10. О счастье, светлом будущем и воздушных замках (2/2)

Валера, сидящий на заборе, словно статуя, вырезанная из мрамора, неподвижно смотрит вдаль. В голове лишь Пушкина. Что с ней было дома? Знает ли теперь ее мать о них? Что с ними будет дальше? Решит ли она расстаться с ним после всего, что всплыло на поверхность? Туркин понимает, как Илья Макарович отреагировал на их отношения. Это совсем не то, что мужчине нужно. Валера знает, что Левушка — их выбор, и если у Ани не будет сил бороться, то их пути разойдутся и она станет Живой, а он мертвым. Он понимает, что Ане тяжело. Его девочка на перепутье, где стоит выбор не между право и лево, а между жизнью и смертью. Туркин чувствует свое бессилие перед этой невидимой стеной, которая отделяет его от Ани. Если она скажет, что ему нужно исчезнуть — он сделает это без лишних слов, лишь бы она была в порядке. Он понимает, что должен быть стойким, что необходимо найти в себе силы бороться за свою девчонку. Но внутри него кипит вулкан отчаяния, который он сам еще не замечает. Он пока не способен этого понять и принять.

Зима, расположившийся рядом, молча наблюдает за другом. Он видит тяжелый взгляд Валеры, хмурость на лице. Он не знает, что произошло, не понимает, что заставляет Туркина задуматься настолько глубоко, что все разговоры в кругу Радио, Сутулого, Руки и других парней остаются без его внимания. Ехидный смех Толстого разносится по всему двору, а Ленка-давалка теперь новый предмет обсуждения всех и каждого. Валера, обычно принимающий активное участие в подобной болтовне, теперь же напрочь игнорирует ее, что не остается незамеченным со стороны Ильи Сутулина. На его короткое «С ним че?» Зима отвечает резкое «Хуй через плечо». Когда Сутулый отворачивается, бросив на Валеру недовольный взгляд, Зималетдинов толкает друга локтем в бок, заставляя невольно пошатнуться.

— Руку ща оторву тебе, — бросает Туркин, взглянув на Вахита. При этом он будто приходит в себя, тряхнув головой.

— Башку себе оторви, — не остается в долгу Зима. — Че такой загруженный? Дома че случилось?

Турбо отводит глаза. Вахит знает, что другие любят распространяться о собственных сложностях. Пацан держит все внутри себя, предпочитая умолчать и пережить самостоятельно, чем поделиться тяжким грузом с единственным настоящим другом, который остается рядом несмотря ни на что. Но Зима уже выучил этого товарища наизусть и помнит, что нужно сделать, чтобы вывести его на чистую воду. А с появлением Пушкиной это стало еще проще, хоть и язвительности в Турбо будто бы прибавилось.

— С Анкой-хулиганкой что-то? — Зималетдинов бровью дергает, любопытно поглядывая на друга.

Зима, наблюдая за Валерой, видит в его глазах сомнения: рассказать ли о своих мыслях, которые он хранит при себе, как драгоценный секрет, или оставить их там, в глубинах души, где они продолжают грызть его изнутри, не находя выхода. Он наблюдает за тем, как Валера колеблется, словно корабль в бушующем море, и не может решить, стоит ли ему бросить якорь доверия или оставаться дрейфовать в одиночестве. Но первый шаг делается, когда Турбо прикуривает и кивком уводит их в сторону от смеющихся пацанов. Они отходят за пределы коробки, разделяя одну сигарету на двоих.

— Анькин батя видел нас вчера, — на выдохе произносит Турбо. Вместе со словами изо рта вылетают и слова, обжигающие не хуже никотина: — По головке ее точно не погладили.

Зима делает свою череду затяжек, выдыхая дым через нос. Приятные покалывания заставляют вдохнуть его обратно и выпустить уже через рот.

— И как?

— Никак, — отмахивается Валера. — Они бьют ее, и как бы после этого она стоя не жила, — недовольно фыркает Турбо.

— Думаешь?..

Зима договорить не успевает — друг хмыкает презрительно, будто Вахит собирался ляпнуть и так очевидную для каждого вещь.

— Почему-то не сомневаюсь. Урод он, этим все сказано. Угрожал мне, думал, что повлияет на меня так, но я ему быстро дал понять, что не стоит со мной так разговаривать, иначе я его сам так скручу, что хрен когда раскрутится.

Зима услышанному не удивляется. Турбо, как обычно, груб, но не непредсказуем. Валера всегда прям, и Зима ценит его за это. Он знает, что за грубостью друга скрывается не злой умысел, а боль и, возможно, даже страх. Зима видит в Валере не просто уличного пацана, который уже покрылся твердой броней, а человека, прошедшего через непростые испытания, которого тогда понял лишь он один.

Несмотря на разногласие, которое случилось между ними недавно, Вахит не готов отвернуться от друга. Турбо крайне нервный, быстрый на гнев и острый на язык, но Зима понимает, что Туркин всегда будет таковым, кто и что бы с ним ни случилось. Зима не собирается оставлять товарища один на один с проблемами и трудностями. Они больше, чем просто друзья, они братья по духу, и ничто не способно разорвать их связь, даже Кащей.

— Валер, — обращается Вахит, отбрасывая все напускное, — ты, конечно, волен делать, что считаешь правильным…

Валера фыркает, выкидывая бычок в лужу неподалеку.

— Не тяни кота за яйца, Зима. Выкладывай, че думаешь.

— Мочи пидораса. Если он и должен встать перед тобой, то только на колени.

— Не газуй, это все еще Анькин батя. Мне голову ему проломить, чтоб под ногами не мешался? — усмехается Валера.

Зима пожимает плечами. Он не знает Анькиных родителей лично, но, по словам Валеры, это не люди, а животные похуже гиен. Просто суки. Разве можно так относиться к собственному ребенку? Вахит для себя определился с ответом на этот вопрос.

— Будешь ждать, пока Анка в окно выйдет под натиском этих животных? Мало, что ли, сейчас такого? Девки одна за другой сигают, только успевай их от асфальта отдирать.

Валера молчит. Он ненавидит Вахита за это — говорит то, о чем сам Турбо и думать боится, не то что вслух рассуждать. Валера смотрит в небо. Слова Вахита проникают в душу, словно холодный дождь. Он всегда говорит правду, горькую и неприглядную. Валера понимает, что Вахит прав, он должен защищать Аню. Но как? Как защитить ее от этого хаоса, от этих людей, которых Вахит справедливо называет «животными»? Вопрос без ответа.

Он не может просто уничтожить Илью Макаровича, несмотря на то, что видит, как жизнь Аньки рассыпается на куски, как она увядает под давлением собственной семьи. Он чувствует некоторую беспомощность, но внутри него горит искра надежды. Он не хочет, чтобы его девчонка стала девушкой, которая упадет с высоты, еще одной жертвой этого жестокого мира. Он должен найти способ спасти ее, и не важно, как сложно это будет.

Со стороны коробки, где еще пару минут назад пацаны пинали мяч, разносятся восторженные возгласы наперебой.

«Наконец!», «Ура!», «Вернулся!»

Валере хватает последнего слова, чтобы понять, что к ним приближается не кто иной, как Вова Адидас. Зима в несколько широких шагов оказывается среди скучковавшихся группировщиков, Турбо же решает остаться в стороне, наблюдая за происходящим. Место в начале толпы занимает Радио, задрав руку к небу и размахивая ею. Валера всеобщего восторга не разделяет. Адидас плетется не спеша где-то вдалеке, отчего скорлупа, среди которой есть и те, кто никогда его не видел, в предвкушении и ожидании перешептывается. Суперы что-то обсуждают, кто-то говорит, что наконец на улице наступит порядок, но от услышанного Валере становится смешно. Кащей слишком долго был один, чтобы все вернулось на круги своя.

— Пацаны, Адидас! — наперебой кричат радостные мальчишки, заметив любимый силуэт.

На лице Валеры не проскальзывает хотя бы тень улыбки — к коробке двигается теперь второй после Кащея. Ребята, еще мгновение назад преисполненные счастьем закончившегося ожидания, молчат. На поле заходит боец без половины конечности, помогая себе костылями.

Возвращение Вовы Адидаса застает Валеру врасплох. Как бы ни старался он убедить себя, что с приходом Адидаса все может вернуться в прежнее русло, Турбо понимает, что жизнь идет дальше, что улица теперь в других руках, что время Вовы ушло. На мужском лице усталость и боль. И хотя он пытается улыбаться и держать себя в спокойствии, Валера понимает, что Вова больше не тот пацан, к которому они привыкли. Его время на улице прошло. В глазах Вовы Валера видит не былую твердость, а растерянность.

Только дурак не заметит, что Кащей перестроил игру, взял в свои руки управление и теперь является единственным, кто может диктовать правила.

Валера уже давно не воспринимает Вову ни своим другом, ни смелым и решительным парнем, с которым они штурмовали улицы. Перед ним человек, потерявший свои силу и значимость. Он видит Адидаса настоящим и не может притворяться, что все в порядке. Турбо не хочет усугублять его страдания, но и не будет утешать ложью. Он знает суть молчания с печалью в сердце.

— Вов… — пытается подобрать слова Васька, смотря куда угодно, только не на старшего. Валера видит всю неловкость происходящего.

— Пацаны, — голос Адидаса грохочет, не оставляя ни малейшего шанса на тишину. — За правое дело воевать — это долг каждого, против пидорасов америкосов, хуеплетов немцев и прочих гандонов, — он делает паузу, но совсем короткую, чтобы успеть подумать хоть о чем-то. — Но хуй войне, когда брат идет на брата или за чужих жопу рвет, понимаете? — его голова немного склоняется в сторону, как будто он делится какой-то тайной. — А я вот, — он указывает на свою левую ногу, забинтованную и повисшую в воздухе, — ебнул и ногу потерял, — Вова фыркнул, — так что становитесь умнее.

— Ты как теперь будешь-то, Вов? — тихо и максимально тактично спрашивает Зима.

Адидас ухмыляется по-доброму и начинает ковылять до забора. Кучка расходится в разные стороны, уступая дорогу старшему. Зима, быстро поняв, что должен сделать, подхватывает товарища под руку и помогает дойти. Валера достаточно сосредоточен на Володе, чтобы услышать его негромкое, но четкое «В следующий раз я сам, не нужно мне помогать». Зима в ответ нескладно кивает и делает несколько шагов назад, чуть не вонзаясь в Турбо. Пацаны начинают задавать вопросы, в то время как Вахит с полным отрешением на лице не в силах подобрать слов. Валера понимает, что в голове друга складываются точно те же мысли, что и у него самого. Валера не привык лелеять себя надеждами на лучшее, хоть и звучат они крайне сладко.

— Пиздец, — на выдохе произносит Зима, отвернувшись от Адидаса, что с ухмылкой продолжает разговаривать с пацанами. — Это полный пиздец, Валер.

— Вот и хуй войне, — с некоторым ехидством произносит Туркин. — В итоге приполз без ноги. Все еще веришь в светлое будущее? — спрашивает, смотря на друга.

— Кутагыма шундый киләчәк<span class="footnote" id="fn_36948823_0"></span>, — совсем тихо отвечает Вахит.

***

Пролетающие по дорогам автомобили разбрызгивают слякоть, пачкая не только себя и другие машины, но и невнимательных прохожих, не успевших вовремя сделать несколько шагов назад. Обжигая легкие сигаретным дымом и облизывая треснувшие губы, Валера двигается в сторону Анькиной школы. На белые кроссовки липнет весь всплывший вместе с вонью мусор. Туркин смотрит перед собой, не обращая внимания на прохожих, стряхивает сигаретный пепел, а во рту с зуба на зуб перекидывает мятную жвачку.

Он замечает Аню, когда она спускается со школьного крыльца. Пушкина глядит себе под ноги, головы не поднимая. Она похожа на провинившегося котенка, который не спеша идет, чтобы хозяин натыкал его носом в собственное дерьмо. Волосы закрутились больше обычного, под глазами серые круги, будто от бессонной ночи. Валера думает, что еще никогда не видел ее такой уставшей и удрученной. Стоя у железного забора, он замечает Ильдара, который бросает что-то себе под нос рядом с подругой и, поджав губы, скрывается в другой стороне. Турбо уже хочет сделать шаг к Ане, как чья-то рука останавливает его, а сам он видит, как к его девчонке подходит женщина в длинном пальто и высоких черных сапогах. Он помнит Татьяну Ильиничну достаточно хорошо, чтобы сразу узнать ее. Особенно в память врезался надменный и высокомерный взгляд, которым она зыркнула на Валеру. По сравнению с ней, Илья Макарович представляется людям, не знающим их семью, ангелом — светлые глаза, приятная улыбка, ясный ум и легкая рука.

— Валера.

Парень смотрит на Соловьеву, обернувшись через плечо. Он знает ее, наслышан. Анька часто любит упомянуть заядлую соперницу Светку, но теперь Туркин видит ее на расстоянии вытянутой руки.

— Откуда знаешь? — спрашивает, но смотрит на Аню, которая под наставления матери садится в такси.

— Свои источники, — отмахивается девушка, складывая руки на груди. — Ты бы поосторожнее к ней бегал, Ромео. А то вчера ей не хило так от матери прилетело. Синяя ходит.

Валера молча слушает Соловьеву. Он понимает значение слова «синяя».

— Чем настойчивее будешь под ногами у ее родителей крутиться, тем быстрее Анечку твою за Левушку замуж отправят, — цокает Светка, смотря на Турбо как на дурочка, ведь это так очевидно. Ему теперь тоже. — Ты ведь пацан, давно бы уже показал этому говнюку, что пора отцу и слово против сказать. Как был соплей, так ей и остался, — себе под нос негромко фыркает девушка.

— Я его либо убью, либо не трону, — Туркин знает себя. Дипломатические переговоры ему даются крайне сложно, он быстро теряет контроль над собственными эмоциями, испытывая только гнев и желание ударить. Поэтому он чаще стоит в стороне, когда нужно все решить без насилия. — Сука, — ругается Валера, сжимая кулаки.

— Не тормози, Валерочка, — ехидно бросает Соловьева, подмигнув Турбо. — У нас все быстро решается, давно пора понять. Улица — это для вас: бедных, неблагополучных, обиженных жизнью. А у нас — состоятельных, высокопоставленных — улицы не существует. Есть политика, бизнес и прочее, что вам, уличным, незнакомо. Если с Пушкиной и дальше хочешь ходить, то с низов пора подниматься, иначе ее при первой же возможности под Левушку закинут. А тебе разве испорченная девчонка нужна?

Он знает ответ. Знал его год назад, и сейчас ничего не изменилось. «Пацаны должны с чистыми ходить», — одно из основных правил. И его Валера нарушать не станет ни при каких обстоятельствах. Он постарается сделать все, чтобы уберечь свою девчонку от Льва и того, что он может сделать с ней, маленькой и беззащитной, но если вдруг это произойдет — он покинет ее, как бы ни тянуло назад. И так сделает любой нормальный группировщик, у которого собственная честь и репутация перед другими важнее всего.

— Ты пораскинь мозгами обязательно, Валерочка, а то потом может оказаться, что и думать уже поздно.

— Ты знаешь, где живет этот Левушка? — спрашивает Валера, сам не понимая, что будет делать с этой информацией.

Светка сначала смотрит на него как на дурака, а затем ее губы искривляются в довольной ухмылке. Она шустро достает из сумочки маленький блокнот и ручку. На коленке чиркает адрес и листочек отдает нуждающемуся. Турбо в карман его тут же прячет.

— Ты только помни, что он сын первого заместителя министра здравоохранения республики Татарстан, а не одноклассник Коля с отцом бригадиром на заводе.

— Разберусь, — бросает Валера, прежде чем развернуться и пойти прочь от Соловьевой.

Он чувствует, как кулаки начинают чесаться. В голове теперь только цель в лице неугомонного фаворита Анькиных родителей. И Турбо намерен решить эту проблему как можно скорее. Этот хер интеллигентный не успеет и слово сказать, как Валера покончит с ним раз и навсегда. Пусть молится Иисусу, Будде, кому вздумается, но единственный, кого он будет видеть перед собой и с кем сможет говорить, — Турбо. Его о снисхождении станет просить. И только во власти Валеры будет решить, сохранить ему жизнь или раздавить, как назойливую мошку.

***

«Это всего лишь прогулка по парку, чтобы вы с Левушкой лучше узнали друг друга», — эхом отдается голос матери в голове Ани, когда она подходит к беседке, где ей было велено дожидаться Живого. Аня знает, что она должна быть благодарна родителям за их заботу и любовь, но она чувствует себя игрушкой в руках взрослых. Она не хочет видеть этого человека, ей неинтересны его увлечения и цели. Аня все время думает о Валере, и ничто не может изменить ее чувства на данный момент.

Аня пытается убедить себя, что эта прогулка ничего не значит, ведь это просто формальность, на которую она пошла ради Татьяны Ильиничны и Ильи Макаровича, что ей не нужно опасаться. Но страх не отпускает ее, сжимая девичье горло невидимыми руками. Пушкина боится разочаровать родителей, страшится их гнева, отчуждения.

«Они не поймут, — думает она. — Им неведома настоящая любовь. Они видят только социальный статус, а я — душу и сердце».

Аня глубоко вдыхает, стараясь успокоиться. Она знает, что не может отказаться. Иначе ее ждет жесткое наказание. Она осознает, что должна сделать вид, будто глупый и недалекий Левушка вызывает в девочке хоть какой-то интерес.

Лев, как хищник, уверенно приближается к Ане. Его движения, резкие и точные, напоминают грацию кошки, готовящейся к прыжку. Хорошо сидящий костюм выглядит словно вторая кожа, подчеркивая его самоуверенность. На лице играет легкая улыбка, придающая ему вид знающего себе цену. Однако взгляд, скользящий по Ане, выдает его глупость, даже некоторую тупость. Он похож на болванчика, который способен только кивать в такт всем словам, что вылетают из уст его отца.

— Вот мы снова и встретились, — ехидно и самодовольно бросает Живой, подходя к Анечке, которая старается держаться от него как можно дальше. — А сколько громких слов было сказано…

— Заткнись, — резко обрывает его Пушкина. — Я здесь, потому что так надо. Двадцать минут, и я смогу уйти, ведь погода такая холодная, — она притворно дрожит, потирая руки, — что мы быстро замерзли и решили перенести встречу на другое время.

— Будешь так разговаривать со своим имбецилом, а со мной не смей, — грубит в ответ Лев. — Сама себе придумала, что что-то можешь против родителей, а другие страдать должны? Твоя мать недальновидная все время моей названивала, в гости напрашивалась, нас приглашала. Видимо, совсем плохо им без нашей поддержки, — ухмыляется парень, руки пряча в карманы пальто.

Они медленно двигаются по парку, не замечая косые взгляды прохожих. Спор привлекает внимание — любопытные бабушки, удобно устроившиеся на лавках, только и рады прислушаться к болтовне молодежи. Их разговор не похож на общение влюбленных. Женщины шепчутся между собой, кивают, обмениваются многозначительными взглядами.

— А как с тобой разговаривать? — недовольно фыркает Аня, метая в Живого недовольный взор. — Тебе ведь самому это не нужно было. Неужели что-то поменялось?

Лев хохочет в ответ с некоторой наигранностью.

— Еще чего, дура, что ли? Но и идти против родителей я не собираюсь, уже ведь говорил. Я место отца потом займу, когда время придет, и портить с ним отношения из-за такой идиотки, как ты, я не намерен.

— Но ты ведь можешь повлиять на них…

— Блять, — несдержанно выдыхает Лев.

Они останавливаются посреди асфальтной дорожки, полностью преграждая ее собой. Стоят друг напротив друга, точно собаки, готовые в любой момент сорваться с цепи и сплестись в неравной схватке. Аня видит в глазах Льва раздражение, которое обычно он старается не показывать окружающим. Если чему-то этот парень и научился хорошо, так это скрывать настоящие эмоции от кого-либо, даже от самого себя. Он тяжело дышит, сжимает кулаки. Пушкиной кажется, что он изо всех сил борется с желанием стукнуть ей по голове. Аня, сложив руки на груди, смотрит на Живого со всем накопившимся у нее к нему презрением. Она не понимает, почему они должны следовать амбициям и планам родителей, в то время как сами хотят абсолютно противоположного.

— Мне иногда кажется, — пренебрежительно начинает Лев, — что ты маленькая наивная девочка, которая возвела в своей голове воздушные розовые замки и живет, не замечая реальности вокруг. Хочешь я тебе расскажу весь план, который пытаются реализовать наши родители? — он продолжает, не дожидаясь какого-либо ответа: — Ты закончишь медицинский, пойдешь к папочке в больницу, где после займешь место главврача. Я сделаю почти это же, только сяду на место своего отца. И вот у первого заместителя министра здравоохранения республики Татарстан жена главврач городской больницы. Идеально, не находишь? — фыркает Живой, чуть ли слюной не брызгая в разные стороны. — А потом он становится не заместителем, а министром. И Анечка будет не Пушкиной, бедным главврачом больнички, а Живой Анной Ильиничной и женой министра здравоохранения республики Татарстан. Вот кем в итоге станет единственная дочь своих родителей.

Лев произносит последние слова с такой уверенностью, что Аня успевает представить себя в этой роли: взрослая, красивая, несчастная. Ей становится невыносимо горько от этого. Она понимает своих родителей, они желают, чтобы их дочь была в безопасности всю дальнейшую жизнь. И она оправдывала их все эти годы, пыталась убедить себя, что планы родителей — это и ее планы.

Но в этот момент что-то щелкает в ней. Аня осознает, что не хочет больше мириться с этим. Она не желает делать так, как велят родители, не согласна быть марионеткой в игре взрослых. Ей нужно стать свободной, жить по своим правилам и самостоятельно решать, кем быть, кого любить и что делать. В этот момент она уже не замечает в глазах Льва ни силу, ни власть, ни престиж, чем он так кичится. Она видит перед собой не будущего министра, а маленького неуверенного мальчика.

— Нет, — твердо произносит Аня, полная решимости. Она принимает себя и свою жизнь такими, какие они есть, но идти у них на поводу не собирается. — Я хочу быть не женой министра, а счастливой девушкой.

— Это твой уличный щенок тебя счастливой-то сделает? — насмешливо тянет Лев.

Аня видит Валеру честным и простым человеком. Он не обещает ей богатство или власть. Туркин пытается сделать все возможное, чтобы его девочка была счастлива. И в этом простом желании она видит свой путь. Ее радость в том, чтобы быть с тем, кто любит и ценит за то, что она просто есть. И сейчас, в этот момент, когда Анечку уже ничто не держит в плену чужих стремлений, она понимает, что Валера — единственный человек, который действительно способен сделать ее счастливой. Она не может сказать, что случится дальше, сумеют ли они с Валерой преодолеть все препятствия, которые еще только появятся у них на пути. Но она уверена наверняка, что больше никогда не станет идти на поводу у желаний родителей. Она хочет быть свободной.

— Сделает. Обязательно. Поэтому иди-ка ты со своими родителями на хрен.

Пушкина разворачивается на пятках спиной ко Льву и направляется в противоположную от дома сторону. Там ей счастья нет.