14. О том, что боль нежной не бывает (2/2)

Тяжелый взгляд устремлен в пустоту, будто пытаясь проникнуть сквозь тьму и увидеть то, что скрывается в глубине души. В глазах мелькают отражения городских огней, словно искры в бездне. Луна, холодная и безразличная, наблюдает за этим спектаклем, точно свидетельница страшных злодеяний. Но она не может ничего сделать, кроме как отразить в своих бледных лучах тень безумия, отчаяния, человеческой души, разрываемой на части. Она похожа на большой бесстрастный глаз, который видит все, но не чувствует ничего. Ее свет падает на асфальт, на стены домов, на лица молодых парней, заставляя их тени расти и становиться громадными, опасными.

Черный «Жигули» скользит на парковку, заглушает двигатель с тихим щелчком. Автомобиль кажется почти новым, с незапятнанной краской и отполированными до блеска хромированными деталями. Выглядит словно пантера, готовая к прыжку. Краска переливается, отражая все оттенки ночного неба — от темно-синего до черного с фиолетовым отливом.

Турбо выходит из машины один. В уже привычном для всех образе: брюках на манер тех, что носит Кащей, кожаной куртке с новыми на рукавах потертостями, на ногах все те же белые московские кеды, которые он никогда не меняет. Они чистые, не испорченные временем. Валера двигается ко входу, оставляя за собой тонкий аромат кожи. Он не оглядывается, не останавливается, не сомневается. Он знает, куда идет.

Пацаны окружают его сразу.

— А Кащей где? — спрашивает Радио, пальцами от волнения похрустывая. — Там мамка Минуса в истерике, с кулаками на меня накинулась, главного требует.

Валера достает сигарету. Закуривает.

— Че говорят? — выпускает дым тонкой струйкой к луне и игнорирует слова Радио. — Картина какая?

— Голову расхуячили, говорят, минуты две-три жил и все, — подает голос Зима. — Тачка чья? Важный пиздец, — уже тише добавляет пацан.

— Подарок, — сплевывает Турбо, кидая бычок под ноги. Из «Жигулей» выползает Кащей, которого раньше из-за темноты парни просто не заметили. — Матушку его как звать?

— Врачиха Полиной Андреевной назвала, — из стороны кидает Рука, сидя на перилке.

— Кто его нашел?

— Тетка какая-то мусор пошла выкидывать и наткнулась на него, — продолжает Рука.

— А сумка? — спрашивает то, что волнует на самом деле. — Сумка где?

Валера отступает на шаг, опускаясь на ступеньку, не отрывая взгляда от серой таблички «Морг». Рука вновь тянется к пачке сигарет, лежащей в кармане, вытаскивает одну и медленно, с удовольствием зажигает ее от огонька спички. Дым в виде тонких белесых струй поднимается вверх. Он не отводит глаза, не пытаясь сгладить острые углы произошедшего.

Кащей подходит, обмениваясь рукопожатием с пацанами.

— Сумки не было, — бросая гневный взгляд на друга, отвечает Вахит. — Обнесли пацана. Тебя только это волнует?

Кащей фыркает, выпустив из ноздрей короткий презрительный выдох, и кидает на Валеру взгляд, острый, как лезвие. В его глазах сияет ожидание. Он словно желает увидеть, как Турбо, буквально его права рука, отреагирует на брошенный в лицо вопрос. Кащей готов в любой момент отвернуться, разочарованный неправильным ответом. Он ждет не просто слов, а реакцию, которая удовлетворит его скрытое желание.

И Туркин говорит то, что должен.

— В сумке товара на триста рублей было, — выплевывает еле слышно. — У тебя есть такие бабки? Нет, Зима. Так что заткнись и помалкивай.

Вахит, застыв в каменном молчании, не решается продолжить разговор. Кащей же довольно приподнимает уголки губ в полуулыбке, которая кажется скорее ощущением власти, чем радостью. Он давно уже понял, что вести дела с Турбо — это правильное решение, он нашел ключ к заветному сокровищу. И с каждым разом его уверенность в этом только укрепляется. Паша смотрит на Вахита сверху вниз, словно хищник на добычу, и в этом взгляде нет ни капли сомнения.

— Зачем нам чины, коли нет ветчины, Зима? Идите, пацаны, — закусывая сигаретный фильтр между зубов, говорит старший. — Мы с Турбо разберемся, а вы по домам лучше.

Валера ловит на себе взгляд друга, тяжелый, словно камень, свалившийся на плечи. Никаких слов, только молчаливое осуждение. Уголки губ опускаются вниз от груза невысказанных упреков, а нос морщится, выражая презрение.

Пацаны, словно желая как можно скорее покинуть это место, отдают на прощание короткие, сухие рукопожатия. Их взгляды, полные негодования и некоторого страха, пронзают насквозь.

— Пиздец, — выдыхает Кащей, когда они с Валерой остаются одни. — Только этого для полного кина и не хватало.

— Может, кто из других районов? — предполагает Турбо. — Говна на блюдечке решили принести.

— Хуй знает, — пожимает плечами Паша. — Надо сумку найти и быстро. Скоро бабки Боцману отправлять, а у нас товар дернули.

Отворив тяжелую деревянную дверь, парни заходят в морг. Длинный мутный коридор тянется, словно змея, в глубь здания. Стены, окрашенные в тусклый зеленый цвет, кажутся уставшими, точно свидетели бесконечного потока печали. Свет из редких окон падает тусклыми пятнами, не проникая в густую тьму, царящую в коридоре. В приемной сидит грузная женщина в белом халате, ее лицо выглядит неподвижным, словно вырезанным из дерева. Она смотрит на вошедших с пустыми, равнодушными глазами, и в этом взгляде нет ни сочувствия, ни сострадания. Все вокруг дышит отчаянием, печалью и смертью. Атмосфера тяжелая, давящая, как каменная плита, упавшая на грудь.

Холодный влажный воздух обволакивает, проникая глубоко в тело, отбирая остатки тепла, которое еще покоится в душе. Сердце, словно замерзший ручей, едва бьется, отсчитывая секунды, которые тянутся бесконечно долго. Взгляд скользит по стенам, уходящим в бесконечность, по рядам неподвижных фигур, окутанным тишиной, нарушаемой лишь тихим шелестом проходящих мимо сотрудников. Запах формальдегида, резкий и едкий, смешивается с ароматом сладковатых цветов.

Каждый шаг по холодным, блестящим от полировки плиткам отдается глухим стуком, эхом, разносящимся по полупустым коридорам. В голове Валеры всплывают обрывки воспоминаний о Минусе, смешанные с непонятным чувством опустошения. Смерть, словно холодная рука, лежит на плече, напоминая о хрупкости существования, о том, что все когда-нибудь заканчивается. В тишине, окруженный безмолвием, Туркин вдруг остро осознает ценность собственной жизни, как будто воскресший из небытия или только что родившийся.

«Сегодня пацаненка привезли, Андрей Попов звать. Мамка его еще здесь…» — говорит женщине на входе Кащей, имя матери Минуса забыв. В сторону Валеры пальцами щелкает, будто он обязан помнить.

Валера на память не жалуется, поэтому сразу подсказывает: «Полина Андреевна».

Отправляют дальше по коридору и направо до упора. Туда и следуют, упираясь в белую деревянную дверь с табличной «Кабинет №5». Петли скрипят, и перед глазами раскрывается картина не для слабонервных. Кащей переступает порог первым, руки за спиной скрестив. Его лицо сейчас кажется необычно бледным и застывшим. В левой стороне комнаты стоит узкий и длинный стол, а на нем лежит маленькое тело, укрытое белой простыней. Тонкие ручки покоятся на груди, а лицо почти синее, но милое. Андрей — ангел, уснувший вечным сном.

Рядом женщина, сгорбившись, слезы тыльной стороной руки вытирает, пытаясь сдерживать содрогания. Плечи дрожат, как осиновые листья на ветру, а в глазах читается бегущей строкой бесконечная боль. Она смотрит на свое дитя, уже не живое, и еще не знает, как она будет существовать дальше, как сможет вынести эту тяжелую потерю. Мужчина в белом халате лишь похлопывает ее по плечу, поджав губы.

Валера не моргая глядит на эту сцену. Он знает, это не фильм, не книга, а реальность. Реальность, которая безжалостно уносит жизни, оставляя после себя только боль и пустоту.

— А вы кто, молодые люди? — обратив внимание на Пашу и Валеру, спрашивает врач.

Полина Андреевна поднимает глаза, и в них вспыхивает неистовая ярость. В мгновение ока она вырывается из аккуратных полуобъятий доктора и бросается на Кащея. Ее кулак, маленький и слабый, но полный упорства, падает ему на грудь. Паша стоит неподвижно, словно дерево, в которое уперлись все силы отчаяния.

— Суки вы! — сквозь рыдания хрипит она. — Убили моего мальчика!

— Полина Андреевна, поверьте, мы никакого отношения к этому не имеем, — безо всякой наигранности выдает Кащей. Валера даже сам, если бы не знал, поверил бы старшему. — Если бы в этом была моя вина, пришел бы я сейчас к вам? Нет. А я стою перед вами, — он разводит руками в стороны. — Хочу помочь вам. Андрей был пацанам другом, мне товарищем. Валера лично помогал ему при необходимости, — хлопает Туркина по плечу. — Вы только скажите, че надо, и мы тут же все порешаем.

— Ничего мне от вас не нужно! — она толкает Кащея в грудь. Эффекта ноль, он все так же продолжает стоять на своем месте. — Андрюшу кто вернет мне?! — она тычет коротким пальцем с кровоточащими заусенцами в Пашу. — Тварь ты! Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь? — рвет горло женщина.

Валера, смеряя мужчину пристальным взглядом, замечает, как он стоит в стороне, погруженный в собственные мысли. Его фигура, словно незаметная тень, сливается с белой стеной и только еле заметно подрагивает. Валера, не медля, в несколько широких шагов преодолевает расстояние между ними. Он ощущает, как его собственные уверенность и властность заполняют пространство. Обхватив мужчину за плечи, Туркин притягивает его к себе. Голос звучит низко, точно приказ, который не подлежал обсуждению. Он с силой подталкивает врача к выходу, чувствуя удовольствие оттого, что берет ситуацию в свои руки, и приговаривает: «Ты, доктор, иди, походи немного, пока мы с мамой друга разберемся. Видишь же, разговор личного характера».

Перед носом мужичка хлопает дверь. Поворот ключа — заперто.

— Мать, я твоего пацана пальцем не трогал, — спокойно объясняет Кащей. — Мне че, думаешь, без мокрухи скучно живется?

— Вы его в эту грязь втянули! Я в сумке видела!

— И что вы видели, Полина Андреевна? — приподняв бровь, уточняет Валера. — Не было никакой сумки. Его ведь без нее нашли.

— Что ты мне лапшу на уши вешаешь? — фыркает женщина. Смотрит на Туркина хмуро, с упреком. — Видела я эти ваши спичечные коробки. В милицию пойду, так и знайте! — пальцем трясет перед лицом Кащея. Тот не моргая на Полину Андреевну таращится. — Они-то быстро найдут на вас управу.

Валера наблюдает за разворачивающей сценой, словно за стремительно мчащимся ураганом, не в силах повлиять на его траекторию. Он моргает, пытаясь ухватить хоть какую-то деталь, но все происходит слишком быстро. В одно мгновение Паша выбрасывает руку, и его пальцы смыкаются на женских щеках. Валера, ошарашенный, чувствует, как сердце бьется в груди. Кащей Полину Андреевну к себе подтягивает, как безвольную тряпку. В печальных глазах Поповой слезы.

— Ты, мать, лучше язык прикуси, а то его ведь и отрезать можно, — шипит Паша. — К ментам сунешься — тебя найдут. Рядом с сыном ляжешь. Этого хочешь? Молодая еще, найдешь себе мужика какого, родишь. Тебе проблемы зачем?

— Будь ты проклят! — выплевывает женщина ему в лицо, слюной брызжа. — У тебя ребенка нет. А с таким отношением и не будет. Мой сыночек на покой отправился, а твой и не родится, сукин сын.

Кащей стоит, не мигая, перед Полиной Андреевной. Взгляд пустой. В нем ни света, ни тепла, ни эмоций. Паша внимательно слушает каждое слово, но не испытывает ни малейшего волнения. Проклятия, что сыпятся с ее уст, подобно градовому дождю, обрушиваются на него, но не оставляют ни единого следа. Он, закаленный в огне людской ненависти и презрения, не замечает их. Его душа, закованная в броню равнодушия, неприступна для чужих слов. Если бы он принимал близко к сердцу все проклятия, которые ему говорят, давно уже умер бы. Еще в младенчестве.

Паша делает глубокий вдох, прежде чем бросить Турбо: «Дай ей денег. Если вякнет — прихлопни». И выходит, оставив дверь после себя нараспашку.

Валера, не отрывая взгляда, наблюдает за Полиной Андреевной. Она сжимается у трупа сына, превратившись в скорбную статую. Ее лицо искажено болью. Слезы, горькие и обильные, градом катятся по щекам, оставляя за собой блестящие дорожки на коже. Он видит, как плечи подрагивают от рыданий. Она оглаживает посиневшее лицо Минуса, ища в нем хоть какое-то тепло. Но все тщетно. Валера ощущает, как часть женской души, та самая, что связана с сыном, отрывается и, закручиваясь в смертельный вихрь, растворяется в холодном воздухе. Ему остается только наблюдать, как разрывается материнское сердце, как гаснет свет жизни.

Валера достает из кармана небольшой кошелек, потертый и познавший жизнь. Он наполнен купюрами — добычей его совершенно не честных трудов. Туркин отсчитывает ровно пятьсот рублей — ту сумму, которую он считает необходимой для достойных похорон, — и кладет их на кушетку рядом с Полиной Андреевной. Бумажки, точно ледяные капли, падают на ткань, оставляя холодный отпечаток на ее поверхности.

Турбо не смотрит на Полину Андреевну, не встречает ее взгляд. Направляется к выходу, когда тихий и изможденный голос толкает его в спину:

— Будьте вы все прокляты. И ваши деньги.

На прощание Валера говорит:

— Обязательно будем, Полина Андреевна. Но деньги лучше возьмите, никто другой вам их не даст.

Валера выходит из морга, точно выныривая из ледяной воды. Дверь с характерным стуком захлопывается за ним. Он оказывается в тишине, в пустоте. Голова забита странным тягучим эхом, словно в коридорах морга продолжают разноситься его шаги, несмолкаемые и тяжелые. Он двигается в сторону рокочущей «Жигули», не замечая тротуара под ногами — оступается на ровном месте. Только холодный воздух, пропитанный сыростью и ароматом распускающихся листьев, проникает в легкие. Туркин закуривает, чиркая колесиком недорогой зажигалки, вдыхая привычный терпкий дым. Ему кажется, что только этот ритуал, простой и обыденный, способен немного разрядить давящее напряжение.

Кащей сидит на водительском месте, закинув руки на руль. Валера садится рядом. Молча открывает окно, выпуская наружу тонкую струйку дыма, которая тут же растворяется. В салоне царит тишина, оба не знают, что сказать. Кащей, вечный наблюдатель, следит за Валерой, за его нервными подрагиваниями пальцев. Туркин же, погруженный в свои мысли, смотрит в окно на одиноко мигающий неподалеку фонарь.

Машина Кащея, словно тень, скользит с парковки морга, оставляя позади мрачное здание. Они проезжают мимо строительного института, чьи окна, погруженные в темноту, напоминают пустые глазницы. Постепенно пропадают огни центральной Казани, уступая место неяркому освещению спальных районов. Съезжают с улицы Калинина. С каждым метром, с каждым поворотом Валера чувствует, как напряженность, сковавшая его плечи, немного ослабевает.

Когда Паша жмет по тормозам на перекрестке, то вопрос из его рта разрезает тишину:

— Денег дал?

— Пятьсот рублей, а она меня прокляла, — фыркает Турбо. Его это отчасти забавляет.

— Есть за что, — сплевывая на дорогу в приоткрытое окно, говорит Паша. — Надо найти этого смельчака и наказать. Самостоятельно, без ментов.

— Наручниками к батареи и паяльник в жопу? — ухмыляется Турбо.

— Слишком по киношному, не думаешь? — смеется в ответ Кащей, нажимая на педаль газа. Машина плавно стартует вниз по Тракторной улице. Они на своей территории.

— Думаю, пацаны ему за Минуса все объяснят и так, — кивает Валера.

— Наказывать надо умело, Турбо, — цокает Паша. — Сначала найти его, у других районов поспрашивать, вдруг кто че слышал. Монеты Альберту с воздуха не ебнут.

— Процент Боцману из общака добавим, — вспоминая расчеты из своего блокнота, выдает Валера. — Бригада его из Москвы сюда прикатит через две недели.

— Лучше цены на товар поднять…

— Не лучше, — обрывает Валера старшего. — Говорят, в московском районе начали травку толкать. Мож че еще там есть, хуй знает. Цены поднимем — клиентуру потеряем. Пока тряханем общаком, а потом с пацанов соберем на несколько рублей больше, могут себе позволить уже.

— Ну бизнесмен, Туркин, деловой хуй, — смеется Паша. — Смотри, главное — на жопу не сядь со своими схемами. Через несколько недель человек из Красноярска будет у нас проездом. Интересный фраер, есть че поиметь с него. Толя Бык. У него там какие-то дела с алюминиевым заводом. Так что имей в виду, поедем вместе. Говорят, оружие через братьев наших белорусских возит.

— Понял, — говорит Туркин, когда Кащей тормозит напротив входа в гостиницу. — Завтра надо всех собрать и рассказать про Минуса. Пусть пацаны объединятся против общего врага, это им ща полезно будет.

— Делай как знаешь, — отмахивается Кащей. — Мне есть чем заняться пока.

«Хуйня вопрос», — бросает в ответ Туркин и хлопает дверью «Жигули», направляясь в сторону мигающих огоньков. Этот длинный день подходит наконец-то к концу.

***

— Сегодня, во Всемирный день здравоохранения, мы собрались с вами все вместе, чтобы отметить наш важный вклад в медицину и подчеркнуть необходимость дальнейшего укрепления системы, — оглашает мужчина, известный людям как министр здравоохранения республики Татарстан. В строгом сером костюме он читает свою речь с бумажки. — В будущем перед нами стоят амбициозные задачи: улучшение первичной медико-санитарной помощи, инвестиции в научные исследования и разработки новых лекарств. Для их решения нам необходима совместная работа врачей, медсестер, исследователей, представителей власти и, что особенно важно, каждого гражданина. Мы должны стремиться к созданию общества, где любой человек имеет равные возможности для ведения здорового образа жизни и доступа к качественной медицинской помощи…

Слушать эту речь Ане совсем не нравится. Слишком однотипно и ожидаемо.

В просторном приемном зале, украшенном к празднику, разносится натужный голос мужчины средних лет. По периметру стен аккуратно выстроен фуршет — здесь на роскошных подносах бутерброды с черной икрой, в то время как рядом, в тарелке на льду, сверкает строганина из роскошного мяса нутрии и грациозной кабарги. Над паркетом люстра из хрусталя переливается всеми цветами радуги, разбрасывая свои яркие лучи на платья дам и элегантные костюмы мужчин, словно невидимая рука художника рисует безмолвные картины.

Аня стоит недалеко от родителей, их присутствие рядом слегка обременяет. Несмотря на лед в их отношениях, Илья Макарович и Татьяна Ильинична держатся стойко, демонстрируя удивительную слаженность, словно актеры на сцене. Он, подавая жене руку, нежно придерживает со спины, его взгляд полон ласки и заботы. Каждый их жест кажется тщательно отрепетированным, каждое слово произнесено с неестественным актерским пафосом. Аня, глядя на эту картину, испытывает тошноту и отвращение от притворства родителей, от их масок, скрывающих настоящие чувства. В зале, переполненном светом и праздником, она вдруг ощущает себя одинокой, как никогда прежде.

Борис Григорьевич с дежурной улыбкой стоит рядом со своим начальником. Его лицо, обычно оживленное, сейчас словно застывшая маска вежливости. На некотором расстоянии, но в пределах ясного поля зрения тлеет взгляд его супруги. Рядом с ней, возвышаясь над хрупкой фигурой матери, свое место занимает сын. Лев выглядит превосходно. Классический черный костюм, идеально скроенный, сидит на нем как вторая кожа, подчеркивая статную фигуру, длинные ноги, плечи становятся еще немного шире. Образ кажется безупречным, воплощением сдержанной элегантности. Он резко контрастирует с обликом случайных прохожих, тех, кого Пушкина, вероятно, никогда бы и не заметила, если бы не встреча с Валерой. Юноши на улице, бесцельно слоняющиеся вокруг коробки в своих мешковатых одеждах и потертых кедах, и близко не могут позволить себе подобную роскошь — добротный костюм.

Аня медленно вертит в руках изящный бокал с минеральной водой, завороженная его тонкой ножкой. Она ищет утешение в этом простом действии, в то время как кругом горит событие, полное лиц, которые ей знакомы.

Неожиданно она натыкается на группу мужчин и женщин — личности из окружения отца. Они обмениваются недовольными взглядами, а на губах застывает тень неодобрения при виде выражения лица дочери главврача главной больницы республики. В этом взгляде Аня замечает не только осуждение, но и легкое ощущение превосходства. Она лишь закатывает глаза, символизируя презрение к их мнению, пренебрегая их модными прическами и должностями, которые им так нравится демонстрировать.

В этот момент ее отец неспешно подходит к ней. Его уверенные шаги вызывают некоторое замешательство. С силой схватив дочь за локоть, он дергает девушку в сторону, недовольный тем, как Аня привлекает ненужное внимание. Этот жест напоминает не только о власти, которую Илья Макарович ощущает, но и о том, как практически все вокруг ожидают от Пушкиной образцового поведения, тем самым увеличивая ее безмолвное бунтарство. Она чувствует, как между ними возникает невидимая преграда, полная противоречий и ожиданий.

— Что за выражение лица, Анна? — с улыбочкой и абсолютным спокойствием спрашивает мужчина. — Ирина Ивановна уже несколько раз обратила на тебя внимание.

Аня поднимает виноградинку со стола, равнодушным взглядом стреляя в отца. На лице расплывается хищная улыбка. В этот момент она совершенно пренебрегает словами Ильи Макаровича, которые звучат для нее как мелодия фальшивого инструмента. Аня с легкостью и уверенностью закидывает ягоду в рот, наслаждаясь сладостью. Ей больше неважно, что думают окружающие или даже отец — лишь мгновение.

— А что не так, пап? — Пушкина невинно хлопает ресницами. — Я пришла, как ты и хотел, свечу тут своим лицом, глазками невинно хлопаю. Какие предъявы?

— У гопника своего словечкам таким научилась? — недовольно фыркает мужчина. — Лицо попроще сделай, глядишь, и люди потянутся. А то отпугиваешь всех и вся.

— Но не тебя.

— Что, моя хорошая? Ты что, совсем уже страх потеряла? — сквозь зубы выдавливает Пушкин. — Лучше молчи, если не хочешь проблем.

— Проблемы? От кого? От тебя, что ли? — сыплет вопросами Аня. — Подумай об этом получше, пап. У кого из нас еще могут быть проблемы.

Аня цокает каблуками сапог, удаляясь в противоположную от отца сторону. В этом простом, но выразительном звуке куется не только ее независимость, но и вызов. Ей даже не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать, что лицо мужчины заливает краска, как спелый помидор.

Уже во второй раз за короткий промежуток времени она осуждает его, угрожая последствиями, которые могут оказаться для него неприятными. Аня теперь является не той маленькой девочкой. Валера умело раскрыл ей глаза на мир взрослых, в котором она теперь уверенно шагает. В его словах и поступках заключается сила — он вбил в ясную голову принцип: нельзя терпеть подобное отношение к себе, даже от близких. Это осознание стало для нее как светлый маяк в бурном море. И в этом изменении огромная сила, осознание собственной ценности, которое теперь не покинет ее ни на шаг.

В зале звучит приятная музыка, наполняя пространство мягкой мелодией. В центре несколько пар неспешно танцуют, покачиваясь из стороны в сторону, перетекая из одного ритма в другой. Их движения не отличаются особой грацией, но в этом нет ничего предосудительного — они просто наслаждаются моментом, забывая о времени. Бокал в руке Ани постепенно опустошается, когда рядом появляется фигура Льва.

Взгляд Ани скользит мимо него, и она старается не обращать внимания на старого знакомого, который так и не сумел избавиться от своей притязательности, задирая голову выше приличного. В воздухе витает нечто невидимое и настойчивое. И вот Аня вдруг осознает, что эта особая манера возвышаться — семейная черта. Яркое сравнение возникает перед глазами: Борис Григорьевич с царственным видом смотрит на Илью Макаровича. Они оба — часть старого мира, где статус и положение определяют мнения и установки.

— Потанцуем? — вдруг слышит Аня голос Живого. Лев протягивает ей руку, приглашая.

— Зачем? — спрашивает Аня, но бокал ставит на стол позади себя. — Чтобы я опять слушала, какая дура и ничего не понимаю?

— Ты и правда дура и ничего не понимаешь, — подтверждает Лев. — Но отец хочет, чтобы я с тобой потанцевал, поэтому приглашаю.

— А сам ты этого не хочешь? — вылетает из уст Пушкиной быстрее, чем она успевает подумать об этом.

Словно головоломка, в сознании Ани лежит один вопрос: что с ней не так? Она продолжает терзаться от любопытства о том, почему Живой на протяжении многих лет считает ее глупой, наивной и с презрением и надменностью относится к ней, будто она не заслуживает нормального отношения. В памяти мелькают моменты, когда она делилась своей искренностью, была открыта и добра к нему, а ему от этого было смешно. Она снова и снова прокручивает в голове эти сцены, и ее сердце наполняется горечью: как же она могла обидеть его, если все, что она делала, исходило от чистоты души и стремления понять мир вокруг? Каждый раз, сталкиваясь с его высокомерным взглядом, она ощущает, как на плечи ложится тяжесть мнений и осуждений, которые сковывают.

Аня пыталась уловить, что же именно вызывает в нем такую неприязнь. Его слова пронизывали ее, как колкий лед, оставляя следы сомнений на сердце. Возможно, она просто была слишком доверчива? Или же ее стремление к искренности казались ему слабостью? С каждым новым разом собственное отражение в его глазах выглядело все более искаженным, как в старом зеркале, где даже лучшие качества утрачивают свою ценность.

— Чтобы мне потом твой ряженый по лицу заехал? — фыркает с ухмылкой Лев. — Нет.

Пушкина, будто ведомая невидимой силой, молча протягивает свою руку к его, и Лев с легкой улыбкой ведет ее в центр зала. Вокруг, словно восхищенные зрители на спектакле, множество глаз с игривыми блесками оглядываются на пару, шепча о чем-то, что превращается в изрядный шлейф сплетен. Слова, как весенний ветер, несутся по помещению с невероятной быстротой, проникая в каждую щелочку, раскалывая тишину на мелкие кусочки.

Их шаги легки и плавны, однако в движениях чувствуются смущение и некоторая неловкость. Танец, красивый и нежный, выглядит совершенно неуместным в этот миг, наполненный тревожной атмосферой — ведь у Ани есть Валера. Все точки расставлены, все связи установлены, но тем не менее волнение и интрига переполняют зал. Пушкина чувствует, как сердце стучит в унисон с музыкой, каждый удар резонирует с несоответствием текущей реальности.

— Что я тебе сделала, Лев? — негромко спрашивает Аня то, что гложет ее уже не первый год. — Обидела как-то? Так ты скажи, я…

— Заткнись, Пушкина, — просит Живой. — Неужели нельзя молча потанцевать и разойтись? И всем опять хорошо.

— Просто любопытно, — точно оправдывается Пушкина.

— Любопытство в могилы загоняет, поняла? Валерка твой тебе разве не объяснял? Или он сам всех по могилкам распихивает?

Аня замирает. Мысль щелкает в голове моментально. Лев что-то знает.

— Откуда?.. — этого слова достаточно, чтобы на лице Живого расцвела победная ухмылка.

— Это очевидно.

— Нет, — тут же встает в противоборство Пушкина. — Очевидно, что Земля круглая.

— Ты серьезно, Пушкина? — слегка хмурится он. — Думаешь, он в коробке со своим стадом спортом занимается? Блять, он тебе по голове шарахнул, что ли? Куда ум делся? Я думал, у тебя хватит извилин, чтобы понять, что суженый твой людей режет, как скотину…

Аня, словно буря, обрушивается на него. Рука с хлестким звуком врезается в щеку парня. Резкий звук пощечины отзывается в помещении глухим эхо, заставляя всех присутствующих замереть в неверии, словно время остановилось. Взгляды окружающих, прежде полные легкости и веселья, внезапно наполняются страхом, а лица родителей молодых людей бледнеют, принимая выражение испуганности, будто от ужасающего предчувствия, что вот-вот в их мире разразится настоящая катастрофа.

«Смотри, как бы ты не оказался следующим», — произносит она с яростной уверенностью, словно каждое слово отлито из чистого гнева. Она резко разворачивается, волосы взметаются в воздухе, а затем она уходит прочь, оставляя за собой разбитые надежды и предвещание разрухи. В душе, переполненной болью и непринятием озвученных слов, больше нет места для компромиссов — она не собирается терпеть это унижение ни секунды дольше.

Аня лишь ускоряет шаг, обращаясь спиной к министерству, родителям, Льву и всем, кто пришел на этот званый вечер, направляя их к бездне, где остались все терзания и самоотречение.

Легкость окутывает Аню, как только она выбегает на улицу. Прохладный ветер касается лица, играя с упавшими локонами, и она чувствует, как нарастающее напряжение постепенно покидает ее. Глубокие вдохи наполняют легкие, каждый из которых приносит с собой успокоение, ритм сердца, ранее колотившегося в бешеном танце, постепенно замедляется, успокаиваясь. Она не понимает, как забыла взять пальто из гардероба, настолько ярость и стремление вырваться из душной атмосферы того зала захватили ее. В уединении ночи лишь свет фонарей разбивает мрак, каждый звук становится более четким и выразительным, как будто мир приходит в гармонию.

Но это спокойствие, хрупкое и нежное, длится недолго.

Снова распахивается дверь здания, и перед глазами появляется Живой, облаченный в теплое пальто. Он как будто вышел из тени самого строения, фигура силуэтно вырисовывается на фоне ярких уличных огней. Холодный вечер подчеркивает его решительность, а выражение лица передает сложные эмоции: желание понять, попытку найти слова, которые смогут разбить молчание. Аня чувствует, как внутри снова накаляется конфликт.

— Давай нормально поговорим, Пушкина, — предлагает парень, пряча руки в карманы. Никакого джентльменства, ему все равно на подрагивающие девичьи плечи. Продолжает говорить, не дожидаясь ответа от Ани: — Я правда считаю тебя инфантильной дурой, раз ты решила, что сможешь быть с таким человеком, как этот твой хер бандитский. Думаешь, у вас будет как в кино? «И жили они долго и счастливо»? Нет. Вы из разных миров. Он будет убивать людей, а ты — реветь, потому что ждала от него рыцарских поступков. Но он не рыцарь. Кто угодно другой.

— Он любит меня, — защищает Пушкина, руки демонстративно на груди складывая. — Ты хоть что-нибудь знаешь о любви? У тебя же только самолюбие. Есть хороший ты и конченые другие. Вокруг одни идиоты и дураки, а наш Левушка самый умный, не так ли? Ты, мой хороший, — Аня тычет пальцем ему в плечо, она делает первый выстрел в этой перестрелке, — никто и ничто без своего отца. Наглый, самовлюбленный, надменный, эгоистичный, жадный и равнодушный человек!

— Будь я равнодушным, я бы сейчас здесь не стоял! — повышает голос Живой. И везет, что людей вокруг нет, все уже попрятались по своим квартиркам. — Я тебя не люблю, этого мне повезло избежать. Но сказать, что мне абсолютно похуй на тебя, я не могу. Я думал, что мне придется взять тебя в жены.

— Да в какие жены, Лев? — не понимает Пушкина, руками всплескивая. — Мы глотки друг другу перегрызли бы в первые минуты! Я для тебя дура, идиотка, много кто, но не хорошая жена.

— Я этого не говорил. Ни разу не сказал, что ты будешь плохой женой.

— Это ясно без слов, — на выдохе произносит Аня. — Ты был в моей жизни и до Валеры. Но что ты делал? Тыкал меня в мои недостатки, как уличного котенка. Я пыталась быть хорошей для родителей, для тебя, для всех гребаных людей! А что вы дали мне в ответ?

— Я тебе ничего и не должен! Знаешь как будет? Валера твой накосячит так, что жопой в говне повязнет. Менты его главными друзьями будут, а ты слезы горькие лить начнешь, потому что думала, что поменяешь его, что с тобой он хорошим будет. Такие не меняются, — хлестко заявляет Лев. Второй выстрел за ним, и он ранит в самое сердце. — Он никогда не будет хорошим.

— Он любит меня… — стоит на своем Пушкина.

— Ты спала с ним? — спрашивает Живой. Аня молчит. Отвечать на такой вопрос она не собирается, да ей и не требуется. Льву достаточно заглянуть ей в глаза, чтобы все понять. — Ты спала с ним.

— Да. А надо было с тобой? — немного истерично вырывается из рта.

— Поверь, жизнь с этим человеком принесет тебе только разочарование и боль.

— Он аккуратен и нежен, — защищает Анечка Валеру. Всегда будет.

— Боль нежной не бывает, — бросает Лев перед тем, как резко отворить дверь в министерство и исчезнуть.

Аня пребывает в смятении, будто заблудилась в бескрайних лабиринтах своих собственных чувств. Дыхание становится частым и тяжелым. Каждый вдох дается с усилием, а холод, проникающий аж до костей, сковывает движения. Тело уже дрожит от сырости и ветра, а голова кружится. Она не решается вернуться к родителям или за верхней одеждой.

Мечется из стороны в сторону, как заблудившаяся малютка, шаги становятся все более хаотичными, превращаясь в танец неуверенности и страха. В глубине души она понимает, что пора взять себя в руки, но это неумолимое ощущение тревоги заполняет разум, затмевая все остальные мысли. Не замечая, как слезы начинают медленно перебираться по щекам, оставляя холодные дорожки, Аня продолжает двигаться, пока внезапно не делает несколько шагов в сторону.

Смотря в глубь переулка, ее взгляд наталкивается на круглые бездонные глаза Лампы. Он наблюдает за ней, и кажется, что его свет откликается на страдания. Мальчишка стал свидетелем того, что должно было остаться только между Аней и Львом. В момент, когда их взгляды встречаются, Аня чувствует, как сердце сжимается в комок.

Пиздец.

***

— Пап, я-то что могу сделать? Не хочет ваша Анечка со мной быть, мне насильно ее привязать? — ковыряясь вилкой в завтраке, спрашивает Лев. Одна и та же пластинка каждое утро, от этой песни его уже тошнит.

Парень сидит по левую сторону от отца. На тарелке свежеприготовленные матерью оладьи. Сладкий теплый аромат, смешанный с запахом корицы и выпаренного изюма, заполняет кухню, создавая атмосферу домашнего уюта. Он осторожно разламывает их вилкой, отправляя несколько кусочков в рот, обмакнув прежде в цветочном меде.

У кухонного уголка хлопочет матушка. Движения плавные, уверенные, доведенные до автоматизма. Она перекладывает в масленку кусочек сливочного масла для бутербродов. Нож скользит по докторской колбасе, будто перо по бумаге, нарезая ее на тонкие ломтики. И наконец она ставит на стол тарелку с сочными овощами. Помидоры, словно рубины, переливаются красным светом, огурцы, точно изумруды, светятся зеленью, а перец, похожий на желтое золото, привлекает внимание своим блеском. Все, что делает матушка, пронизано любовью, заботой, мастерством.

— В самом деле, Боренька, — женщина касается плеча мужа, аккуратно его массируя. — Не станем же мы заставлять бедную девочку быть с нашим сыном.

— Я тендер Пушкину зачем отдал? — задает вопрос Борис, не требующий ответа.

— Потому что ты хороший друг, Боренька, — улыбается Дильбара.

Лев наблюдает за родителями из-под длинных ресниц. Он видит их любовь, слышит нежные слова, ощущает тепло, которое исходит от объятий. Но в его душе, точно за каменной стеной, нет места для подобных чувств. Он не осуждает тех, у кого оно есть, не презирает их. Лев видит любовь между отцом и матерью как нечто чуждое, как красивую картину, которую можно оценить, но не коснуться.

Левушка прекрасно знает себя: он заносчив, самолюбив, горделив. Такого человека мало кто может вытерпеть рядом с собой. Он видит свое будущее ясным и четким: кресло в министерстве здравоохранения, когда отец решит уйти на заслуженный отдых. Лев уверен, что любовь — это роскошь, недоступная ему. Он бы и рад, но все, к кому он проявлял хоть малейший интерес, крутили пальцем у виска и бросали что-то вроде «сумасшедший», «точно нет».

Лева будто играл в шахматы, просчитывал свои ходы. Он был уверен, что Аня станет его. Он видел в этом союзе не только выгоду для Пушкиных, но и для своего семейства. Брак сына первого заместителя министра здравоохранения и дочери главврача Республиканской клинической больницы звучал как аккорд, завершающий симфонию их успехов. Он всегда знал, что Аня — это та самая девушка, с которой ему суждено быть. И ему почему-то казалось, что она сможет выдержать его непростой нрав. Да, она всегда была тихой, спокойной, но в ее глазах мелькал огонек бунта. В воображении Льва уже была разыграна целая пьеса: их свадьба в роскошном зале Центрального ЗАГСа на Джалиля, дом с гостями и детьми, будущее, полное благополучия. Но в глубине души он понимал, что эта пьеса может не состояться. Так и произошло. Какой-то хер с улицы разорвал весь сценарий.

Несмотря на то, что между Львом и Аней нет искры, нет тех трепетных чувств, которые принято называть любовью, он уверен, что их семья была бы крепкой, точно скала, высеченная из гранита. Он видит их союз не как брак по расчету, а как дуэт двух сильных, независимых личностей, соединившихся, чтобы противостоять бурям жизни. Между ними нет той душевной близости, теплоты, которую принято дарить любимым, но есть искренность. Они честны друг с другом, открыты, не боятся говорить правду, даже если она отвратительно горькая на вкус.

В моральном кодексе Льва нет места изменам, рукоприкладству. Он не склонен к физическому насилию, его оружие — слово, а снаряды — едкие замечания, остроумные колкости, которые он метко запускает в сторону Анечки. И Пушкина мастерски умеет выводить его из себя. Она, как правило, не отвечает грубостью, не опускается до его уровня. Она спокойно наблюдает за его попытками ранить ее, а затем уходит к тому, боль от которого кажется ей нежной.

— Левушка, ты кушай больше, — двигая тарелку с колбасой к сыну, просит женщина. — День длинный, надо хорошо позавтракать.

— Что-то не хочется, если честно, — бросает Живой, поднимаясь на ноги.

Строгий голос отца заставляет вернуться на место:

— Сел и поел нормально. Мать старалась.

Лев через силу заталкивает оладьи в рот. Эти сладкие пухлые лепешки, усыпанные изюмом, который он терпеть не может. Каждый кусочек кажется для него мучением, как горькая пилюля, которую нужно проглотить. Он давится, но пережевывает, глотает, старается не обидеть мать и не попасть под горячую руку отца. Он чувствует себя пленником этой домашней идиллии, ритуала завтрака, который он с детства считает необходимым злом.

Лев поднимается из-за стола, только когда тарелка становится пустой. Мать довольно улыбается, гладя его по голове и забирая посуду. Ее взгляд полон нежности. Отец с задумчивостью отпускает его прочь. Парень выходит из кухни, оставляя за собой тишину и два взгляда. Ему нужно ехать на подготовительную лекцию в медицинский институт.

В комнате светло и тепло. Сумка лежит на стуле. Достает из нее школьные учебники и вместо них кладет несколько тетрадей, заведенных специально для лекций в институте. У каждого карандаша есть свое место. В шкафу уже готовый комплект одежды — приготовлен заранее с вечера. Обычные серые брюки, белая водолазка, а на вешалке в коридоре кашемировое пальто, привезенное отцом из командировки в Польше. В отражении зеркала на Леву смотрит молодой и приятный парень. Он умеет создавать первое впечатление хорошего мальчика. А затем открывает рот. И из него льется все дерьмо, на которое Живой способен. Проводит несколько раз по волосам расческой, стараясь придать им вид опрятности.

Лев стоит в коридоре, повязывая шарф, чтобы спрятать шею от холода, когда из гостиной неторопливо выплывает Борис Григорьевич. В руках держит бумажник. Мужчина уже переодет в брюки и серую клетчатую рубашку, на лице та же задумчивость, которая была у него за завтраком.

— Тебя подвезти? — спрашивает мужчина.

— Нет, автобус уже скоро подойдет.

Ехать с отцом в машине — удовольствие не из приятных. Поэтому он быстро прощается и выходит из квартиры. Замок автоматически щелкает. Пути назад больше нет.

Лев, с легким раздражением нажимая кнопку вызова лифта, ощущает странное сопротивление. Как будто невидимая сила, не желая отпускать его, удерживает стальную кабину на месте. Время тянется мучительно долго. С каждым мгновением терпение Льва истощается, а надежда на быстрый спуск таит, прямо как снег в Казани сейчас под весенним солнцем. Наконец смирившись с неудачей, он с тяжелым вздохом направляется вниз по лестнице. Шесть этажей — не так уж много, чтобы вывести из равновесия окончательно.

Спускается Лев быстро, практически бегом, стремясь не опоздать на автобус. Другой отправляется через полчаса. Его уверенная поступь, однако, прерывается неожиданной встречей. Между четвертым и третьим этажами возникает знакомое лицо — Анькин пацан. В его взгляде явная угроза, обещающая скорую расправу. Лев понимает, что путь вниз для него закрыт. Валера с угрожающей решимостью делает шаг навстречу, а за его спиной еще несколько крепких молодчиков, готовых в любой момент вступить в игру. Живой, пытаясь найти выход из создавшейся ловушки, резко оборачивается, намереваясь вернуться обратно в квартиру. Спускающиеся сверху пацаны преграждают и этот путь.

«Пиздец», — всплывает в его голове.

— Ну привет, Левушка, — успевает услышать Живой, прежде чем крепкий кулак Валеры заставляет его упасть на ступеньки бетонной лестницы. — Тебе говорили, что девочек обижать нельзя? — Лев руку к носу прикладывает — кровь. Ухмыляется от мысли, что каждая встреча с Анькиным бандосом заканчивается дракой, где его бьют, а он терпит. Потому что сам ударить не может, не научили. — Особенно одну конкретную.

— А тебе, видимо, родители в детстве не говорили, что все можно решить словами, — ехидно тянет уголки рта вверх Лев.

Валера опускается рядом со Львом, грубо упираясь коленом в его локоть, прижав руку к бетонной ступени. От неожиданной боли Живой невольно стонет. Чертовски мучительно.

— Я пытался, — говорит Валера, точно оправдываясь, но ни хрена подобного. Он в этом не нуждается. — А ты не понял. Обижал ее вчера…

— Ничего я не делал! — отрицает Лев. Говорит громко, но недостаточно, чтобы быть услышанным соседями.

Валера не согласен.

— Лампа, метнись-ка ко мне, — Туркин подманивает пальцем к себе мальчишку. Тот, пряча глаза, неуверенно подходит и встает совсем рядом, на соседнюю ступеньку. У него нет выбора. — Анечку вчера видел? — Валера вопросительно смотрит на скорлупу.

— Видел, — Лампа кивает. Нет никакого смысла увиливать, он уже рассказал всю правду старшему.

— И что она делала?

— Слюни пускала… — негромко бубнит под нос пацан, но, встретившись с каменным взглядом старшего, спешит добавить: — Плакала.

— Во-от, — довольно тянет Туркин. — Плакала. А рядом кто был? — Толстый палец Лампы поднимается и указывает точно в грудь Льва. — И что он делал? — задает последний вопрос. Допрос почти окончен.

— Слышал, как дурой назвал ее. Инф… — запинается мальчишка. Слова такого сам не знает, услышал изо рта Льва впервые прошлым вечером. — Ну, в общем, это… много чего говорил, я все уже не помню.

— Ничего, Лампа, — отмахивается Валера. — Дуры для наказания вполне хватает. Иди отсюда, Лампа. Сейчас плохой мальчик будет получать пизды.

И Лампа уносит ноги, рванув вниз по лестнице, еле успевая хвататься за перила, чтобы не перевернуться.

Лев, с отчаянием крутя головой, ищет хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. Перед ним непроницаемое лицо Валеры, в спину дышат две грозные фигуры, что не дадут ему ни единого шанса на спасение. Несмотря на все свои «крутые» разговоры, Лев никогда и подумать не мог, что окажется в таком положении. Два амбала сзади, два спереди, а главный прижимает к лестнице, не позволяя сдвинуться с места. Он не понимает, что делать. Убежать невозможно — даже намека на попытку к бегству ему не дадут. Если он начнет кричать, то заткнут рот, свернут и утащат в темный подвал, где его уже вряд ли кто-нибудь найдет. Поэтому Лев молчит, в отчаянии шепча в своей голове имя Иисуса, надеясь на какое-то чудо.

— Валер, давай просто поговорим, — просит Живой. Почти умоляет. Голосок его вдруг сделался тонким, высоким, жалобным. — Что тебе нужно? Денег? Ты только скажи сколько. От Пушкиной отстану, не подойду больше ни в жизнь. Давай мирно все решим.

Туркин смотрит на него с презрением, словно на глупого ребенка. Боль внезапная, резкая и острая. Кровь из разбитой губы мгновенно окрашивает ступени лестницы и дорогое кашемировое пальто. Лев, не успев опомниться, получает еще один удар. Он видит явное удовольствие в глазах Туркина — блеск, который кричит о жажде насилия. Он делает все, что так давно хотел, отчего Анечка его отговаривала. Голова Льва откидывается назад, ударяясь о бетон. Звон в висках, словно колокольчики, заставляет непроизвольно зажмуриться.

— Я предупреждал тебя, а ты не понял. Вроде из хорошей семьи мальчик, умный, а такую хуйню колдуешь. Пришло время отвечать за свой базар, Левушка, — Валера ясно дает понять, что никакой жалости Живому ждать не стоит.

Лев чувствует, как его ноги и руки оказываются в чужих хватках. Он яростно дергается, пытаясь вырваться из тисков, но усилия тщетны. Он бьет ногами, выворачивается, но любые движения бесполезны. Сила пацанов непомерно велика, а он, по сравнению с ними, кажется беспомощным и слабым.

В руке Туркина блестит шприц, и Лев с замиранием сердца ощущает, как ком подкатывает к горлу. «Пиздец», — бегущей строкой проносится в его голове. Перед глазами все еще плывет от ударов, нанесенных Валерой, а в воздухе витает страх, словно густой туман, окутывающий Живого с ног до макушки. Валера с холодной уверенностью закатывает рукав пальто и рубашки. Молитвы не услышаны.

— Выживешь — молодец, а нет — был рад знакомству, — издевается Валера.

Вены на его бледном испуганном теле выпирают, словно тонкие нити, и Туркин легко находит ту, что ему нужна. Лев сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то сдержать панический крик, который рвется из глотки. Страх, словно липкий сироп, обволакивает его, не давая дышать, не давая думать, не давая сопротивляться. Он — заложник ситуации, беззащитный и обреченный.

Игла входит в вену аккуратно, точно хирургический инструмент в руках опытного врача. Но эта аккуратность нисколько не убавляет страха, который сковывает Льва целиком. Он чувствует, как тонкая игла проникает в его плоть, протыкая кожу, как по ней пробегает холодок, как жидкость, горячая и густая, пробирается в кровь. Каждая клеточка тела кричит от ужаса, от невозможности сопротивляться, от понимания того, что происходит. Его бьют, чтобы перестал дергаться. И это помогает

Шприц пустеет, и Лев, выжатый как лимон, ощущает полное бессилие. Дышать становится легче. Тело, будто тряпичная кукла, лежит на холодных ступенях лестницы, неспособное сделать ни единого движения. Он чувствует тяжесть своих конечностей, каждую мышцу пронизывавает невыносимая боль. Голова залита звонкой тишиной, нарушаемой лишь тонким писком в ушах, как от неисправного радиоприемника. Все вокруг кажется нереальным, отдаленным, точно он находится в глубоком сне, от которого невозможно проснуться.

— Идите, пацаны, — бросает Туркин, отмахиваясь от своих прихвостней. — У нас сейчас со Львом Борисычем будет личный разговор.

Парни, словно по волшебству, мгновенно растворяются в воздухе, оставив Льва и Валеру наедине. Лев, обессиленный и подавленный, с трудом собирает последние остатки воли, чтобы подтянуть ноги к груди и обхватить их руками. Чувствует, как по телу разливается озноб, а голову пронзает тупая боль. Ощущение нереальности, словно он находится в кошмарном сне, усиливается с каждой секундой.

— Ты что мне вколол, урод? — шипит, показывая зубы, Лев.

— Ну-ну, — ухмыляясь, хлопает Туркин Живого по щекам, раздает неслабые пощечины, — ты че, потерялся? Это Анька тебе ничего ответить не может, а я-то тебе быстренько твой язык в жопу запихаю и говорить заставлю.

— Да пошел ты, — скрипит Лев. Рот полон слюны. Он пытается плюнуть в Туркина, но выходит скверно — себе на брюки.

— У-у, — с напускным расстройством тянет Валера, взгляд от мокрого пятна на штанах поднимая. — Я-то думал, ты просто плохо расслышал меня в прошлый раз, а ты вообще ни фига не сечешь. Так я тебе сейчас объясню, — улыбается Туркин. И бьет. В очередной раз. Это его любимое дело. Хватает Живого за копну волос на макушке и затылком о стену приговаривает. — Понял?

Внутри Льва оглушительная боль, будто по голове шарахнули молотком. Все вокруг кружится, а в ушах звенит, точно кто-то разбил стекло. Ему хочется закричать, но из горла вырывается лишь слабый, сдавленный стон.

«Понял», — шепчет Живой, с трудом выдавливая слова после второго удара.

— Вот и молодец. А это, — он трясет пустым шприцом перед лицом Льва, — был героин. Знаешь, что это такое?

Лев знает. В объяснении не нуждается. В голове, точно по взрывоопасной цепочке, проносится целая гамма эмоций, на которые он только способен в этот момент: ужас, отчаяние, безысходность. Он понимает, что нарвался. Получил от человека, чей способ обижать куда сильнее, чем просто слова. Стал мишенью. Тот сладкий, но такой обманчивый момент облегчения, ощутимый после инъекции, теперь предстает перед ним в истинном свете — ловушкой без возможности выбраться. Единственное, что ему теперь остается, — молиться. И не на отца, как он делает это обычно, а на Господа Бога.

— Псих, — выплевывает Лев. — Пушкина за такое тебя по головке не погладит.

— Я со своей девушкой разберусь. А вот ты слушай и запоминай: в тебе лошадиная доза, и будет чудо, если выживешь. Мне, в принципе, абсолютно похуй. «Сыночек министерского жополиза конченый наркоман» — вот это заголовок для газет. Никто обо мне даже не подумает, — жмет плечами Туркин. — Ну а если повезет, то только попробуй рот открыть. Я тебя еще раз найду, еще раз с тобой поговорю, и тогда это точно будет наша последняя встреча. Усек?

Лев молчит, окаменев от страха. В голове царит пустота, за исключением одного слова, повторяющегося точно заезженная пластинка: «героин… героин…». Оно заполняет все его внутренности, оттесняя все остальное: мысли, чувства, ощущения. Это слово, словно змея, обвивает его сознание, сдавливая, лишая возможности дышать, думать, осязать.

— Пошел на хуй, — бросая звериный взгляд на Валеру, выкидывает Живой. — Ты, твоя сука Анечка, вы все! — неожиданно громко кричит парень. — Ненавижу вас. Вы не люди, — из стороны в сторону машет головой Лев. — Вы звери, ты так точно. Тварь. Расстрелять мало будет.

Туркин в ответ только ухмыляется. Забавляет его это все.

— Ты, Левушка, силы-то прибереги. Они тебе еще, возможно, пригодятся.

Валера, не задумываясь, вырубает Льва одним точным ударом правой руки. Это похоже на рубку дров, замах быстрый и безжалостный. Лев, лишенный возможности сопротивляться, растекается по ступенькам безвольной тряпкой.

Валера достает из кармана маленький, плотно перемотанный черной изолентой кулек. Движения настолько ловкие, что может показаться, будто он делал это уже сотни раз. Он быстро прячет сверток в карман пальто Живого, а пустой шприц, предварительно обтерев о свою штанину, аккуратно вкладывает в руку парню. Жесты Валеры отточенные и бессердечные, словно он имеет дело с бездушной вещью, а не с человеком. Но и Льва за человека он не считает.

Подъездная дверь хлопает. Из квартиры на шестом выходит мужчина.