и, наконец, может заняться тем, ради чего сюда пришёл. Исключительно созерцать, никакой дрочки. Пока что. Может быть, через пару часов разглядывания он перестанет считать это чем-то осквернительным.

Это Арсений, точно он. Офицерский мундир ему к лицу, хоть и непривычно видеть его с усами и бородой. Подумать только: он видит Арсения, когда тот был ещё человеком. Смотрит на него прямо из прошлого своими акварельными глазами, ещё не зная, что доживёт до телефона. Да даже до электричества, наверное. До того, что встретит его, Антона. Может ли Арсений из прошлого увидеть его сейчас? Что думал в тот момент этот Арсений? О чём мечтал? Что видел? Антон вглядывается в его глаза, но в размытых водянистых радужках ничего не отражается. Только солнце спряталось в блике, растушёвывая яркое пятно краски.

Музыка становится почти медитативной, плавно погружая Антона в жизнь по ту сторону бумаги. Этот запечатлённый Арсений другой: будто злее, нахальнее, но при этом в чёрных зрачках спрятана какая-то мягкость, чуткость, предназначенная только для художника, а тот платит нежностью в ответ. Антон словно подглядывает за влюблёнными через замочную скважину: его одолевают ревность, злость и стыд. Рисунок хочется то ли порвать, то ли спрятать, то ли носить возле сердца. Странно видеть эту консервацию чужой любви, особенно когда на нём изображён объект твоей симпатии.

За этими голубыми глазами Антон не сразу замечает, что Арсений стоит на рисунке с букетом полевых цветов. Здесь изображена всего лишь короткая секунда, миг, в котором отпечатались все чувства портретиста и его музы, и Антону этого момента хватает, чтобы загнаться.

Ну конечно. Куда мы от этого денемся. Антон с протяжным усталым стоном кладёт рисунок возле себя и закрывает глаза.

— Это Никол-лай рисовал, — безэмоциональным, но срывающимся голосом неожиданно говорит ему Арсений, стоящий в проходе с очередной книгой в руках. — Прости, я без стука.

— Да ничё, — ошеломлённо отвечает ему Антон, не зная, куда деть взгляд. Он не делал ничего такого, даже не дрочил на этот измятый лист, но стыд прошибает всё его тело. — Бля, прости, я нашёл его в библиотеке и…

— Я знаю, где ты его нашёл, — грубо отрезает Арсений со всё ещё непроницаемым лицом. Он сжимает пальцами переносицу, хмурит брови, и романтичная музыка становится сейчас максимально неуместной, хуже времени не придумаешь. — Я его сам спрятал среди старого барахла. Рука не поднялась выкинуть — это единственное изображение, где я…

— Человек, — договаривает за него Антон, пытаясь сгладить ситуацию неловкой улыбкой. — Я понял. Мне нравится, у тебя тут совершенно очаровательная залысина.

— Нет у меня залысин, — насупливается он, тем не менее поправляя чёлку.

— Хорошо, — соглашается Антон, поднимая руки в отступительном жесте. В его голове звучало смешнее, чем когда он это произнёс. Мало того, что спиздил его портрет, так ещё и обидел. Красава, Шастун, что ещё сказать. — Я положу на место?

— А тебе… правда нравится? — как-то уязвимо спрашивает Арсений, заламывая брови.

— Ну, да? — не понимает Антон. — Вроде ничего такого, но есть здесь что-то… личное, что ли. А это всегда кажется лучше, чем просто перенос на бумагу. Типа, в этом есть душа.

— Ты прав, — со вздохом произносит Арсений, присаживаясь к нему на кровать. Задевает своим телом вытянутые ноги, но только придвигается ближе, забираясь целиком. Садится, в итоге облокотившись на стену, кладёт свои ноги на чужие и бьётся головой с глухим стуком. — У нас… были отношения. С Николя. Николаем. Он рисовал. И оттого его предательство нахер мне снесло крышу.

Тошно. Антон делает глубокий вздох, и:

— Ой, блять, только не начинай своё прости-извини и весь этот парад грустных мордашек, — перебивает его Арсений, ударяя рукой по бедру. — Проехали давно, я всё понял. Честно-честно, успокойся. Я уже своё отболел и выстрадал, не без эксцессов, конечно, но это прожитая история. Она сделала меня мной, в конце концов, и сейчас мне хорошо. Портрет так, напоминание, что я тоже когда-то был живым. Меня больше это триггерит, как и всех нас.

Кислая мина Антона не добавляет уверенности, несмотря на то, что он кивает и шепчет тухлое “понял”. Антон лежит в ожидании каких-то слов то ли от себя, то ли от Арсения, но молчание не кажется ни тяжёлым, ни гнетущим. Старый портрет объединил их, связал сквозь века, и Антон до последнего цепляется за это чувство, даже если это отпечаток чужой любви, который, помимо трепета, вызывает ещё и обжигающую ревность. Зато этот Николя умер, а Антон здесь, и… тоже умер, но не так. Он уже выиграл, пошёл нахуй, Николя. Но Антон себе не верит, тело дрожит от сожалений и сомнений, словно его голова перестаёт вывозить всю тяжесть мыслей. Ревность к мертвецу кажется ему совершенно идиотской, глупой, но Антон не может подавить её в себе. Глупый идиот.

— Знаешь, мне тоже нравится этот рисунок, — тихо делится Арсений, светлея лицом, а Антон только мрачнеет. — Оставь себе.

— Ты уверен? — недоверчиво бормочет он, забирая лист с кровати и перекладывая его себе на грудь.

— Уверен, Шаст, — отвечает уже с улыбкой. Арсений смещается ниже, касаясь бёдрами его коленей. Антону хочется его схватить в охапку, уложить себе на грудь, чтобы тот продолжил растекаться по его торсу. Арсений лежит, повернув голову на Антона, щурится одним глазом, что-то высматривая в его лице. — Я думаю, что у тебя он принесёт больше смысла, чем в нашей пыльной библиотеке.

— Ну, раз ты так говоришь… — сомневается Антон, но чужая лёгкая улыбка рассеивает его страхи. Складывает лист два раза пополам, пытается дотянуться до комода, чтобы его положить, но не получается: Арсений уместился на его ногах и двигаться не собирается. Антон хлопает его по боку, призывая подвинуться, а тот в отместку только ещё больше усаживается. — Арс, дай я хоть положу его, а то порву случайно.

— Вот и выкручивайся сам, — с хитрецой произносит Арсений, на что Антон заливается смехом. Тот подглядывает за ним из-под полуприкрытых век, следит за каждым движением, и Антону хочется прикрыться, но он только неловко извивается в попытке дотянуться до мебели. В конце концов, с кряхтением и недовольством у него получается докинуть сложенный лист до комода. — Смотри, справился же.

— Не благодаря тебе, — коротко хохочет Антон, укладываясь обратно.

— Слушай, у тебя есть какая-нибудь глупая, никогда не реализуемая мечта? — внезапно спрашивает Арсений. Музыка перетекает из лёгкой в тягучую, и на Антона находит какая-то странная поволока: он будто теряется в пространстве своей комнаты, во времени, и думать не получается. — Или желание, фор экзампл?

— О, такое есть, — улыбается Антон. — Я бы засосал Дина Винчестера. И не актёра, а прям Дина. Он всегда так сочно целуется на экране, что я каждый раз смотрел и такой: бля-я-я, я тоже хочу.

— Я не смотрел, но знаю персонажа, — отвечает тот, потягиваясь всем телом. — А переспал бы?

— Нет, — говорит он, подумав несколько секунд. Снова улыбается, когда мысль формулируется в слова. — Точно нет. Ты знаешь, иногда поцелуи мне нравятся больше секса. Особенно в контексте Дина. Наверное, для него секс про удовлетворение потребностей, а вот поцелуи — что-то гораздо интимнее, наверное. Сложно объяснить, типа, одно прикосновение, а столько в этом… концентрированного смысла. Всего одно действие, а в нём — вся жизнь, душа и вот это всё, понимаешь? Вот как поэзия и литература, помнишь?

Арсений не отвечает, кивает только. Долго думает, сжимая губы и глядя на него. Придвигается ближе, смотрит хмурым, слегка растерянным взглядом, словно сомневается. То ли в своих мыслях, то ли в Антоне, то ли вообще в мире.

Антон пугается своих чувств и их внезапной перемены: продолжает улыбаться, будто эта улыбка удерживает его в моменте за секунду до. Где Арсений его ещё не поцеловал, но уже потянулся, и Антон сохраняет эти сакральные мгновения. Но всё уже произошло: губы сохраняют отпечаток чужих, и теперь Антон страдает. Страдает от недостатка всего: нехватка еды, секса, впечатлений, внимания, любви. Особенно любви. Все чувства обостряются, он до безумия голоден, и утолить эту нужду может только одно.

На этот раз он тянется первым. Это, конечно, не Дин Винчестер, но Антон рад гораздо больше. Потому что Дин — не он, не Арсений: голубоглазого чертяку он хотел поцеловать в тысячу раз сильнее. Это миг, когда время останавливается, мир теряется, сам Антон рассеивается и концентрируется в трепетном касании своих (чужих?) губ.

Знал ли об этом тот нарисованный Арсений, что хитро на него смотрел из прошлого?

✦✦✦

Они целовались так долго, что у Антона чуть не опухли губы. Просто удивительно, даже не верится, Антон касается пальцами своего лица — оно горит, пылает, и он боится, что всё это окажется миражом. Арсений ушёл, мазнув губами щёку напоследок, и Антон его не остановил, только схватил ладонь, легко поглаживая пальцы. Это не было завершением, скорее лёгкой недосказанностью, к которой они ещё вернутся. Колонка разрядилась, но романтичная музыка продолжала играть в его голове весь оставшийся вечер. Всю ночь. Даже под утро играла.

Антон разваливается в центре стола в общем зале, так и не найдя места получше: его посмертие тянет его принимать странные позы в неподходящих местах. По ощущениям, он всё ещё пребывает в том дне (или вечере?). Это было всем разом: битвой, молитвой, загадкой и ключом к ней. Антон снова касается пальцами своих губ и глупо улыбается. Он чувствует слишком много и словно совсем ничего — всё встало на свои места, и к этому приходится привыкать.

Ему нравится его состояние влюблённости, нравится жить и чувствовать присутствие другого человека, нравится быть таким сентиментальным и видеть мир в розовых очках. Он снова жив и, кажется, наконец-то может почувствовать себя счастливым, полностью проживая этот момент здесь и сейчас.

— Слыш, писюн, чё ты тут разлёгся? — Поз как обычно. — Места получше не нашлось, что ли? Вон, у нас диван какой есть, ты зачем на столе валяешься? Бля, ещё и с ногами залез, козёл. Сам пидорить будешь весь зал со столовкой.

— Отвали, — счастливо проговаривает Антон, закрывая глаза.

— О-о-о-о, это чё за влюблённая рожа? — он почти видит как Дима расплывается в ехидной улыбке. — Чё, засосались?

— Кто? — делает непонимающий вид Антон, приоткрывая один глаз. Тот стоит, как и ожидалось, сверкая всем лицом в предвкушении новой сплетни.

— Вы с Арсюхой, — Антон удивлённо приподнимает брови. — Ой, да брось. Меня-то не наёбывай, вижу я все эти ваши взглядики.

— Не понимаю, о чём ты, — проговаривает, заводя руки за голову.