В трюме (1/2)

Фёдор утопал во тьме. Полоска ткани нещадно чесалась, прижимаясь к коже. Она была плотно завязана у него на глазах, лишая его хоть какого-то обзора трюма. Он полагался на слух и длину шагов, чтобы составить мысленную карту корабля. Своей тюрьмы. Своей осквернённой гробницы.

Его связали ещё до того, как позволили встать. Завязали глаза и ударили по лицу, прежде чем он покинул судно, которое и без того мечтал не видеть, ради другого — такого, что он теперь молился, чтобы оно пошло ко дну. Два пирата, скорее представлявших из себя ничего, кроме грубой силы, вели его под руки. Они явно не старались быть аккуратными, таща его всё глубже в утробу корабля и бросая в клетку.

Металлические кандалы сомкнулись на его запястьях — даже не оставив малейшего шанса на сопротивление. Это было несколько часов назад. Он даже не был уверен, день сейчас или ночь. Всё ощущение времени было у него отнято — так же, как и на корабле Гаррика. Фёдор подавил нарастающий ком в горле. Там было слишком много тел и крови. Он понимал, что не смог бы спасти никого во время атаки, но это не мешало ему в уме прокручивать то, чему его учили. Жгут и тысячелистник для самых критических ран. Швы — если пострадавший сможет вынести это без времени на обезболивающее. Чай из женьшеня каждые четыре часа, стерильные повязки менять ежедневно. Потеря крови лишь в малом числе случаев была фатальной. Настоящим убийцей становилась инфекция. Настоящая битва для раненых начиналась в их восстановлении.

Вся его подготовка оказалось бесполезной за один лишь час. Возможно, его миссия — нести помощь и веру беженцам, стекающимся в приюты у границы, — была окончена. Большинство на его месте сочли бы себя счастливыми остаться в живых, но Фёдор знал: это лишь начало испытаний, через которые ему предстоит пройти. Ложная милость капитана пиратов была всего лишь уловкой, способом отложить его смерть.

Будь спокоен, ибо Всемогущий видит всё; будь благодарен, ибо Он слышит всё; будь в мире, ибо Он милостив к своим детям.

В трюме корабля не было ни тепла, ни устойчивого света — лишь тусклые всполохи приглушённых фонарей, едва различимые сквозь повязку. Фёдор быстро понял: хотя эта пиратская команда — Мёртвые Души, судя по слухам — обращалась с человеческой жизнью как с мусором, ресурсами они не разбрасывались. Свет появлялся лишь тогда, когда к нему кто-то приходил. Он бы не удивился, если бы его заключение уже давно забыли. Никто, похоже, и не думал снимать с него повязку после того, как его заперли.

Его лодыжки оставались несвязанными, но запястья были скованы толстыми железными кандалами над головой, разведёнными в стороны. Это было извращённое подобие креста, что он носил на шее. Он до сих пор не понимал, почему его не отобрали. Крест был из чистого серебра, несмотря на замечание пирата. Либо тот плохо разбирался в драгоценных металлах, либо хотел спровоцировать реакцию Гаррика.

Нападение почти казалось… личным. Почему ещё пираты истребили весь торговый экипаж, не приронувшись к грузу? Всё было оставлено, как будто ими двигала не жажда наживы, а лишь кровожадность. Единственным, кого они взяли с собой, оказался лишь он. Возможно, они ошиблись кораблём? Или, быть может, Фёдора ослепляла собственная логика и мораль. Пиратам не требовалась ни та, ни другая. Они могли атаковать кого угодно — и через неделю об этом уже никто бы не вспомнил.

Грубые края кандалов быстро взялись за его кожу. За первые же часы пребывания в плену по рукам потекли кровавые дорожки, наверняка пропитав чёрные рукава его рясы. Открытые раны выдавали его непокорность — а, может быть, и делали его более ценным пленником.

«Настойка календулы и розмарина должна быть более чем достаточной», — подумал Фёдор. — Если бы у него было достаточно материалов и инструментов, он мог бы даже приготовить мазь, чтобы снизить риск образования шрамов.

Он подавил в себе желание прописывать самому себе очевидное средство. Даже такие простые лечебные травы вряд ли нашлись бы на таком корабле. Влажный сквозняк уничтожил бы всю их силу, если бы они хранились ненадлежащим образом. Интересно, а пираты вообще слышали о современной медицине?

Фёдор отогнал осуждение прочь. Если команда погибнет от предотвратимой болезни — это не его вина. Возможно, их уже подкосила какая-нибудь зараза, что сводит людей с ума, и теперь оставалось лишь ждать, когда они начнут вырывать друг другу глотки. Даже в этом было некоторое утешение.

Николай, проклятый капитан этого судна, был столь же жесток, сколь и безумен. Фёдор определил в нём ту породу подонков, которые наслаждаются мучениями своей добычи. Он уже начал строить план, как обратить это против него, но неожиданное осложнение возникло само собой — в словах самого Николая. У него не было никакой пользы от Фёдора, если тот не мог служить ему развлечением. И он дал это понять, когда временно пощадил его.

Существовало множество способов развлечь человека. Но куда меньше — чтобы развлечь зверя. Фёдор подозревал, что если он станет бороться и сопротивляться, его попросту убьют быстрее. Сопротивление — естественная реакция на смерть, а значит — предсказуемая и скучная. Однако Фёдор с юности выработал в себе привычку к молчанию и бездействию. Хищник теряет интерес к добыче, если та не двигается. Только капитан этого корабля был человеком — а значит, ещё более чудовищным. Ему хотелось бы увидеть, как Фёдор ломается и умоляет. А это требует времени.

Времени, чтобы выработать успешный план. Времени до той минуты, когда корабль неизбежно встанет у берега. Времени, чтобы выведать у своих пленителей информацию и использовать её против них. Конечно, оставался вопрос: как уговорить хитрого капитана снять с него оковы? В детстве Фёдор избегал обучения воровским трюкам. Хотя умение открывать замки без ключа могло бы сейчас пригодиться, его наставник строго порицал такие занятия, и Фёдор их стороной обходил. Однако сейчас обстоятельства требовали обучаться быстро.

Фёдор умел быстро разгадывать человеческую натуру: их слабости, сильные стороны, страхи. Это же было и его слабостью. Его наставник, Лермонтов, не раз предостерегал его от того, чтобы воспринимать людей как шестерёнки или уравнения — даже если они вели себя по одинаковым, предсказуемым шаблонам. Такие выводы отдаляли Фёдора от самого человеческого в людях: их непредсказуемости и свободы воли. И хотя он был уверен в своей оценке пиратского капитана и его команды, он допускал возможность ошибки. Поэтому заранее готовился к редким случаям, когда ему могли бы открыть нечто неожиданное — и был готов подстроиться. Фёдор не собирался умирать в таком месте. И уж точно не собирался сдаваться без попытки доказать, чего он стоит. Прежде чем он успел выбрать наиболее реалистичную стратегию освобождения запястий — не вывихнув и не сломав кости, — трюм посетил первый и самый нежеланный гость. Глаза Фёдора под повязкой беспомощно дёрнулись. Мысли его затихли: он сосредоточился на том, чтобы уловить походку и ритм шагов приближающегося человека.

Уверенные, лёгкие шаги, ритм крепких сапог. Идут неспешно. Николай. Капитан ”Мёртвых душ” и пленитель Фёдора.

Фёдор продолжал молчать, крепко держась за уверенность в своих прежних догадках. Именно в этот момент Николай решил нарушить сценарий. Вместо того, чтобы остаться снаружи запертой камеры — той самой решётчатой клетки, о которую Фёдор случайно ударился плечом, когда его в неё вталкивали, — Николай выудил из-за пазухи связку громко позвякивающих ключей.

Через секунду замок поддался, и Николай шагнул внутрь. Фёдор слышал его приближение, эти медленные шаги. Он готов был поклясться, что слышит даже как на его лице расползается злорадная усмешка. Воздух застрял у Фёдора в лёгких, задержавшись на долгий миг, прежде чем он заставил себя вдохнуть. Первый вздох тут же оборвался в горле, когда что-то коснулось обнажённой кожи его руки под кандалами.

— Испугался? — спросил Николай. Он мягко цокнул языком, явно развлекаясь. — Я бы не подумал, что ты из тех, кто оставляет после себя беспорядок. Особенно когда никто не смотрит.

Давление и странная текстура вернулись. Мокрая тряпка прижалась к запёкшимся следам крови на запястьях Фёдора. Щипало. Из-за поднятых рук свободный покрой рукавов его рясы сбился к локтям, обнажая больше кожи, чем он обычно позволял. Летними месяцами он порой отказывался от плотно облегающей нательной одежды, скрывающей запястья и шею под слоями чёрной ткани. Сейчас он жалел, что лишён этой защиты. Николай двигался так, будто читал его мысли. Или, возможно, был знаком с суровыми обычаями его веры. Он убрал тряпку и заменил её прикосновением, намеренным и откровенно непристойным. Он медленно провёл пальцами вдоль бьющейся вены. И всё же Фёдор не среагировал. Он проглотил слова и заставил своё тело остаться недвижимым. Он не стал предупреждать Николая о своём проклятии. Возможно, одного прикосновения было достаточно.

Теперь оно ощущалось скорее как оружие, чем недостаток. Николай отстранился — возможно, потеряв интерес и к своему делу, и к небрежному изучению его кожи. Но не ушёл, пока нет. Фёдор желал, чтобы упрямый узел повязки на глазах хоть немного ослаб, чтобы он мог вернуть себе преимущество. Его разъедала ненависть к тому, что он не видел выражения лица человека, стоящего так близко, пока сам он висел, обнажённый и доступный.

Это было лишь отвлечением. Из его тайника вытащили поношенный мешочек с монетами. Николаю вряд ли были нужны мелкие деньги, но герб на выгравированном металле мог выдать происхождение Фёдора. Разумеется, если капитан умел отличать валюты, что ходили по этим морским путям. Впрочем, это дало бы только приблизительное представление — несколько провинций за границей принимали монеты без курса обмена.

— Копейки? — проговорил Николай, потирая между пальцами пару тонких монет. — А, и немного рублей. Удивлён, что Бристон не забрал у тебя весь кошель. Ему ведь вообще не полагалось брать пассажиров. Видимо, ты сумел его убедить.

Фёдор не успел придумать, как выманить из него, откуда он знает такие детали, как мешочек вернули на место. Привычный вес в кармане отвлёк его внимание. Сквозь небрежный на первый взгляд комментарий, призванный вызвать реакцию, Фёдор вычленил главное: Николай знал, кто такой Гаррик Бристон. Значит, нападение было спланированным, а не случайным.

Прикосновение Николая задержалось — слишком надолго, чтобы быть случайным. Его длинные пальцы скользнули вдоль линии брюк, по бедру Фёдора, медленно скользя вверх с недвусмысленным намёком.

Николай тихо усмехнулся, заметив то, что отразилось на прикрытом лице Фёдора.

— Тебя пугает, — размышлял он вслух, — что я могу делать с тобой всё, что захочу?

Под его пальцами ослабли завязки высокого воротника. Сложные шнуровки, спрятанные под складками и швами чёрного одеяния, должны были затруднить попытку его снять, но у Николая, казалось, не было ни неопытности, ни спешки. Один за другим замки поддавались его лёгким, уверенным движениям. Фёдор почувствовал, как дёрнулся уголок его челюсти.

Николай наверняка это заметил. Наверняка ждал. В воздухе раздался короткий смешок.

— Я не заставлю тебя умолять, — сказал он. — По крайней мере, не сегодня.

Его руки оставили прежнюю цель — лишь затем, чтобы коснуться крестика, висевшего у Фёдора на груди. Пальцы скользнули по серебру с отстранённым вниманием.

— Не знаю, что это: смелость или глупость — носить такое на шее, не скрывая.