Сид (1/2)

Просидев в спальне добрую половину уходящей ночи, бездумно перекатывая между пальцев разноцветные капсулы, Ноа всё пытался сложить факты в голове. То ли их вовсе было не так уж много, то ли было недостаточно. Долгие раздумья ни к чему не привели. Пьяный и отчего-то очень взволнованный лузитанец, пойманный за попытками открыть дверь, дёргая её не в ту сторону, что-то неясно мямлил и косился на найденный пакетик.

Стоило пилигриму подойти ближе, как Леви Дакоста едва не сорвал дверь с петель:

— Благодарю за гостеприимство, мой дорожайший друг, но время не ждёт, мне уже пора! — спешно бормотал он, вжимаясь в стену и глядя на Ноа так, словно мгновение назад тот вырезал полгорода.

Сменив привычно дурашливый тон на откровенно испуганный, он выпалил:

— Не хочешь меня видеть? Да-да, я понял. Больше и не увидишь, клянусь. Вам с Белоснежкой волноваться не о чем. Совсем не о чем. Я уйду сейчас и…

Стоило пилигриму потянуться к ручке, как тот замер и, казалось, даже побелел почище мела.

— Это совсем не моё дело! — зажмурившись, просипел он и не заметил, как дверь без труда открылась, а в следующий миг, не без помощи лёгкого толчка в грудь, он и вовсе вывалился на лестничную клетку.

Тогда Ноа не придал значения его словам, только разозлился, заметив на незваном госте знакомый свитер и серые штаны. Воспоминания насмешливо подливали масла в разгорающийся костёр ярости.

— Вещи можешь оставить себе, — сцедил он сквозь зубы перед тем, как захлопнуть дверь. — Я брезгливый.

Только когда в убежище под стеклянной крышей воцарился долгожданный и очень хрупкий покой, усевшись в мягкое кресло с чашкой чая, он, наконец, заметил так взволновавший лузитанца предмет. Мысль о том, что даже такое нелепое избавление от вещей, вгоняющих в уныние, принесло ему облегчение, не успела и корней пустить, как была раздавлена. Пакетик в наклейках из улыбающихся смайликов никак не вписывался в интерьер квартиры. Слишком насмешливый, небрежный и явно таящий в себе что-то запрещённое. Связав бурную реакцию лузитанца с перепуганным взглядом на стол, пилигрим сообразил, что обновка здесь не по его вине. Оставался лишь самый частый гость этого дома — Сид.

Думая о том, кого же Леви Дакоста окрестил Белоснежкой, ему оставалось только беспомощно прихлёбывать остывающий чай. Как ни глянь, а злобный Волчонок-зубоскал не подходил под принцессу с бледной кожей из рода тех, о ком говорят‭‭«кровь с молоком». Не успев отшвырнуть эту мысль в долгий ящик за ненадобностью, пилигрим ненароком зацепился за их недавнюю перебранку:

— Так Белоснежка не твой парень?.. — повторил он с такой точностью в насмешливой интонации, что невольно содрогнулся от отвращения.

Полуночные переглядки с забытым удовольствием в мягком пакетике окончились тем, что Ноа сделал пару фотографий. Так и не найдя ни единого аргумента сложить вину на плечи Волчонка, он вскрыл одну капсулу. Лёгкое нажатие — и желатиновая скорлупка лопнула по шву. В воздух взмыло маленькое облачко серебрящейся на тусклом свету пыли. Она оседала на пальцах противно скрипучим слоем, забиралась в нос свербящей чахоткой и резала глаза, точно едкий дым костра.

Он вдохнул всего раз, перед тем, как осознать, но и этого было с лихвой. Капсулы тотчас полетели в камин, а Ноа поспешил смыть с себя остатки порошка. Сомнений не осталось. Это промелькнувшее на кромке сознания чувство отрешённости и эйфории он бы не спутал ни с чем.

Сколько бы он ни лепил новую сторону к, казалось бы, примитивному образу Волчонка, тот никак не желал сложиться в единую картину. Наперекор вопросам прочим, особенной остротой в мозг врезался другой, нелогичный и бессмысленный: Почему, чёрт возьми, лузитанец назвал бесноватого Волчонка Белоснежкой? Ноа чувствовал щиплющую обиду и злость, каждый раз одёргивая себя от этой навязчивой мысли.

Не мог ведь он и впрямь стать настолько размякшим тюфяком, что, всего раз переспав с каким-то мальчишкой, теперь беспокоится о том, что о нём думают люди. Он содрогнулся и неуютно втянул голову в плечи. Наскоро пролистал многочисленные заметки, неустанно пополняющие электронный блокнот всякий раз, когда в жизни пилигрима появляется новый человек. Пытаясь вычитать о новоявленном дельце вызывающих зависимость развлечений хоть крупицу жизни, но скоро понял, что не знает о нём ровным счётом ничего.

Сид обмолвился, что жил на улице, да и только. Решив не ходить вокруг проблемы, создавая тем самым ещё больше проблем, набрал короткое сообщение. Перечитал с десяток раз, переписал, да только пуще разозлился.

— Не моя забота, — выдохнул он, откинув телефон подальше.

С тем и отправился спать. Свежая постель встретила пилигрима неожиданно мягкими и прохладными объятиями. Только теперь, под отяжелевшими ресницами, он осознал, как непростительно долго он не забывался сном. Впервые он провалился в беспамятство без долгих уговоров, не от безделья или в попытке почувствовать себя человеком. Впервые сон пришёл к нему сам.

Под сомкнутыми веками трепетал температурный бред. Иного объяснения пилигрим себе придумать не сумел. Водная гладь простиралась за горизонт, отражая ясную синеву небес. Ажурной выкройкой под ногами поблёскивали светлячки воспоминаний, слишком юркие, чтобы заметить и понять. Вдалеке, едва различимо на фоне пышных облаков замер белоснежный силуэт. Пилигрим нахмурился, шагнул навстречу и тотчас замер, заслышав знакомый голос:

— Надеюсь, этот ученик не забыл обещание Достопочтенного Мастера Шень, — образ её был размыт вихрями лент. Голос рябил, словно кто-то в спешке переключал каналы телепередач. Вот он был знакомым: звонким и ярким, слегка насмешливым и не скрывал улыбки, а в следующий миг — давно забытым, язвительным, словно пьяным и мужским. — Людям вредить запрещено. Этот ученик помнит, почему?

Без излишнего любопытства пилигрим оглядывал бескрайние воды, предпочитая думать о том, почему он всё ещё не провалился в трясину вод, а не внимать словам наставницы. Запрятав руки по карманам, он нехотя взглянул на далёкую фигуру, и тотчас щёки обожглись трескучей болью. Под ногами мельтешил особенно яркий огонёк совсем свежего воспоминания, но пилигрим того не замечал.

— Разведя огонь, принимай путников у своего костра. Имея силу, направь её во благо…

— Достопочтенная Я желает знать, помнит ли этот ученик причину! — прогремела Шень Юань, оказавшись в шаге перед ним. Лицо Старой Лисы рассыпалось мириадами белоснежных нитей и сшивалось вновь совершенно новым и незнакомым. В череде бесчисленных масок он, к своему счастью, разницы не замечал. Все они были лишь слепым неясным пятном на кромке зрения.

— Подобное к подобному. Имея силу и навредив, уподобляется страж твари, сокрытой в тени…

— Этот ученик должен немедленно заткнуться, — прошипела она, и бесноватый танец шёлковых змей тотчас замер. Лента рванула в глубокие воды, взбивая те в молочную пену и удушливый туман, вынуждающий его содрогаться от лихорадочного кашля.

— Судьба всякой твари — смерть от клинка стража, — не отступал пилигрим, насильно проглатывая рвущийся из груди воздух.

— Довольно!

— Я тоже ошибся в тебе! — неожиданный крик разнёсся над водой неутихающим эхом. Слова эти рвали перепонки, вынуждая Шень Юань морщиться от боли. — Ещё в детстве. Нужно было послушать, нужно было подчиниться. Нужно было выбрать учителем Бессмертного Бэйдоу.

Она застыла, не смея проронить и слова. Ленты, рванувшие в глубины чужой души, обмякли, обратившись безжизненной тканью.

Уголки губ пилигрима чуть дрогнули. Именно так он и представлял её обиду.

— Учитель, ученик, связь — всё это чушь для крестьянских детей. Как бы я ни старался, как бы ни пытался, всё было напрасно. Этот ученик сыт тобой по горло. У тебя нет никакого права называться моим учителем и разочаровываться во мне. Всё, что я знаю, я получил не от тебя. Ты дала мне лишь меч и жизнь, которую я не просил.

— Я дала тебе жизнь, о которой мечтал! — жалкая попытка возразить разбилась о ледяной взгляд ученика. На мгновение в сознании Старой Лисы промелькнул совсем другой образ. Разочарование нахлынуло в одночасье: тот, кем так боялся стать её Маленький Феникс, теперь стоял перед ней.

— Мечтал! — рассмеялся пилигрим, отступая на полшага. Смерив кошмарный сон престранным взглядом, ядовитым и вдруг осмелевшим, продолжал: — В детстве я мечтал об отце, но, глядя на него, видел лишь Главу Клана Янь. Я не был ему сыном, только наследником. Я мечтал об учителе, но, глядя на него, видел лишь пьяницу, страдавшего от безделья. Для тебя я был кем угодно, да только не учеником. Был послушной собачкой, угодливым слугой, орудием и мести, и твоей воспалённой справедливости, ценным пленником, забавной игрушкой, маленькой неприятностью и способом насолить всему миру. Я был чем-то из этого, каждый день, ночь, каждое мгновение и вдох. Учеником я не был никогда. Никогда не был равным. Как сильно бы я ни старался. Как высоко бы ни забирался. В какую бы отвратительную клоаку ни падал, я и на мгновение не был тебе учеником.

— Чушь!

— Сколько бы я ни смотрел в твои глаза, не видел в них и капли уважения. Сочувствие, отравленная и уродливая любовь, жалость и непрошенная забота. Каждый день, изо дня в день. Из века в век! — взгляд его пылал тысячелетней яростью, пожирающей все неугодные воспоминания, что шли вразрез его словам. — И вот сейчас. Даже сейчас, когда я могу щелчком ногтя перемолоть в пыль твой хребет, ты смотришь на меня, как на побитого пса.

— Даже во снах ты не можешь оставить меня в покое. Мне не нужна мать. Не забывайся, Шень Юань. Не обманывайся. Я давно свыкся с тем, каким ты меня видишь. Но не смей верить, что я буду тебе сыном. Ты ясно указала моё место. Я — оружие в твоих руках, козырь в рукаве и послушный слуга. Так не смей называть меня своим учеником, не смей мнить себя моей матерью.

— Что же дурного в том, чтобы забыться ненадолго в иллюзиях?.. — прошептала она, рассматривая, как под ногами, в бескрайних тихих водах угасают сотни комет-воспоминаний. Незримой рукой и ледяным потоком те уносились прочь, а может, всё же убегали от ярости своего хозяина. Впрочем, безуспешно.

— Вернуться в реальность и разочароваться, — немедля, ответил пилигрим. — Не нужно напоминать мне цену, которую выплатит моя душа за вред людям. Этот урок, преподанный не тобой, я усвоил давно. Отбрось фантазии и признай. Страх в твоих глазах растёт не из любви ко мне. Ты боишься лишь того, что твоему мечу не хватит остроты, когда прогремит час рубить головы.

Старой Лисе неистово хотелось кричать, возражать и пререкаться. В голове тонкими паутинками заплетались тысячи опровержений его словам, но тяжёлая рука напрочь выжгла все мысли. Лишь спустя череду мгновений, растянувшихся в тысячи лет, она подняла глаза. Чёрная смоль обсидиана, казалось, выгорела в уголь, утратив последнее тепло и живость.

— Тебе не о чем тревожиться, — успокаивающе произнёс пилигрим. Смиренно, словно бы и правда давно свыкнувшись с неугасающей жалостью в её глазах. — Этот меч заточила не ты, но лишь тебе он будет служить верой и правдой. Этот меч не знает ничего другого.

Не успела Старая Лиса протянуть руку, растормошить то немногое, что осталось в её Маленьком Фениксе, как вода под ногами разверзлась, точно пасть голодного монстра. Клокочущая пена поглотила маленькую белоснежную фигуру, так и не позволив ей проронить и слова.

Пробуждение было холодным и зябким. Принесённое ветром из распахнутого окна, оно настырно забиралось под сомкнутые веки. За окном всё ещё плясала ночь, наряженная в карнавальные костюмы. Казалось, даже морось, рисующая пыльные круги на подоконнике, не заботила гуляк. Страна вечного праздника, футбола и бакальяу<span class="footnote" id="fn_38628923_0"></span> разразилась ещё одним поводом для веселья.

Выглянув из-за шторы, пилигрим поспешил захлопнуть окно, и трезвонящий над ухом смех и гогот — стих. Вернувшись в остывающую постель, он по обыденности не вспомнил бредового сна. Память о нём осталась лишь в паре слезинок голубоватого неба на подушке. Но и этого в потёмках он не заметил.

Сон возвращаться не спешил, потому пилигрим рассматривал панно на стене, с усмешкой подумав о том, что ещё пара визитов бесноватого Волчонка избавят его от надобности что-то закрашивать. Стоит только разозлить его посильнее и расставить новую мебель. Замаранный усталостью взгляд перетёк на телефон, и точно бельмо на глазу показалась фотография пакетика с дурашливыми смайликами.

По итогу долгих метаний до Волчонка Сида дошла фотография и вопросительный знак. А стоило заметить, как сообщение прочитали, пилигрим окончательно убедился в том, что снова ввязался в какую-то глупость. Всю жизнь он сравнивал себя с отцом, до ужаса страшась им обратиться. Страх его был так велик и застилал глаза, что пилигрим не заметил, как превратился в собственного Мастера, который по просьбе и без готов был спасать, помогать и оберегать всякого, кто попадётся под руку.

Он не ждал, что Сид позвонит и объяснится, считал куда более привычным, если его пошлют к какой-нибудь не слишком благопристойной матери. Однако, на душе было неспокойно. Вновь это назойливое чувство ответственности, приправленное стыдом. И пусть бы не было ничего ужасного, подумаешь, они ведь даже не переспали. Однако стойкое чувство того, что пилигрим отобрал как первый поцелуй несмышленого Волчонка, так и опорочил его, наверняка такую же, первую любовь, болезненно копошилось где-то в кишках.

Сид пусть и не ответил, но примчался довольно быстро. Весь в пыли, пропахший плесенью и старой кожей, перепачканный не то в чернилах, не то в саже. Даже ирокез, когда-то собранные в аккуратный хвост на затылке, а теперь растрёпанный в разные стороны, заимел пару рыжих пятен.

— Верни! — взревел он, едва ступив за порог.

— Стало быть, и впрямь твоё, — бесстрастно отозвался Ноа, скользнув по гостю недолгим взглядом, уткнулся лбом в кухонный шкаф. Пилигрим безуспешно пытался согреться над струйками пара. Вода давно вскипела, нетерпеливо растресая чайник, да только желание насладиться любимым напитком отбило напрочь.

— Верни, seu estúpido de merda<span class="footnote" id="fn_38628923_1"></span>! — взорвался он бесповоротно, швырнул в Пилигрима байкерский шлем и вихрем пронесся по квартире в поисках утраченного. Искал долго, тщательно и упорно, но, так ничего и не найдя, попытался было облапать и Ноа.

— Я их сжег.

— Тогда ты ничего не докажешь, — усмехнулся Сид, облегчённо выдохнув. Сполз на пол, упираясь в кухонную стойку позади пилигрима и, закрывая голову дрожащими руками, продолжил: — Даже если ты ей расскажешь, чёрта с два она поверит, — солгал он.

Ноа без труда и уже давно разгадал самую болезненную точку для маленького паршивца. И, не чураясь грязных приёмов, уловок, издёвок, да нечестной игры, усмехнулся:

— У меня есть фотография и свидетель, — лениво бормотал он, обернувшись уже с чашкой чая. — Очень длинная и интересная история. Хочешь послушать, Белоснежка?

Раздался удивленный всхлип, перестук деревянных дверок. Сид подорвался, схватил его за грудки и, едва не ошпарив пилигрима его же чаем, прорычал:

— Не смей меня так называть, seus vermes nojentos<span class="footnote" id="fn_38628923_2"></span>! Не вздумай рассказать об этом Мастеру Шень. Иначе клянусь Богом и пусть Святая Дева Мария будет мне свидетелем, я превращу твою слащавую надменную рожу в котлету!

Ноа, уставший от этого балагана, из швыряния вещей, непрошеных прикосновений и потока неутолимой злобы, выдохнул. Одним движением подсек мальчишке руки, выворачивая запястье, вынудил Сида встать на колени. Оставив плещущийся в несуразной кружке чай подальше, он с нажимом повторил:

— Нет никакого Бога, Белоснежка. Здесь только я. И я устал от твоего неиссякаемого гнева. Плевать мне было на то, чем ты себя травишь, и только себя ли. Но теперь ты расскажешь мне всё. Просто потому что я так хочу. Или я прямо сейчас звоню Мастеру.

На том и выпустил дергающегося Волчонка, доставая из кармана телефон. Звонить и подставлять младшего ученика он, конечно же, не стал бы. Пусть Старая Лиса не будет разочарована хотя бы в одном из своих учеников.

Спроси сейчас Волчонок, двигало ли им любопытство, а может, желание увериться, будто бы не он один погряз в пороках, пилигрим ни за что бы не ответил. Но тот, к удивлению, молчал, вынуждая продолжать спектакль. Ноа пролистал длинный список имен, остановился у номера наставницы.

— Я не расскажу о тебе, а ты будешь помалкивать обо мне, — выставил свой ультиматум Сид. Ноа лишь снисходительно улыбнулся, постукивая пальцем по сахарной голове так и забытой на столешнице.

— Мне нет дела до того, что она может подумать. Небеса тому свидетели, я творил дела и похуже, — Ноа приложил телефон к уху, вслушиваясь в долгие гудки.

— Нет! Тогда… Тогда я расскажу тебе кое-что, — всполошился Волчонок, пытаясь отобрать телефон. — Про Бруксу, да, и про Мастера. Её зовут Алиса! Мастер говорила с ней той же ночью, когда привезли тело.

— И какое отношение Алиса имеет к Бруксе? — недоверчиво нахмурился Ноа, всё же отложив телефон в карман.

— Так зовут Бруксу — Алиса.

Сид выдохнул, силясь проглотить терновый ком предательства. Ноа выжидающе умолк, подхватил остывающий чай и неспешно развалился в кресле. Машинально поднёс кружку к носу, вслушиваясь в аромат далёких полей. Место, в котором вырос его любимый сорт, сейчас наверняка заливает утренний свет. Сбор давно окончен, и никто не тревожит прекрасную Унь Юй, парящую в небе облаком. С тоскливым вздохом пилигрим сделал глоток, лишь теперь расслышав голос Волчонка.

–…В лаборатории, когда послышался шум. Испугался, в этот гадюшник никто, кроме меня не лезет. Хотел проверить, но следом услышал Шень Юань. Они долго говорили, но больше молчали. Я понял только имя — Алиса.

— Так ты узнал, где её убили, и пришёл на склад? Ты еще глупее, чем может показаться, — недобро нахмурился Ноа, так и не отняв кружки от губ.

— Я узнал только имя, — обнажив зубы, поправил его Волчонок. Разговор этот явно не доставлял никому из них удовольствия. — Имя и больше ничего… Других слов я не разобрал, сколько бы ни пытался.

Замечая, что рассказ пилигрима не очень-то впечатлил и тот спешит провалиться в опостылевшую Волчонку дрёму или блуждание в мыслях, он обозлился пуще прежнего. Опускаясь до предательства любимого человека, Сид надеялся хотя бы на то, что его будут слушать.

Едва занеся руку для отрезвляющей оплеухи, он согнулся пополам от приступа боли. Воздух рвал лёгкие острыми бритвами, не желая насыщать кислородом кровь. Дыхание его всё чаще сипело проглоченным свистком. Стоя в полушаге от того, чтобы поймать приступ гипервентиляции, он взвыл. Рука упала плетью, и только теперь удалось отдышаться и заметить пронзительный взгляд пилигрима. Алое пламя, казалось, выжгло кобальтовую синеву по краям радужки. Всякое желание перечить и сопротивляться вмиг улетучилось, вынуждая его блеять и заикаться:

— Прошу, не выдавай меня. Она точно выставит меня вон! — Пилигрим ясно видел, что даже слова об этом причиняли Волчонку нешуточную боль. — Она возненавидит меня и…

— Глупости, — перебил его Ноа, сделав ещё глоток. Но вместо горячего чая в желудок упала леденящая злость и обида. Никак не желая мириться с тем, что Старая Лиса вновь пустила его желания и стремления коту под хвост, он силой перекладывал мысли в иное русло. Что-то перещёлкнуло, завертелось и в мгновение ока встало на свои места.

— Никто, кроме тебя не ходит? — усмехнувшись, повторил он и, замечая, как подобрался Волчонок Сид, как он сжимает губы, понял, что не прогадал. — Так ты не просто балуешься этой дрянью, ты сам её готовишь. Но зачем?

— Не твоё дело, — попытался было огрызнуться Сид.

Пилигрим подорвался с места, в два шага достиг поникшего Волчонка и без особой бережности сорвал с него всю одежду, оттесняя к стене. Пока он жадно глотал воздух сдавленным горлом, сдирая ногтями лилейную кожу на запястьях едва ли не до кости, Ноа скрупулезно изучал его тело от пальцев ног до кончиков волос. Дело нехитрое, хоть и долгое, а всё же плодотворное: в паху, немного в подмышечной впадине обнаружились чёрные крапинки, едва заметные синие венки. Кожа там была распухшей, раздражённой и плотной.

— Ублюдок, — прохрипел Волчонок, когда пилигрим его наконец отпустил.

Заметить было не так уж просто — в ореоле тёмных курчавых волос на смуглой коже. Униженный, обнажённый Волчонок медленно сполз по стене, подбирая ноги к груди, тихо покачивался и что-то невнятно бормотал. Ноа пришлось присесть на корточки и склониться, чтобы услышать, как он повторяет одни и те же слова, словно мантру.

— Теперь все кончено. Она возненавидит меня…

— Мастер Шень — заклинатель, — отступил с распросами Ноа, позволив ему прийти в себя. — В ней нет ни любви, ни ненависти. Только покой и чистота, а прочее — иллюзия и только. Её ли, или твоя — решайте сами.

— Она узнает, — всхлипнул Сид, продолжая незаметно укачивать себя, надеясь успокоиться. Но горячие слёзы непослушно набирались в уголках глаз. Неумелые утешения пилигрима разбивались о тяжелые удары сердца, таяли на фоне гудящей в голове крови.

По залу пролетел шумный выдох. Ноа поднялся с места и, скрывшись в спальне, вернулся с одеялом. Накинул его на дрожащие плечи Сида.

— Я помогу, — шепнул он убедительно, утешая не то себя, не то всё же бьющегося в панике Сида.

Тот вскинулся, одним рывком притягивая к себе пилигрима, на миг потерявшего равновесие. Ноа только и успел, что выкинуть руки перед собой, чтобы ненароком не пришибить глупого Волчонка.