Перед тем как всё начнётся (2/2)

нащупать цепочку.

Пальцы нашли холодный металл — половинку кулона.

Острый край, знакомый изгиб.

Он не смотрел — просто убедился, что он на месте.

Металлическое сердечко, разделённое когда-то пополам, теперь было с ним.

Слишком многое в нём — чтобы снять.

Он сжал его сквозь ткань, будто на секунду цепляясь за то, что ещё держит. Дед когда-то сказал:

— Разделённое — не значит сломанное. Значит, кому-то отдал часть. А себе — оставил память.

А потом — вдох. И шаг за порог. Вдохнул холодный, сырой воздух рассвета.

Свет лез в глаза, как будто хотел проверить — проснулся ли ты по-настоящему.

На пальцах — пятна масла от вчерашней работы. Он не стал их отмывать. Зачем?

Машина ждала у ворот. Чёрная, почти беззвучная, как и всё в жизни Ульвара.

Не спортивная — сдержанная.

Дорогая, но не показная.

Подарок от деда. На двадцать пять.

Он тогда только начал зарабатывать сам. Хотел отказаться. Но дед глянул на него по-своему — так, что ты не споришь.

— Возьмёшь. Я больше не успею. А ты уже вырос.

Так и вышло.

Он сел, повернул ключ.

Мотор загудел — ровно, глубоко.

Как будто дышал.

Город просыпался. Где-то над крышами тянулся дым, машины выстраивались в пробки, люди бежали.

А он ехал по пустым улицам, на своей скорости. Никуда не торопясь. Ни с кем не встречаясь.

Его маршрут был выучен.

Поворот. Улица с облезлыми стенами. Граффити «сдохни, Карсон», которое до сих пор не закрасили. Почтовый ящик, по которому он стукнул ладонью — привычка, как перекреститься у стариков.

И…

Остановился.

У стены кто-то сидел.

Сгорбился. В капюшоне. Похож на мешок с костями и прошлым.

Не шевелился.

Ульвар заглушил мотор.

Открыл дверь.

Подошёл.

Свет ещё не залил улицу полностью, но лицо — если это вообще было лицо, а не просто капюшон — выглядело разбитым.

Он не испугался. Просто спросил:

— Меня ждёшь?