Глава 1. Университет (1/2)

“Гусеница — это долгая, медленная жизнь,

полная терпения. Но когда приходит время,

она замирает в шелковом коконе, чтобы

однажды раскрыть крылья, которых сама

никогда не увидит. Её яркий, мимолетный

полёт обречен быть прерван хищником.”

***

Время неумолимо идет и тикает на нервы, и пока единственный студент Чарльз Пикфорд не закончит свои приготовления, он никуда не уйдет. В какую-то секунду ему даже показалось, что те прикладываемые потуги над бедным листком бумаги были тщетны и есть смысл отлучиться на секунду по пустяковой причине, главное, чтобы она вообще была. А потом он выйдет, многозначительно подождёт минуты эдак три и зайдет обратно с лицом выполненного долга, ведь парень, что скреб остатки знаний с задворок памяти скорее всего пришел со шпаргалкой и не ожидал, что останется один на один с преподавателем. А может быть юноша сам по себе ничего не знал, но это лишь предстояло проверить.

— Мне нужно сходить на кафедру, — Абель сухо прокашлялся и посмотрел на свои часы с таким видом, будто от этого будет зависеть правдоподобность лжи, что он отыгрывал, — я вернусь через минуту. Будьте здесь.

— Да, конечно.

В голосе подавленного студента читался секундный триумф и полная готовность к «старту». Мужчина встал, взял журнал и демонстративно вышел из лектория закрывая тяжелую дубовую дверь. Разумеется, профессору Энгельсу никуда не было нужно, уж тем более на кафедру, в этом попросту не было смысла, а посему стоя у стены рядом с дверью в кабинет, его спина распрямилась и оперлась о деревянный каркас здания.

Он снова был поглощен собственными мыслями и фантазиями о том, как допишет статью до конца июля, как снова пойдет к любимому берегу на днях и, что жизнь, в целом, не так уж и плоха. Однако до конца месяца была неделя, а в подобии статьи было написана хоть и большая часть, но абсолютно неструктурированная (и даже так сей опус насчитывал порядка сотни страниц), а если он предпочтет море походу домой, то многоуважаемая домработница мадам Бомонд отругает уже немолодого профессора, как делала это лет тридцать тому назад. И всё равно Абель отказывался взрослеть. Мечтатель и авантюрист, который по странным стечениям обстоятельств лишь сидит на месте и сутками в Академии пишет свои местечковые статьи, прослывшие, местами, своей абсурдностью и тем, как в середине текста учёного уносит слишком далеко от поставленной темы.

Весна и лето были периодами, когда Энгельс мог жить в главном корпусе института и мозолить всем коллегам глаза одним своим присутствием, копошась то в бумагах, то в новых препаратах по локти в крови и чешуе. Каждую секунду он пытался проводить в наслаждении от своего труда, и даже разочаровываясь он продолжал делать то, что делает. На улицах или в отцовском поместье его было не найти в этот период, только подле берега моря, причем специфичного, и иногда здесь, в институте, что и сделал юноша, который безбожно прошляпился в день экзамена месяц назад, и слезно напросился пересдать. Профессор сейчас внешне больше походил на зажатого и отстраненного студента, с которым не стали бы взаимодействовать его более социализированные сокурсники: весь в своих мыслях, а лицо бессовестно эмоционировало на каждую новою ветвь размышлений, точно где-то внутри Энгельса был оживленный диалог. Руки теребили фамильное кольцо, спина под тяжестью роста слегка загнулась обратно, одним словом выглядел он «глупо» в подобном положении. Абель совершенно не походил на уважаемого человека, что занимается деятельностью учёного. Для некоторых профессоров его профиля это, в целом, применялось, как истинное суждение о его персоне.

Корпус университета не был тихим местом даже в летний период: практики, конференции, студенты-должники наполняли это место жизнью.

— Вечер добрый, — декан Манфред Грир озадаченно поздоровался с Энгельсом, перебивая его мысли, — Абель, вижу вас здесь чаще, чем свою жену. Ожидаете кого-то?

От неожиданности, профессора биологии дернуло, и мысли, которые надо было привести в порядок, встали колом. Абеля пробило на очередной тяжелый кашель. Зрелище это было печальным и болезненным: каждый раз мужчину чуть ли не выворачивало наизнанку и одному лишь Богу было известно, как Энгельсу было больно, а он в такие моменты лишь стыдливо прикрывал рот рукой и щурил глаза.

— Как всегда на вас без слёз не взглянуть. — было первой реакцией на испуг коллеги, и даже так, изо рта Манфреда, она звучала гаденько.

— Да ну, что вы. — Абель наконец привел себя в порядок, хотя было понятно по лицу, что раздражающее грудь изводящее чувство всё еще не отпустило. — Никого не жду. У меня студент сейчас, с ним разберусь и уйду домой.

— Неужели? И даже не останетесь в ночь писать статью?

— Умоляю вас, я тоже человек, которому нужен отдых.

— Я начал читать то, что вы уже написали, и ума не приложу, как вы собираетесь закончить это в срок. — Разумеется, у Абеля не спрашивали разрешения вторгаться в работу и потом читать нотации. — Это я о вашем желании сдать это через две недели. Объем — непосильный, тема — сомнительная. Мне надо было вмешаться еще в начале, ну, или хотя бы додуматься выдать вам редактора.

Биолог и так издавался под крылом университета, и пускай имя для научного сообщества будет важнее: с ним можно уйти в сольную карьеру с более заинтересованными спонсорами или просто перевестись в место, где реализация себя не станет тернистым путем ведущем в никуда, всё равно на Абеле лежала ответственность за представление их учреждения, даже если бы в дальнейшем он сбежал от этого вороха змей.

— У вас ведь такая удачная прошлая работа была! На нас теперь не как на идиотов смотрят — вы привлекли интерес к нашему институту. А сейчас, Энгельс, ты снова ударяешься в графоманство. — Гриру лишь оставалось разводить руками смотря на непутевого, в его глазах, коллегу.

— И кого бы вы мне «редактором» дали? — Наконец поинтересовался биолог.

— Аксель!

— Нет уж, увольте!

Редактором, что предложил Манфред, была непосредственно его жена, у которой было достаточно мужское имя, да и характер, будем говорить откровенно, был таким же. История этой престарелой пары была запутана, но можно было проследить единую тенденцию того, что их брак является очень выгодной сделкой или договорняком. Либо когда-то таким уж выгодным был, но перестал, а развестись им не позволяет лицо.

Манфред — пассивный приспособленец, что проталкивал свою жену везде, где позволяла возможность. Однако его мотивация была далека от романтических чувств. Он не любил её в том смысле, в каком это принято понимать, не сказать, что он вообще любил ее. Его действия были продиктованы скорее страхом одиночества и желанием сохранить статус-кво. Она могла пользоваться его положением, как мужчины и декана института, а пока она пользовалась им — он чувствовал себя нужным и полезным. И Грир бы мог вылезти из этого порочного круга, если бы хотел, но его внутреннее естество уже прогнило под её стандарты, словно мягкая софа, что очерчивает фигуру пользующегося, который часами сидит в одной позе читая книгу. Ей же это было на руку.

Даже Абель, лет 10 назад, еще до войны, прекрасно помнил Манфреда, всё такого же на побегушках у своей жены: поддакивающий, но в целом безобидный. Ныне гадкая манера речи Аксель перешла и её мужу, будто приданое, и теперь все разговоры с ним звучали также мерзко и колко, как с ней. Однако декан института всё еще выглядел, как жалкое подобие и подражатель истинному величию искусства отравлять чужую жизнь одним своим присутствием. Из её уст — перфоманс, из его — речь детей некоторых районов в Лондоне, где бедность превалировала.

— Энгельс, это не серьезно!

Однако Абелю хватило конфликтов со старой женщиной, чтобы иметь равное ей количество седых волос. Он потер горло и высказался:

— Если вам больше нечего сказать, то не задерживайте меня. Я тоже дела имею, что нуждаются в моём внимании. Не намереваюсь задерживаться на йоту дольше, если всё, что меня ожидает — диалог ни о чем, темой которого будут мои с вашей женой взаимоотношения.

Наконец осанка Энгельса выпрямилась, и он стал походить на человека. Не первый раз его посещает чувство, что любая словесная перепалка дает ему уверенности, желания жить. Казалось, что и недуг становится в такие секунды не таким уж и важным, и о нем, в целом, можно будет и не думать какое-то время. Сердце мужчины колотилось в предвкушении дальнейшей перепалки, где он всё Гриру выскажет, и о клевете, и о том, как ненавидит этот совет из него и его жены, и может даже выйдет из себя — до такой степени его терпение шаталось, как на цирковом канате с тремя людьми на нем, где ни один из них не знает программы и не очень желает слушать помощи и подсказок, чтобы не упасть вниз.

Но это всё были влажные фантазии, которые были способны затмить любой сон по своей нереалистичности. Даже самая гротескная пошлость в голове Абеля имела больший шанс на красивую и достоверную реализацию, чем эта непосильная ярость. Во вставшей тишине можно было слышать, как он громко и четко дышит, явно прикладывая большие усилия, какие не прикладывает любой здоровый человек. Размеренно, успокаивающий. Он знал, что раззадорить себя — не большая проблема вовсе, но последствия и бессмысленность превалировали над бьющим в голову адреналином. В этой одышке было столько разочарования и слабости, что иногда, казалось, это была альтернатива слезам.

Стоически и молча они распрощались и разошлись по делам. Профессор не сделал и пары шагов, как вернулся в лекторий, где студент провел больше времени, чем полагалось. Абель сел напротив студента, готовый слушать ответ.

— Прошу прощения за задержку, но надеюсь, что вы успели подготовиться еще лучше в моё отсутствие. — Абель взял листок, куда просил записать студента два вопроса. Ниже двух строчек были отчаянные попытки размышлений, не доведенных до конца таблиц и формул. Странно, что таковые вообще были. Студенту протянули обратно его рукописи, и преподаватель без отлагательств озвучил первый вопрос. — «Какие основные функции белков в организме?». Вперед, закончим побыстрее.

Проще экзаменационного вопроса придумать нельзя. Всё-таки первый курс: со студентами пока еще обращаются, как с детьми. Абель ожидал услышать не меньше, чем идеал, что отскакивал от зубов.

— Основные функции белков… — студент замер, слова застряли в горле. Его пальцы судорожно сжали край стола, взгляд метнулся к своим каракулям на листке, но там не было спасения — только обрывки мыслей, бессвязные термины, будто выхваченные наугад из памяти. Даное время для возможности списать было потрачено зря. В аудитории повисла тишина, настолько густая, что слышалось, как за окном скребётся ветка о стекло. Абель слегка наклонил голову, брови медленно поползли вверх.

— Ну? — его голос прозвучал мягко, почти обманчиво-доброжелательно. Осадок от предыдущего диалога всё еще был, и по сему мужчина старался держать лицо. У него не было цели заставить тех, кого он учит, познать ад на Земле. — Хотя бы три.

Студент проглотил комок в горле. Казалось, ответ где-то здесь, совсем близко — он же знал это, зубрил, перечитывал конспекты! Но в голове внезапно образовалась пустота, а на ладонях выступил липкий пот. А профессор просто смотрел на него сложа руки и выражал нейтралитет.

— Э-э… Структурная… — выдавил он наконец, но тут же замолчал, будто испугавшись, что ошибся.

Абель вздохнул.

— Структурная — правильно. Дальше. — Он старался хоть как-то его приободрить.

Но дальше не шло. Мысли путались, пульс стучал в висках, и даже простейшие вещи вдруг казались невероятно сложными. Абель видел, как щёки студента начинают гореть, а взгляд преподавателя становится всё тяжелее на молодых плечах. Энгельс же выражал, скорее, тоску, усталость и индифферентность к ошибкам студента. Сожаление, наверное, тоже было.

— Каталитическая… — прошептал он неуверенно.

— Уже лучше. — Он склонил голову набок. — И?

Абель откинулся на спинку стула, и его пальцы невольно постучали по столу — лёгкий, нервный ритм. В глазах мелькнуло что-то усталое: не злость, не раздражение, а скорее... досада. На студента? Да, но ещё больше — на себя.

”Ну как же так?” — подумал он. Вопрос был элементарный, первый же в любом учебнике, тот, на который даже самый ленивый должен был ответить хотя бы приблизительно. Но этот парень — с пустым взглядом, с дрожью в голосе — будто вообще не понимал, о чём его спрашивают.

Абель вздохнул, провёл рукой по лицу. Может, он сам что-то упустил? Может, где-то недодавил, не объяснил, не заставил запомнить? А может его голос и постоянные запинки с кашлем уже стали столь невыносимы, что оглашая лекции, студенты просто ждут часа, чтобы наконец уйти и не слышать его попыток преподавать. Или студент просто не способен? Нет, не верилось. Он видел таких — не глупых, но потерянных, будто их мозг был забит обрывками знаний, которые никак не складывались в целое.

”И что теперь с этим делать?”

Он посмотрел на Пикфорда снова — на его сжатые плечи, на пальцы, беспокойно мнущие край листа. И вдруг почувствовал неловкость. Не его вина, что парень не выучил ничего ни тогда, ни сейчас, ни к потенциальной пересдаче. Вряд ли он был глуп, скорее, просто оставался равнодушным к биологии и естественным наукам вообще, а потому профессор Энгельс казался ему легкой добычей — тем, чьи занятия можно было безнаказанно игнорировать.

Мир устроен так: знаешь — живешь, не знаешь — проваливаешь из института со свистом, и Абель всё же умел скалить зубы, ежели это можно так назвать. Может, если бы Грир не появился и не испортил настроение, то дорогой Чарльз отчалил с оценкой «удовлетворительно».

— Выучите к пересдаче, — сказал он и перевернул листок. В голосе ничего кроме тяжести. Даже злость ему была чужда. Вопрос, который должен был быть подарком, превратился в первую линию поражения. — Пожалуйста.