II. Дополнительные занятия (2/2)

— Не взрыв, а контролируемое горение. Хлорат калия отдаёт кислород, глицерин сгорает. Реакция экзотермическая, а значит, выделяет тепло и свет. Если бы ты налил больше глицерина, мы бы уже тушили пожар.

— То есть, если можно и побольше замутить? Ну, типа, не в колбе, а…

— Ты только что сделал шаг от шипучки к огню, Пинкман. Хочешь «побольше» — учись побольше.

— Ладно, ладно, мистер Уайт, я понял, — Джесси поднял руки, ухмыляясь, — Пока потусуюсь с маленькими огоньками. Но, блин, это было эпично. Вы прям король химии, серьёзно.

— Рад, что тебе весело, — сказал тот, приподняв бровь.— Но не обольщайся: шоу с пузырями и вспышками — только разминка. Дальше будет настоящая работа. Скучная, нудная, упорная.

— Да пофиг, оно того стоит. Если научусь шаманить огонь в бутылке — готов считать формулы хоть до потери пульса.

— Вот именно. Считать — пора бы, — Уайт отвернулся, — Пиши: 2NaHCO₃ + CH₃COOH → … Докажи, что реакция сбалансирована.

Записав, Джесси уставился на формулу и почесал затылок, постукивая ручкой по бумаге.

— Ну, — начал, бормоча себе под нос, — сода — это NaHCO₃, причём дважды. Значит, два натрия, два углерода… — замялся, пытаясь вспомнить, что там дальше. — И уксус — CH₃COOH, это ещё два углерода, да?

Уайт кивнул, ожидая продолжения. Джесси принялся царапать дальше:

— Ладно, слева два Na, два H от соды плюс… сколько там в уксусе? Четыре H, плюс ещё два от соды — итого шесть H. Углерод: два от соды, два от уксуса — четыре. Кислород: три на каждую соду, это шесть, плюс два от уксуса — восемь. Так?

Он поднял взгляд на Уайта, ожидая реакции, но тот лишь качнул головой, как бы говоря: «Продолжай». Джесси выдохнул, переходя ко второй части.

— Так, справа должно быть то же самое. После реакции — пена, то есть CO₂, и ещё что-то… Вода, наверное? И соль какая-то?

— Натрий ацетат, — подсказал Уайт, наконец вмешавшись. — NaCH₃COO. Плюс вода и углекислый газ. Пиши полностью: 2NaHCO₃ + CH₃COOH → 2NaCH₃COO + 2H₂O + 2CO₂. Теперь проверь баланс.

Джесси кивнул и принялся считать, водя ручкой по строке.

— Справа: два Na от соли, окей. Углерод: три в каждой NaCH₃COO, это шесть, плюс два от 2CO₂ — восемь… Чёрт, нет, трижды два — шесть, плюс два — восемь, да, сходится. Водород: четыре в каждой соли, это восемь, плюс четыре от 2H₂O — двенадцать… — запнулся, глядя на левую часть. — Погодите, слева же шесть H было.

Уайт хмыкнул, отходя к доске.

— Ошибся, Пинкман. Считай внимательнее.

Джесси нахмурился, чувствуя, как мозг начинает плавиться. Он перечеркнул половину написанного жирным зигзагом и попробовал снова.

— Справа: два Na, углерод — шесть плюс два — восемь, нет, шесть… Водород: четыре плюс два — шесть. Кислород: четыре от соли, один от воды, два от CO₂ — семь… Чёрт, опять не то.

Уайт закатил глаза и взял мел, быстро записав правильное уравнение:

— 2NaHCO₃ + CH₃COOH → NaCH₃COO + H₂O + 2CO₂ + NaHCO₃, — ткнул в доску. — Ты забыл, что не вся сода реагирует, если уксуса мало. Теперь считай.

Джесси уставился на формулу, медленно кивая. Ему понадобилось около минуты, чтобы разобраться.

— Йо, восемь. Сходится?

— Сходится.

— Чёрт, мистер Уайт… — захлопнул тетрадь и потянулся, хрустнув шеей. — Вы всегда так в химию врубались? Ну, типа, с детства колбы мешали или как?

Убирая банки с реактивами в шкаф, Уайт защёлкнул замком и повернулся, опираясь ладонями о край стола.

— Не совсем. В школе я был скорее как ты, бездельник, а химия настигла позже, как открытие. Понимание, что всё вокруг — лишь атомы, связанные друг с другом в бесконечной игре, — выпрямился и следом добавил: — Главное — знать правила.

Джесси вдруг понял, что залип. В картине перед глазами было что-то гипнотическое: свет от настольной лампы падал на Уайта под острым углом, выхватывая резкие линии скул и глубокие тени под глазами. Усталость проступала в морщинах, в сгорбленных плечах, — но глаза горели, как искры над костром.

— Что угодно? — переспросил Джесси, сбрасывая морок и поддаваясь вперёд. — В смысле, взрывы, газы, вся эта крутая хрень?

Уайт усмехнулся, как будто он сказал что-то одновременно смешное и наивное.

— Взрывы — для дилетантов. Возьмём ту же перекись с марганцовкой. Ты видел пар. Но если знать пропорции, можно сделать так, чтобы она не просто шипела, а работала. Генерировала кислород для чего-то большего. Или, скажем, синтез. Берешь простые вещи — аммиак, кислоту — и получаешь… — замялся, будто передумал договаривать, и махнул рукой. — Неважно. Всё упирается в точность. Один промах — и вместо порядка получаешь бардак.

Джесси кивнул, хотя половину слов пропустил мимо ушей. Взгляд скользил по Уайту — по тому, как тот небрежно откинул прядь волос со лба, как пальцы постукивали по столу в ритме мыслей — коротко, уверенно, почти музыкально. Он вдруг понял, что ему нравится не только слушать, но и смотреть: как Уайт оживает, как голос твердеет, когда говорит о «ключах» к своей химической вселенной.

Это было круто — не по-школьному. По-настоящему.

— А вы бы смогли? — спросил, сам не зная, зачем. — Ну, замутить что-то… реально большое? Не просто пузырьки в колбе, а, типа… — замялся, подбирая слова, — что-то мощное, с размахом?

Уайт замер. Джесси подумал, что сейчас тот отмахнётся или резко пресечёт разговор. Но вместо этого Уайт просто смотрел на него: долго, внимательно, будто сканировал насквозь.

— Смог бы, — сказал наконец. — Если бы захотел.

Слова повисли в воздухе, как дым после реакции. Внутри что-то шевельнулось — тревога или восторг, а может, и то, и другое сразу.

— Собирайся, — вдруг Уайт хлопнул ящиком в столе. — На сегодня хватит. Завтра начнём с молярных масс.

С готовностью кивнув, Джесси подхватил рюкзак и бросил взгляд в окно. За стеклом уже не было видно ни фонарей, ни парковки — только чёрная пустота и слабый отблеск луны на проводах. Он вытащил телефон из кармана джинсов, глянув на экран — 21:47.

Чёрт, когда всё успело так затянуться?

— Я, походу, засиделся.

Уайт аналогично посмотрел на часы.

— Девять сорок восемь, да уж… Поздновато, — бросил взгляд на Джесси, оценивая его растрёпанную футболку и потёртые кроссовки. — Ты как домой собираешься? Автобусы ещё ходят?

— Да хрен знает. Последний, вроде, в девять уходит. Пешком потопаю, не впервой. Тут недалеко. Миль пять, может? Или шесть…

Уайт замер, держа в руках ключи от машины.

— Даже миля в темноте — это не дело, Пинкман. Я подвезу.

Что-то сбилось с привычного ритма. Между ними появилась новая точка пересечения? Не просто учитель и ученик, а нечто… куда более личное?

— Не откажусь, — Джесси пошаркал кроссовком по линолеуму. — В тачке курить можно?

— Тебе — нет.

Коридор был пуст: ни шороха, ни скрипа. Уайт шёл впереди, чуть сутулясь. В правой руке позвякивали ключи — связка болталась на металлическом кольце, издавая монотонный, ритмичный звук, как тиканье часов в обратную сторону. Отчего-то звон успокаивал. Джесси сунул руки поглубже в карманы, и пальцы нащупали смятую пачку сигарет. Страшно хотелось курить, но что-то подсказывало, Уайт не оценил бы такой дерзости.

Стоило выйти на улицу, ветер тут же пробрался под тонкую футболку, прошёлся ледяными когтями по рёбрам и заставил Джесси поёжиться, втянув голову в плечи. Уайт, не оглядываясь, вёл его к парковке — маленькому пятачку у заднего входа школы, где стояла одинокая машина. Pontiac Aztek. Салатового цвета, с потёртой краской на капоте и слегка мятым бампером.

Джесси остановился, глядя на эту рухлядь, и не сдержал хмыканья — звук вырвался сам собой, короткий и насмешливый. Не то чтобы он ждал от Уайта чёрный Mustang или что-то хотя бы с намёком на стиль, но эта тачка… В свете фонарей кузов казался ещё уродливее.

Уайт молча нажал кнопку брелока. Замки щёлкнули, фары вспыхнули, и Aztek пискнул — слабенько, почти жалобно, как собака, которую пнули.

— Это, типа, винтаж? — усмехнулся Джесси, скосив взгляд.

Уайт даже не повернул головы.

— Просто садись, Пинкман. Она ездит. Этого достаточно.

В салоне пахло кофе, старой бумагой и чем-то химическим. Джесси плюхнулся на сиденье, бросив рюкзак в ноги, и уставился на потёртую приборную панель. Стрелки спидометра задрожали от страха.

Уайт завёл двигатель.

— Куда едем? — спросил, выруливая с парковки.

Фары лизнули потрескавшийся асфальт, выхватив россыпь мелкого гравия, что хрустел под колёсами, и колючие тени кустов вдоль покосившегося забора. Свет дрожал, отражаясь от ржавых пятен на мусорках, и терялся в пыльной мгле.

— На Эль-Камино, — отозвался Джесси, откинувшись на сиденье. — Там поворот налево после заправки, не пропустите.

Машина медленно покатила по дороге. В салоне повисла тишина, нарушаемая только редким щелчком, когда Уайт переключал поворотник. Джесси уставился в окно, где размытые пятна от уличных фонарей мелькали, как призраки, растворяясь в темноте Альбукерке. Закат догорел. Небо стало грязно-фиолетовым. Изредка, взгляд то и дело съезжал в сторону и цеплялся за Уайта, наблюдая как тот держит руль, как хмурится, глядя на дорогу, как свет встречных фар падает на лицо, выхватывая острый профиль.

Тишина давила, как бетонная плита. Джесси не выдержал:

— Вы всегда допоздна торчите в школе?

Уайт нахмурился.

— Не всегда. Иногда надо закончить дела. Проверить работы, подготовить опыты. Сегодня вот… затянулось, — он помолчал, потом добавил: — Ты тоже не торопился домой.

Джесси хмыкнул, пожав плечами.

— Да дома скучно. Предки опять будет пилить, а мне и так норм. Лучше тут, с вами.

Пальцы на миг сжали руль сильнее.

Pontiac плавно свернул на знакомую улицу, фары выхватили кусок потёртого асфальта, усеянного окурками и смятыми обёртками от фастфуда. Джесси знал каждый угол этой дыры: вот забегаловка «Taco Loco», где за три бакса подавали буррито с таким острым соусом, что текли слёзы. Вот пустырь, заросший колючками, где Тощий Пит однажды расквасил себе нос, свалившись с самоката после пары пива. Всё знакомое, до тошноты привычное, сегодня выглядело иначе — может, из-за темноты, а может, из-за того, что он ехал в машине Уайта.

Тот вёл молча, сосредоточенно, но без напряжения — руки лежали на руле ровно, пальцы чуть постукивали, а лицо оставалось неподвижным. Джесси вдруг подумал, а где он вообще живёт, этот Уайт? В каком-нибудь прилизанном домике с белым заборчиком и подстриженным газоном, где всё по линеечке, как в журнале? Или в замызганной квартирке, заваленной книгами, пробирками и пустыми банками из-под кофе, где пахнет химией и одиночеством? Он представил Уайта за столом — сутулого, в том же свитере, с кружкой чёрного кофе в одной руке и карандашом в другой, чертящего формулы на мятых листах, пока за окном воет пустыня. Картинка сложилась сама собой, и Джесси даже хмыкнул под нос — да, похоже на правду.

Машина качнулась на повороте, шины зашуршали по гравию, и впереди замаячила Эль-Камино — длинная улица, что тянулась через весь район, как позвоночник.

— Воу, воу, стоп! — Джесси ткнул пальцем в стекло, чуть не задев приборную панель. — Это ж тут, мистер Уайт! Поворот! Тормозите, а то проскочим!

Уайт бросил на него взгляд, и пальцы чуть сильнее сжали руль. Машина сбавила ход, тормоза скрипнули, и Aztek нехотя свернул налево, фыркнув двигателем. Шины захрустели по щебёнке, и вскоре, в конце дороги, показался кремовый коттедж.

Джесси выпрямился на сиденье, чувствуя, как пот проступает на ладонях. Он бросил взгляд на Уайта, пытаясь угадать, что тот думает. Лицо учителя оставалось неподвижным, только брови чуть дёрнулись вверх — почти незаметно, но достаточно, чтобы Джесси понял: Уайт заметил. Заметил и прикинул. Машина замедлилась, фары осветили подъездную дорожку, выхватив из темноты клумбы дорогущими цветами, названия которых Джесси не удосужился выучить, и идеально ровные плитки, что вели к гаражу.

— Это… тут, — буркнул он, потирая шею. — Мой дом, типа. Налево к воротам, там заезд.

Уайт плавно повернул руль, и Aztek, пыхтя и поскрипывая, подкатил к воротам. Гараж был открыт. Гараж был распахнут настежь; из него, как акулий нос из воды, торчал капот отцовского Lexus’а. В салон ворвался запах — едкий коктейль из пыли, бензина и чего-то приторно-сладкого, вроде дорогого полироля, что тянулся через приоткрытое окно. Джесси поморщился.

Он потянулся за рюкзаком, валявшимся у ног, но замешкался. Вылезать не хотелось — не потому, что холод снаружи кусал за шею, а из-за странного ощущения, что этот момент, эта тишина в машине с Уайтом, была важнее, чем всё, что ждало дома. Джесси бросил взгляд на учителя: тот сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, в темноту, где подстриженный газон переходил в тень огромного клёна. Пальцы барабанили по рулю — глухо, почти неслышно, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: он тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

Тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть, и Джесси уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Уайт опередил:

— Ну, вот и приехали.

— Ага, — кивнул, теребя лямку рюкзака. — Спасибо, мистер Уайт. Реально выручили. Я б пешком до утра топал.

Уайт махнул рукой, будто это и вовсе не стоило упоминания.

— Не за что. Иди уже, Пинкман. И… — замялся, глядя куда-то в сторону, на тёмный клён у дома, — не забудь про молярные массы. Завтра начнём с них.

Джесси хмыкнул, но не тронулся с места. В груди что-то неприятно сжалось — дурацкое чувство, будто нужно сказать что-то ещё, что-то настоящее, но язык словно прилип к нёбу.

В воздухе повисла пауза. Где-то вдали глухо зашумел проезжающий пикап — низкий гул двигателя прокатился по улице и затих.

— Ладно, я пошёл.

Пальцы нехотя потянулись к дверной ручке, замок щёлкнул с сухим треском, и в салон ворвался резкий поток холодного воздуха. Джесси поёжился, футболка тут же прилипла к спине, а кожа покрылась мурашками, как будто по ней провели кубиком льда. Он вылез наружу, и, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно, бросил последний взгляд через стекло.

Уайт смотрел на него. Не больше секунды — возможно, даже меньше. Джесси замер, чувствуя, как сердце стукнуло лишний раз; но Уайт уже отвернулся, уставившись куда-то вперёд.

— Спокойной ночи, мистер Уайт, — пробормотал, хотя знал, что через закрытую дверь тот вряд ли услышит.

Pontiac медленно тронулся с места; фары выхватили из темноты асфальт, а габаритные огни окрасили улицу в приглушённый кроваво-красный. Машина свернула за угол, оставив после себя только шлейф пыли и слабый скрип шин, что затих где-то в глубине Эль-Камино, и вскоре исчез.

Постояв ещё немного, Джесси вздохнул, подтянул рюкзак повыше на плечо и поплёлся к дому. На крыльце было темно. Он толкнул дверь, чувствуя, как привычная тоска накатывает волнами.

— …Джесси?.. Это ты? Где тебя носило?

— Да, мам, — отозвался, скидывая кроссовки прямо у входа. — В школе был.

— В школе? — она показалась из-за угла с кружкой в руках. Лицо — настороженное, будто ждала подвоха. — До этого времени?

— Угу, — пожал плечами, проходя мимо. — Химией занимался.

Мама чуть нахмурилась, не зная, поверить или задать ещё один вопрос, но прежде чем успела, с кухни донёсся тяжёлый шаг. Джесси затаил дыхание.

Дверь распахнулась, и на пороге появился отец — высокий, слегка сутулый, с растрёпанной сединой и в старой клетчатой рубашке, которую носил дома, когда не притворялся «приличным инженером». В руках он держал газету, смятую в кулаке, будто собирался кого-то пришибить. Глаза — такие же голубые, как у Джесси, но с усталыми красными прожилками — сузились, едва он увидел сына.

— В школе, значит, — пробормотал тот. — До десяти вечера?

— Бывает. Подольше задержался на допах, — Джесси попытался пройти мимо, но голос отца пригвоздил к месту.

— Подольше, — эхом повторил он, качнув головой. — Интересно, с каких это пор у тебя проснулся интерес к науке?

— Адам… — начала мать, чуть тише, пытаясь вклиниться, — может, правда был. Чего ты сразу…

— Потому что я его знаю, — отрезал отец, не сводя глаз с Джесси. — С чего бы это ты, парень, вдруг решил учить химию? Не иначе как в лаборатории Пита Маккензи?

Джесси закатил глаза.

— Да не был я у Пита, — буркнул, устало потерев лицо. — Господи, да что вы всё туда же?

— А куда ещё? — фыркнул отец, поднимая брови. — Ты сам себе репутацию сделал, сынок. Мы же не с потолка это берём. Если не хочешь ни учиться, ни меняться, ни хотя бы уважать мать, которая каждый вечер за тебя молит…

— Не приплетай маму! — отрезал Джесси. — Она хоть пытается понять. А ты только орёшь, блядь, как бешеный. Надзиратель.

Отец выпрямился, подбородок дрогнул от обиды, не признанной, но живущей в каждом движении. Он посмотрел на Джесси сверху вниз — с уверенностью. Той самой, которую используют врачи, глядя на рентген со злокачественным диагнозом.

— Всё ясно, — произнёс он, будто выносил вердикт в зале суда. — Ты несёшь чушь, Джесси. Не потому что у тебя плохой день. Не потому что устал. А потому что опять накурился, — он шагнул ближе, даже не повышая голоса. — Глаза-то красные. Ты думаешь, что остроумно дерзишь, а на деле просто выставляешь себя идиотом. Рассказываешь сказки про «опыты» и «химию».

— О боже, — Джесси всплеснул руками. — Мы с Уайтом делали опыты! В кабинете! Вентиляции нихрена, глаза щиплет — вот глаза и красные! — он тяжело дышал, словно только что пробежал километр. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Руки дрожали. — Это теперь шутка, да? Что я — дебил совсем и не способен даже по-человечески учиться?

— Да ты хоть сам в это веришь? — Адам взмахнул рукой, будто хотел ударить воздух. — С твоей историей, с твоими дружками, и вдруг — опыты с учителем? Не смеши меня, Джесси. Это звучит как хреновая отмазка для шерифа, а не для отца.

— Потому что ты никогда не поверишь. Ни во что. Ни в меня, ни в то, что я могу что-то изменить!

— Потому что ты никогда не даёшь мне повода верить, — гаркнул Адам. — Каждый раз, когда ты открываешь рот, за ним — проблемы. И я, мать твою, устал. Понял? Устал бояться, что в следующий раз тебя притащит коп в багажнике.

Мать вздрогнула.

— Адам, — прошептала она. — Пожалуйста…

— А мне плевать, — с хрипом на выдохе сказал Джесси. — Пусть притащат. Может, хоть тогда вы оба отстанете.

Он не стал ждать ответа. Повернулся, шагая вверх по лестнице, не слыша ни слов матери, ни скрежета зубов отца. Только собственные шаги. Каждый — как гвоздь, вбитый в пол, в позвоночник, в затылок. На середине пролёта он споткнулся о коврик и едва не выругался. Но сдержался.

В комнате было темно. Лишь тусклая полоска уличного света пробивалась сквозь жалюзи, расчерчивая пространство на бледные сегменты. Джесси ввалился на кровать, не раздеваясь, лицом в подушку. Одеяло пахло пылью и лёгким, почти выдохшимся потом, который впитывался в ткань после бессонных ночей.

Он не плакал. Даже не злился. Просто лежал, пока всё тело отзывалось тишиной — глухой, как вакуум, когда шум ушёл, а ты остался — и, как на повторе, думал про Уайта: про то, как подвёз его, как говорил про химию, как смотрел перед тем, как уехать. Джесси закрыл глаза. Он почти чувствовал, как чьи-то пальцы легли ему на плечо. Пальцы, пахнущие мелом и чем-то аптечным.

Уайт не орал бы? Уайт бы понял.

От этой мысли вдруг стало легче.